Акеми и Баджи

Глава 4. Провожатый Так начались их вечера вдвоём. Это не было договорённостью — скорее, естественным ходом вещей. Как река течёт к морю, как птицы улетают на юг, как распускаются цветы по весне — так и они начали проводить время вместе, не сговариваясь, не назначая встреч, просто подчиняясь какому-то внутреннему ритму. После уроков Акеми шла в танцевальный зал. Она приносила с собой сменную одежду в старой спортивной сумке с логотипом её прежней балетной студии — выцветшим, но всё ещё различимым. В углу зала, за пыльной ширмой, она переодевалась в чёрный гимнастический купальник и лосины, собирала волосы в тугой пучок, надевала балетки — мягкие, разношенные, с потёртой подошвой. Включала музыку на телефоне — Чайковского, Сен-Санса, Минкуса, иногда что-то современное, адаптированное для балета. И начинала танцевать. Баджи приходил не сразу. Обычно он задерживался в классе — то учитель математики требовал переписать контрольную, то классный руководитель хотел обсудить его поведение, то просто Рюсей задерживал каким-нибудь философским разговором. Но каждый раз, освободившись, он направлялся не домой и не в гараж, а к старому спортивному корпусу. Он заходил тихо, стараясь не скрипеть дверью. Садился в углу на старый стул с продавленным сиденьем — тот самый, на котором, судя по слою пыли, никто не сидел лет десять. Или прямо на пол, прислонившись спиной к стене, вытянув длинные ноги и скрестив руки на груди. И просто смотрел. Он ничего не говорил. Не перебивал. Не комментировал. Не отвлекал её вопросами или замечаниями. Просто сидел и смотрел, как она танцует. И в этом молчании было больше слов, чем в любых разговорах. Сначала Акеми смущалась. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, пристальный, изучающий — и поначалу это мешало сосредоточиться. Она сбивалась с ритма, забывала движения, путалась в простейших связках. Ей казалось, что он оценивает её, судит, сравнивает с кем-то. Она даже пару раз просила его уйти — и он уходил без возражений, просто кивал и исчезал за дверью. Но на следующий день возвращался. И постепенно она привыкла. Его присутствие перестало быть отвлекающим фактором и стало чем-то вроде фона — необходимого, как музыка, как зеркало, как сам зал. Она ловила себя на том, что танцует лучше, когда он рядом. Что её прыжки становятся выше, вращения — точнее, а движения — выразительнее. Словно его взгляд придавал ей сил. Словно она танцевала не просто для себя — для него. Иногда к ним присоединялся Рюсей. Он появлялся без предупреждения — просто возникал в дверях, как призрак, и садился рядом с Баджи. В руках у него всегда была книга — что-нибудь из европейской классики в потрёпанной обложке: Достоевский, Кафка, Камю. Он открывал её, но Акеми подозревала, что читает он не слишком внимательно. Время от времени его тёмные глаза отрывались от страницы и следили за её движениями — не с восхищением, как у Баджи, а с холодным, аналитическим интересом. Как учёный наблюдает за редким видом бабочек. — Ты делаешь ошибку в четвёртом пируэте, — заметил он однажды, даже не подняв головы от книги. — Левая нога уходит на полсантиметра в сторону. Попробуй держать центр тяжести чуть ниже. Акеми замерла на полуобороте и удивлённо уставилась на него. — Ты разбираешься в балете? — Нет, — он перевернул страницу. — Но я разбираюсь в геометрии движений. Балет — это физика и анатомия, облечённые в эстетику. Всё можно просчитать. — Ты невозможен, — фыркнул Баджи, но без злости. — Я реалист, — поправил Рюсей. — А ты просто пялишься на неё, как влюблённый щенок. Кстати, у тебя слюна капает. — Заткнись! Акеми рассмеялась. Эти двое были такими разными — огонь и лёд, хаос и порядок, инстинкт и разум. Но в их перепалках чувствовалась глубокая, проверенная временем дружба. И она была рада, что стала частью этого странного дуэта. Но чаще Баджи был один. И Акеми это нравилось больше. После репетиций он провожал её домой. Это тоже стало ритуалом — таким же незыблемым, как её утренняя разминка или его вечерняя работа в гараже. Они выходили из школы вместе, когда солнце уже клонилось к закату, и шли через вечерний Токио. Их маршрут никогда не был прямым. Баджи вёл её незнакомыми переулками, срезал путь через парки, показывал скрытые от посторонних глаз уголки города, которые знал только он. Они проходили мимо старых храмов, спрятанных