Акеми и Баджи

Глава 11. Фестиваль Две недели пролетели как один день. Август вступил в свои права, и Токио погрузился в душное марево, которое висело над городом плотным одеялом, заставляя даже цикад замолкать в самые жаркие часы. Каждый день Баджи и Акеми проводили вместе — он работал в автомастерской до обеда, она занималась в балетной студии, а вечерами они встречались и гуляли до темноты. Родители Акеми уже привыкли к тому, что Баджи стал practically членом семьи, и перестали звонить каждый час. Господин Ито даже начал оставлять для него инструменты в гараже — «вдруг зайдёт, а тут как раз карбюратор нужно подрегулировать». Это было его способом сказать «я тебя принимаю», не произнося слов. И вот, в пятнадцатый день августа, наступил день фестиваля. Баджи стоял перед зеркалом в своей комнате и смотрел на своё отражение с выражением крайнего недовольства. На нём была тёмно-синяя юката с тонким серебристым узором — стилизованные волны и облака, которые, по словам госпожи Ито, символизировали силу и свободу. Пояс-оби был завязан вокруг талии — с этим ему помогла Рёко, которая пришла в восторг от идеи сына идти на фестиваль и настояла на том, чтобы лично проследить за его облачением. — Ты выглядишь как настоящий самурай, — сказала она, поправляя складки на его спине. — Мрачный, но благородный. Как Тосиро Мифунэ в старых фильмах. — Я выгляжу как идиот, — буркнул Баджи. — Я не умею носить юкаты. Она сковывает движения. Я не могу в ней даже нормально руку поднять. — Ты прекрасно выглядишь, — отрезала Рёко. — И перестань ныть. Девушка ждёт. Акеми действительно ждала. Они договорились встретиться у входа в парк, где проходил фестиваль, в шесть вечера. Баджи пришёл на пятнадцать минут раньше — он всегда приходил раньше, когда нервничал, — и теперь стоял у каменных ворот, вертя в руках веточку сакуры, которую сорвал по дороге. Он чувствовал себя неловко в непривычной одежде, несмотря на заверения матери. Слишком много ткани, слишком туго затянут пояс, слишком открытая шея. Ему казалось, что все прохожие смотрят на него и смеются. «Смотрите, сам Баджи, гроза Токио, вырядился как на парад». Он уже почти решил сбежать и переодеться в обычную одежду, когда увидел её. Акеми шла к нему через толпу, и толпа расступалась перед ней, как вода перед носом корабля. Люди оборачивались. Кто-то ахал. Кто-то шептался. Маленькая девочка дёрнула мать за рукав и громко спросила: «Мама, это принцесса?» И Баджи их понимал. Он сам замер, забыв, как дышать. На Акеми была нежно-розовая юката с узором из цветов сакуры — тех самых, что цветут только в апреле, но на этой ткани цвели вечно. Ткань переливалась в свете фонариков, становясь то бледно-розовой, то персиковой, то почти золотой. Широкий пояс-оби цвета фуксии был завязан на спине сложным бантом, который её мама сооружала почти час, постоянно переделывая и подкалывая. Волосы были собраны в высокую причёску, украшенную шпильками с искусственными цветами — маленькими белыми лилиями с жемчужными серединками. Несколько прядей были выпущены, чтобы обрамлять лицо, и они мягко колыхались при каждом шаге. В руках она держала маленький веер — тот самый, который ей подарила бабушка, сказав, что настоящая леди всегда носит с собой веер. Она была похожа на видение из старой сказки. На принцессу эпохи Хэйан, сошедшую со старинного свитка. На героиню аниме, нарисованную лучшим художником. На мечту, которая вдруг стала реальностью. Она подошла к нему — каждое её движение было плавным, грациозным, как в танце, — и остановилась в двух шагах. — Ну как? — спросила она, слегка покраснев. — Слишком вычурно? Мама сказала, что розовый мне идёт, но я не уверена. Может, нужно было выбрать что-то поскромнее? Баджи открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он чувствовал себя полным идиотом, но не мог выдавить ни слова. Все его мысли куда-то испарились, оставив только одну: «Она прекрасна». Она была так красива, что у него заболело в груди — физически, острой, сладкой болью. — Ты… — наконец выдавил он. Голос прозвучал хрипло, как будто он только что пробежал стометровку. — Ты выглядишь как принцесса. Как из сказки. Как… я не знаю. У меня нет слов. Серьёзно. Я забыл все слова, которые знал. — Правда? — она улыбнулась, и от этой улыбки у него подогнулись колени. — А ты выглядишь как самурай. Мрачный, но благородный. Тебе очень идёт тёмно-синий. — Это мама выбирала, — пробормотал он. — Ну, твоя мама. Она купила эту юкату специально для меня. Я не мог отказаться. — Я знаю, — она шагнула ближе и поправила ворот его юкаты, который и так был в порядке. Её пальцы задержались на ткани на мгновение дольше, чем требовалось. — Она сказала, что ты будешь прекрасно выглядеть. И она была права. — Твоя мама — стратег. — Она просто хочет, чтобы ты чувствовал себя частью семьи. — Я чувствую, — сказал он, и это было правдой. — С тобой я везде чувствую себя как дома. Она взяла его под руку, и они вошли в парк. Фестиваль был в самом разгаре. Главная аллея, обсаженная старыми сакурами, была украшена сотнями бумажных фонариков — красных, жёлтых, оранжевых, розовых, — которые свисали с ветвей на тонких шнурках и покачивались на лёгком вечернем ветру. Вдоль аллеи выстроились киоски — десятки, может быть, сотни, — и каждый торговал чем-то своим. Пахло жареной лапшой якисоба, сладкой ватой, карамельными яблоками, жареными кальмарами, корицей, соевым соусом, дымом от жаровен. Где-то играла традиционная музыка — сямисэн и барабаны тайко, — и её ритм смешивался с гулом толпы, смехом детей, выкриками зазывал. — С чего начнём? — спросила Акеми, и её глаза сияли как у ребёнка, который впервые попал в Диснейленд. — Ты эксперт, — ответил Баджи. — Веди. И она повела. Сначала они остановились у киоска с якисоба — жареной лапшой с овощами и мясом, которую готовили прямо на огромной шипящей сковороде. Пожилой продавец в повязке на голове ловко подбрасывал лапшу в воздух, переворачивая её одним движением, и пламя взмывало вверх, вызывая восхищённые вздохи толпы. Акеми захлопала в ладоши, а Баджи, который обычно не впечатлялся такими вещами, вдруг подумал, что это и правда круто. Они взяли одну порцию на двоих, ели из общей картонной коробочки, смеясь и перемазываясь соусом. Акеми пыталась поймать особенно длинную лапшинку и в итоге испачкала подбородок. Баджи вытер его салфеткой, и его пальцы задержались на её коже чуть дольше, чем требовалось. — Ты как ребёнок, — сказал он с нежностью. — Это потому что я счастлива, — ответила она. — А счастливые люди ведут себя как дети. Разве ты не знал? Потом они наткнулись на киоск со сладкой ватой. Огромные розовые облака на палочках, которые таяли во рту, оставляя приторное послевкусие. Акеми купила одно такое облако и теперь шла, отрывая от него маленькие кусочки и кладя их в рот. Кончик её носа испачкался в розовом сахаре. — У тебя нос сладкий, — заметил Баджи. — Где? — она потянулась к лицу, но он перехватил её руку. — Дай я. Он наклонился и поцеловал кончик её носа — легко, невесомо. Сахар был сладким, но её кожа была слаще. Акеми замерла, а потом её щёки залились румянцем, который был ярче, чем её юката. — Кейске! Мы в общественном месте! — И что? Я поцеловал свою девушку. Это не запрещено законом. — Это смущает! — Ты милая, когда смущаешься, — он усмехнулся. — Я буду это делать чаще. — Не смей! — Уже поздно. Ты сама виновата — не надо быть такой красивой. Она пихнула его локтём, но без злости. И он заметил, что она улыбается. Они шли дальше, держась за руки. Встретили киоск с золотыми рыбками — традиционная игра, где нужно выловить рыбку бумажным сачком, который рвётся от малейшего неосторожного движения. Акеми очень старалась — она присела на корточки перед большим тазом с водой, закусила губу от усердия, аккуратно подводила сачок под очередную рыбку. Но сачок рвался раз за разом. Рыбки ускользали. Вода брызгалась. Она проиграла пять сачков подряд и уже готова была