между небоскрёбами. Мимо маленьких кафе, где подавали лучший в районе рамэн. Мимо граффити на стенах, которые рисовали знакомые Баджи уличные художники. Мимо гаража, где стоял его недостроенный мотоцикл — он показал ей его однажды, гордый, как ребёнок, хвастающийся игрушкой. — Вот этот красавец, — сказал он, похлопывая по ржавому баку. — «Кавасаки» восемьдесят седьмого года. Двести пятьдесят кубов. Сейчас он, конечно, больше похож на груду металлолома. Но когда я его доделаю — он будет летать. — Ты сам его чинишь? — Акеми с интересом разглядывала россыпь деталей на верстаке. Она ничего не понимала в мотоциклах — для неё все эти шестерёнки, болты и провода были китайской грамотой. Но ей нравилось смотреть, как Баджи преображается, говоря о своём увлечении. Его глаза загорались, голос становился живее, руки начинали жестикулировать. — Ага. Тут работы ещё на пару месяцев, но я справлюсь. Двигатель уже почти готов, осталось карбюратор настроить и тормоза поменять. Хочешь посмотреть? Он показал ей, как работает сцепление, объяснил разницу между двухтактным и четырёхтактным двигателем, дал подержать гаечный ключ. Акеми слушала внимательно, хотя понимала едва ли половину. Ей нравился его энтузиазм. Нравилось, как он улыбается, рассказывая о своих железках. Нравилось, что он делится с ней этой частью своей жизни. Они говорили обо всём на свете. Акеми рассказывала о балете — о том, как в четыре года мама впервые привела её в студию, и она сразу влюбилась в запах канифоли и звук фортепиано. О своём первом выступлении — она танцевала маленькую фею в «Спящей красавице» и так волновалась, что чуть не упала в оркестровую яму. О строгой преподавательнице, которая кричала на неё за каждую ошибку, но научила держать спину лучше всех в классе. О том, как больно танцевать на пуантах первые несколько лет — пальцы стираются в кровь, ногти чернеют, но ты продолжаешь, потому что не можешь иначе. Баджи слушал, засунув руки в карманы, и иногда вставлял комментарии — неожиданно меткие, заставлявшие её смеяться. — То есть ты добровольно мучаешь себя, стоишь на кончиках пальцев, стираешь ноги в кровь — и называешь это искусством? По-моему, это похоже на пытку. — Это и есть пытка, — соглашалась она. — Но прекрасная пытка. Когда ты на сцене, и музыка наполняет тебя целиком, и ты забываешь о боли — это стоит всего. — Похоже на драку, — задумчиво сказал он. — Когда ты в бою, ты тоже не чувствуешь боли. Только адреналин и движение. И это… пьянит. — Ты скучаешь по дракам? — тихо спросила она. Он помолчал, обдумывая ответ. — По самим дракам — нет. По чувству, которое они давали — да. По тому, что ты живой, что кровь бежит по венам, что каждый удар может стать последним. Но теперь у меня есть другое. Мотоцикл. Гараж. Ты. — Я? — она удивлённо подняла брови. — Ты, — он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Когда я с тобой, я тоже чувствую себя живым. Но по-другому. Не так, как в драке. Лучше. Он рассказывал о себе — осторожно, кусками, словно боясь открыться полностью, но всё же открываясь. О матери, Рёко, которая работала медсестрой в ночные смены и тянула его одна с тех пор, как отец ушёл из семьи, когда Баджи было шесть. О том, как он рос на улицах, дрался с мальчишками из соседних районов, искал, куда приложить свою злость на весь мир. О том, как в двенадцать лет встретил Майки — странного пацана с белыми волосами и сонными глазами, который предложил ему вступить в банду. — Он сказал: «Ты сильный, но тупой. Из тебя выйдет толк, если направить силу в нужное русло». Я сначала хотел ему врезать за «тупого». А потом понял — он прав. Я был злым и бестолковым. А Майки дал мне цель. Дал мне семью. — «Токийская Свастика», — прошептала Акеми. Она слышала это название раньше — от одноклассников, из новостей, из слухов, которые ходили по городу. — Да. Мы не были обычной бандой. Мы защищали слабых. Наказывали тех, кто обижал наших. Дрались с другими группировками за территорию. Это было… как вторая жизнь. Параллельная школа, только вместо оценок — шрамы, а вместо учителей — старшие товарищи. Он рассказал о Дракене — гиганте с татуировкой дракона на виске, который был правой рукой Майки и заменял Баджи старшего брата. О Мицуе — красавчике с модельной внешностью, который мог заговорить врага до смерти и уладить конфликт без драки. О Казуторе — дерзком и