сдаться, когда Баджи присел рядом. — Дай я, — сказал он. — Ты умеешь ловить рыбок? — Я умею всё. Он взял сачок — и, конечно, порвал его в первую же секунду. Слишком резкое движение. Слишком много силы. — «Я умею всё», — передразнила Акеми. — Да ты просто мастер. — Это сачок бракованный! — возмутился он. — Конечно, бракованный. Как и предыдущие пять. Они потратили ещё кучу денег, но в итоге так и не поймали ни одной рыбки. Продавец, пожилой японец с добрыми глазами, сжалился над ними и подарил одну — самую маленькую, с золотистой чешуёй, — в пластиковом пакетике с водой. — Это вам, — сказал он, подмигивая. — За упорство. И за любовь. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Это редкость. Акеми покраснела и поблагодарила. Она держала пакетик с рыбкой, как сокровище, и всю оставшуюся дорогу придумывала ей имя. Они перебрали десяток вариантов: Золотинка, Пузырик, Сакура (потому что рыбка была поймана в день фестиваля сакуры), Сюрикен (предложение Баджи), Принцесса (предложение Акеми, которое Баджи высмеял), Чифую-младший (потому что у Чифую было два кота, и рыбка могла бы стать третьим питомцем). В итоге сошлись на имени Хикари — «свет». — Потому что она принесла нам удачу, — пояснила Акеми. — И потому что ты — мой свет, — тихо добавил Баджи, глядя не на рыбку, а на неё. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом, и её сердце пропустило удар. Дальше был киоск с масками — традиционные маски лис, демонов, духов. Акеми выбрала маску белой лисицы с красными узорами, Баджи — маску красного демона с золотыми рогами. Они надели их и сделали селфи, которое Баджи потом поставил на заставку телефона — вместо старой фотографии мотоцикла. — Ты серьёзно? — спросила Акеми, когда он показал ей экран. — Теперь каждый раз, когда будешь смотреть на телефон, будешь видеть нас в этих дурацких масках? — Это не дурацкие маски, — возразил он. — Это произведение искусства. Кроме того, ты здесь очень милая. Даже с лисьей мордой. — Ты невыносим. — Но ты меня любишь. — К сожалению. — Эй! — Шучу. К счастью. Они наткнулись на тир — длинный прилавок, заставленный игрушечными ружьями и рядами мишеней: плюшевые медведи, брелоки, маленькие куклы, модели машинок. Акеми потратила все свои деньги, пытаясь сбить большого плюшевого медведя с бантом на шее, но ей не везло. Пули летели мимо. Ружьё было кривым. Мишень, казалось, издевалась над ней. — У меня руки не из того места, — вздохнула она, готовая сдаться. — Дай я, — Баджи взял ружьё, прицелился. Его поза изменилась — плечи расправились, взгляд стал сосредоточенным. Выстрел. Мимо. Второй. Мимо. Третий. Мимо. — Ого, — Акеми скрестила руки. — «Я умею всё», говоришь? — Это ружьё кривое! — возмутился он. — Прицел сбит! Я точно тебе говорю — тут механика нарушена. Прицельная планка смещена на полградуса. — Конечно. И сачок был бракованный. И лапша была неправильная. — Ты мне не веришь?! — Ни капли. Он потратил почти все свои деньги — купюру за купюрой, монету за монетой, — но в итоге сбил-таки медведя. Не того большого, а маленького, размером с ладонь, с крошечным красным бантом на шее. Но Акеми приняла его так, будто это была самая дорогая вещь в мире. — Спасибо, — она прижала медвежонка к груди. — Я назову его Кейске-младший. — Что? Нет. — Да. Он такой же упрямый и вредный. — Я не упрямый! — Ты только что потратил три тысячи йен на игрушечного медведя, чтобы доказать, что ты можешь попасть в мишень. — Это вопрос принципа! — Вот именно. Упрямый. — Она поцеловала его в щёку. — Но я всё равно тебя люблю. Когда стемнело — по-настоящему стемнело, так, что фонарики стали единственным источником света, — они нашли скамейку на холме, с которой открывался вид на весь парк. Это место было чуть в стороне от главной аллеи, за старым храмом, и здесь было почти безлюдно. Только они, старая сакура над головой да звёзды, проступающие на тёмнеющем небе. Внизу, у подножия холма, зажигались фонарики — сотни, тысячи фонариков, которые