безбашенном, всегда готовом влезть в самое пекло. О Чифую — добром парне с кошачьей одержимостью, который был капитаном первого отряда и лучшим советчиком в сердечных делах, хотя сам ни разу не был в отношениях. — Чифую? — переспросила Акеми, когда услышала это имя. — Тот самый, который назвал кота в твою честь? — Ага, — Баджи закатил глаза. — У него два кота: Кейске и Майки. Рыжий и серый. И он утверждает, что они похожи на нас характерами. Кейске орёт по ночам и царапается, Майки лезет куда не просят и требует еду в три часа ночи. Акеми расхохоталась. — Это очень похоже на то, что я слышала о вас. — Это клевета! — возмутился Баджи, но в его глазах плясали смешинки. — Я не ору по ночам. Только иногда. И царапаюсь исключительно в целях самообороны. Он рассказал о Рюсее — бывшем враге, который стал лучшим другом. О том, как они дрались насмерть на заброшенном складе, как ломали друг другу кости, как ненавидели друг друга всеми фибрами души. И о том, как потом, после вмешательства Такемичи, они сели и поговорили — впервые за всё время. И поняли, что на самом деле они очень похожи. Два одиноких волка, которые нашли стаю. — А что случилось потом? — спросила Акеми. — Почему банда распалась? Баджи помрачнел. Он долго молчал, прежде чем ответить. — Это долгая история. Связанная с одним парнем — Такемичи Ханагаки. Он… он из будущего. Звучит как бред, да? — он усмехнулся, увидев её ошарашенное лицо. — Но это правда. Он прыгал через время, чтобы спасти нас. Меня. Майки. Дракена. Всех. Если бы не он, я был бы мёртв. Лежал бы на холодном асфальте с дырой в боку. Акеми взяла его за руку — впервые, сама, без предлога. Просто взяла и сжала. Его ладонь была большой, горячей, с мозолями от гаечного ключа и старыми шрамами на костяшках. — Я рада, что ты жив, — сказала она тихо. — Что ты здесь. Со мной. Он не ответил. Просто сжал её пальцы в ответ, и они пошли дальше, держась за руки. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. Так началась новая часть их отношений — без признаний, без громких слов, но с каждым днём всё глубже и крепче. Они всё ещё не говорили о любви. Но она уже была здесь — между ними, вокруг них, в каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждом вечере, проведённом вместе. Однажды, когда они сидели на набережной и смотрели, как солнце садится за горизонт, Акеми спросила: — Кейске, а каким ты был до того, как встретил меня? Он задумался. — Злым, — сказал он наконец. — Очень злым. На весь мир. На отца, который бросил нас. На мать, которая вечно пропадала на работе. На себя — за то, что недостаточно силён, чтобы всё изменить. — А сейчас? — Сейчас — по-другому. Я всё ещё иногда злюсь. Но меньше. Гораздо меньше. Потому что есть ты. Ты… как свет. Как будто кто-то включил лампу в тёмной комнате, и вдруг стало видно, что вокруг не только мрак. У Акеми защипало в глазах. Она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. — Ты тоже для меня свет, — сказала она. — Когда я переехала, мне казалось, что всё кончено. Что я потеряла всё — друзей, студию, будущее. А потом появился ты. И всё изменилось. Они сидели так до темноты, прижавшись друг к другу, и молчали. Им не нужны были слова. Всё уже было сказано. --- Глава 5. Первый поцелуй Случилось это спустя две недели после того, как Баджи начал приходить в танцевальный зал. Был тёплый майский вечер, один из тех, когда воздух напоён ароматом цветущих деревьев, а небо на закате окрашивается в невероятные оттенки розового, оранжевого и фиолетового. Рюсей в тот день ушёл раньше — сказал, что у него дела в городе, но, скорее всего, просто хотел оставить их вдвоём. Он был тактичным, когда хотел. Баджи и Акеми сидели на крыше старого спортивного корпуса — места, которое он показал ей на прошлой неделе. Попасть туда было непросто: нужно было подняться по пожарной лестнице, перелезть через небольшой парапет и пройти по узкому карнизу. Акеми, с её балетной координацией, справилась легко, хотя и повизгивала от страха. Баджи страховал её, держа за руку, и его сердце колотилось быстрее, чем когда он сам шёл по карнизу. — Ты специально меня сюда затащил, чтобы я упала? — спросила она, когда они наконец уселись на нагретую солнцем крышу. — Если бы ты упала, я бы тебя поймал, — ответил он просто. — Я всегда буду тебя ловить. С крыши открывался потрясающий вид. Весь район был как на ладони: ряды домов, уходящие к горизонту, зелень парков, серебристая лента реки вдалеке, небоскрёбы Сибуи, сияющие в лучах заката. Где-то внизу шумели машины, играла музыка из открытого окна, смеялись дети на площадке. А здесь, наверху, было тихо и спокойно, как в другом мире. — Здесь красиво, — сказала Акеми, обхватывая колени руками. — Как ты нашёл это место? — Случайно. Когда был в младшей школе, мы с Рюсеем лазили по всей округе. Искали места, где можно спрятаться от всех. Это стало нашим убежищем. Я приходил сюда, когда было плохо. Когда хотелось всё бросить. Смотрел на город и думал: где-то там, внизу, есть люди, которым ещё хуже, чем мне. И это помогало. — А сейчас тебе плохо? — она повернулась к нему. В сумерках его лицо казалось высеченным из камня — острые линии скул, твёрдый подбородок, тени под глазами. — Сейчас — нет, — он повернулся к ней, и их лица оказались совсем близко. — Сейчас мне хорошо. С тобой всегда хорошо. Их глаза встретились. В его взгляде было что-то новое — не просто любопытство или симпатия, а глубокое, почти болезненное чувство. Он смотрел на неё так, будто она была самым драгоценным, что он когда-либо видел. — Акеми, — прошептал он. — Я… — Что? — Можно тебя поцеловать? Это было так неожиданно — он, всегда грубый и прямой, спрашивал разрешения. Его голос дрогнул на последнем слове. Акеми почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Да, — выдохнула она. И он поцеловал её. Их первый поцелуй не был нежным или робким, как пишут в романах. Он был жадным, отчаянным, словно Баджи боялся, что она исчезнет, если он не будет держать её крепко. Его губы впились в её с силой, которая граничила с грубостью. Одна его рука легла на её талию, притягивая ближе, так что она почувствовала твёрдость его груди. Другая рука зарылась в её волосы, чуть оттягивая голову назад, чтобы углубить поцелуй. Она ответила — сначала неуверенно, а потом всё более страстно. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в его жёстких волосах, притягивая ближе. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми от обветривания, и они пахли мятной жвачкой и чем-то ещё — его собственным, неповторимым запахом. Их языки встретились — сначала робко, а затем всё смелее, сплетаясь в древнем, как мир, танце. Это был поцелуй-спор, поцелуй-признание, поцелуй-обещание. Он длился целую вечность — или, может быть, всего несколько секунд. Время перестало существовать. Был только он. Только она. Только это прикосновение губ, которое говорило больше, чем любые слова. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Его лоб прижался к её лбу. Глаза, потемневшие от желания, смотрели прямо в её, и в них плескалось столько эмоций, что у Акеми перехватило дыхание. — Моя, — выдохнул он не терпящим возражений тоном. — Слышишь? Только моя. Я никому тебя не отдам. — Я и не хочу ни к кому другому, — прошептала она, и это было самой чистой правдой в её жизни. Он снова поцеловал её — на этот раз мягче, нежнее, словно извиняясь за первую грубость. Его губы скользнули по её губам легко, как пёрышко, задержались в уголке рта, переместились на щёку, на подбородок, на шею. Акеми вздрогнула, когда его губы коснулись чувствительного места за ухом, и из её горла вырвался тихий стон. — Тебе нравится? — прошептал он, и она почувствовала его улыбку кожей. — Да… — выдохнула она. — Не останавливайся. Он не остановился. Его губы продолжали исследовать её шею, плечи, ключицы — везде, куда могли дотянуться. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом. Каждый поцелуй был как обещание — пока ещё невысказанное, но уже понятное им обоим. Они просидели на крыше до темноты, целуясь и разговаривая. О чём — она потом не могла вспомнить. О чём-то важном и неважном одновременно. О звёздах, которые зажигались над головой. О будущем, которое теперь казалось возможным. О них. Когда они наконец спустились с крыши и пошли домой, держась за руки, Акеми чувствовала себя так, будто заново родилась. Что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что нельзя было отменить или забыть. У дверей её дома Баджи остановился. Он держал её за руку и, казалось, не хотел отпускать. — Завтра увидимся? — спросил он. — Конечно. — Я заеду за тобой утром. В школу вместе пойдём. — Хорошо. Он помедлил, а потом наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти целомудренно, но с такой нежностью, что у неё на глаза навернулись слёзы. — Спокойной ночи, Акеми. — Спокойной ночи, Кейске. Она зашла в дом, прислонилась к закрытой двери и улыбнулась — глупой, счастливой улыбкой, которая не сходила с лица до самого сна. В ту ночь она заснула, думая о нём. И проснулась с мыслью о нём же. Что-то начиналось. Что-то большое. Что-то, что изменит всю её жизнь. --- Глава 6. Семья Ито Прошёл месяц. Май плавно перетёк в июнь. Сакура отцвела, уступив место сочной зелени. Воздух прогрелся, и Токио готовился к долгому, жаркому лету. Отношения Баджи и Акеми больше не были тайной — они приходили в школу вместе, сидели рядом на переменах, обедали за одним столом. Баджи провожал её на репетиции, ждал после них, и они вместе шли домой. Иногда к ним присоединялся Рюсей, иногда они оставались вдвоём. Но даже когда Сато был рядом, между Баджи и Акеми чувствовалась особая связь — невидимая нить, которая с каждым днём становилась всё крепче. Одноклассники шептались: «Они встречаются? Серьёзно? Баджи и новенькая?» Кто-то завидовал, кто-то восхищался, кто-то делал ставки, как долго это продлится. Но никто не решался комментировать вслух — связываться с Баджи всё ещё никто не хотел. Мама Акеми, госпожа Ито, заметила перемены в дочери. Акеми стала чаще улыбаться, меньше грустить о переезде, охотнее рассказывать о школе. Она перестала запираться в своей комнате по вечерам и снова начала слушать музыку — ту самую, под которую танцевала. А ещё она стала рассеянной — могла замереть посреди разговора, глядя в окно с отсутствующей улыбкой. Госпожа Ито слишком хорошо знала эти симптомы. Её дочь была влюблена. И почти в каждом её рассказе фигурировало имя «Кейске-кун». — Кейске-кун помог мне с математикой. Кейске-кун показал мне отличное кафе рядом со школой. Кейске-кун сказал, что у меня хорошая растяжка. Кейске-кун, Кейске-кун, Кейске-кун… Госпожа Ито была мудрой женщиной. Она понимала: дочь взрослеет, и запрещать ей видеться с мальчиком — значит только подтолкнуть к нему. Но она также слышала слухи о Баджи — бывший хулиган, драки, банда, приводы в полицию. Поэтому она решила: нужно познакомиться лично. Увидеть этого парня своими глазами. Понять, что он за человек и достоин ли её дочери. — Пригласи его на ужин, — сказала она однажды за завтраком, размешивая сахар в чашке с зелёным чаем. — И его друга, Сато-куна, если хочешь. Мы с папой хотим познакомиться. Акеми замерла с палочками для еды в руке. Кусочек омлета упал обратно в тарелку. — Мам… ты серьёзно? Ужин? Здесь? С вами? — А что такого? — госпожа Ито спокойно отпила чай. — Если этот мальчик так важен для тебя, я должна знать, кто он. Папа тоже хочет. Не волнуйся, мы не будем его допрашивать с пристрастием. Просто ужин. — Но он… он не такой, как все, — Акеми замялась. — Он может показаться грубым. Но на самом деле он очень добрый. Просто не показывает этого. — Вот и познакомимся. Заодно посмотрим, как он держится за столом. Умение вести себя в гостях многое говорит о человеке. — Мам! — Что? Я серьёзно. Приглашай. В эту субботу, в шесть. Новость, переданная Баджи после уроков, повергла его в состояние, близкое к панике. Он мерил шагами танцевальный зал, пока Акеми сидела на полу и смотрела на него с весёлым изумлением. — Ужин? С твоими родителями? — он резко развернулся на каблуках. — Ты серьёзно? Твоя мама — преподаватель этикета, а твой отец — бывший бизнесмен! А я кто? Парень, у которого приводов в полицию больше, чем оценок в дневнике! — Бывших приводов, — поправила она. — И не преувеличивай. Ты изменился. Мама это знает. Я ей рассказывала. — Что рассказывала? — он замер. — Что именно? — Что ты защищаешь меня. Что ты добрый. Что ты умный, хотя сам этого не замечаешь. Что у тебя золотые руки и ты можешь починить любой двигатель. Что ты — лучший человек, которого я встречала. Баджи стоял, открыв рот. Он выглядел так, будто его ударили пыльным мешком по голове. — Ты… ты это серьёзно? — Абсолютно, — она поднялась с пола и подошла к нему. — Я не стала бы приглашать тебя на ужин с родителями, если бы не была серьезна. Ты важен для меня, Кейске. Очень важен. И я хочу, чтобы моя семья знала тебя. Настоящего тебя. Он выдохнул и провёл рукой по волосам. — Ладно. Я приду. Но если твой отец вышвырнет меня в окно, это будет на твоей совести. — У нас первый этаж. Не разобьёшься. — Это обнадёживает. ---