превращали парк в море огней. Играла музыка — теперь уже медленная, лирическая, кто-то играл на флейте. Где-то смеялись дети. Где-то запускали первые фейерверки — маленькие, пробные, которые взлетали над деревьями и рассыпались золотыми искрами. Акеми положила голову на плечо Баджи. Он обнял её одной рукой, притягивая ближе. Медвежонок Кейске-младший сидел у неё на коленях. Рыбка Хикари в пакетике стояла рядом на скамейке. Маски они сдвинули на затылок. — Это лучший вечер в моей жизни, — сказала она тихо. Так тихо, что он едва расслышал. — Правда? — Правда. Спасибо, что пошёл со мной. Я знаю, ты не любишь толпу. И юкаты. И фестивали. И сладкую вату. — Я люблю тебя, — ответил он. — А всё остальное — не важно. Ради тебя я готов на всё. Даже на фестиваль. Даже на юкату. Даже на сладкую вату. — Даже на сладкую вату? — она приподняла голову и посмотрела на него. — Это серьёзная жертва. — Я серьёзен как никогда. Она рассмеялась и снова положила голову ему на плечо. Начался фейерверк. Первый залп взлетел в небо и рассыпался золотыми искрами. За ним — второй, красный. Третий, зелёный. Четвёртый, синий. Небо расцветало огнями — красными, золотыми, зелёными, фиолетовыми, серебряными, — и каждый залп отдавался эхом в груди. Грохот фейерверков смешивался с музыкой, с шумом толпы, с биением сердца. И в этом грохоте было что-то магическое — как будто сама вселенная праздновала их любовь. — Смотри, — прошептала Акеми, указывая на небо. — Этот похож на лилию. — А этот — на дракона, — отозвался Баджи. — Ты везде видишь драконов. — Потому что они крутые. Она рассмеялась, и её смех смешался с грохотом фейерверков. Когда небо озарилось особенно ярким, многоцветным залпом — красный, золотой и фиолетовый одновременно, — Акеми подняла голову и посмотрела на Баджи. Его лицо было освещено вспышками, и в этом свете он казался высеченным из мрамора — острые скулы, твёрдый подбородок, блестящие глаза. — Поцелуй меня, — попросила она. Он не заставил просить дважды. Наклонился и накрыл её губы своими. Поцелуй был нежным, осторожным — они были в общественном месте, и кто-то мог увидеть. Но даже в этом лёгком касании было столько любви, что у Акеми закружилась голова. Его губы были тёплыми и мягкими, и они пахли сладкой ватой и чуть-чуть — порохом от фейерверков. Его рука легла на её затылок, придерживая, не давая отстраниться. Фейерверки всё гремели, но они их уже не слышали. Для них существовал только этот поцелуй — медленный, глубокий, полный обещания. Когда они наконец оторвались друг от друга, небо над ними окрасилось финальным, самым ярким залпом — золотым дождём, который медленно гас, уступая место темноте. Фейерверк закончился. Толпа внизу начала аплодировать. — Я хочу, чтобы так было всегда, — прошептала Акеми. — Ты и я. Вместе. — Так и будет, — ответил Баджи. — Я обещаю. — Ты не можешь обещать «всегда». — Могу. Потому что я не представляю жизни без тебя. И никогда не представлял. С того самого дня, как ты вошла в класс. Они сидели на скамейке ещё долго, обнявшись, и смотрели, как гаснут огни фестиваля. Киоски закрывались один за другим. Музыка стихала. Люди расходились по домам, унося с собой усталых детей, плюшевые игрушки, пакетики с золотыми рыбками. Где-то вдалеке, на реке, запускали фонарики — бумажные, светящиеся, они поднимались в небо и плыли по течению, унося с собой желания. Акеми смотрела на них и загадала желание — то же самое, что и всегда. «Пусть мы всегда будем вместе». — О чём ты думаешь? — спросил Баджи. — О фонариках. Говорят, если запустить фонарик и загадать желание, оно сбудется. — Ты веришь в это? — Да. А ты нет? — Раньше не верил, — он помолчал. — Но теперь, наверное, верю. Потому что моё желание уже сбылось. — Какое? — Ты, — он посмотрел на неё. — Ты — моё желание. И оно сбылось. Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не грустные — счастливые. — Ты стал ужасно романтичным, знаешь? — прошептала она. — Это ты на меня так влияешь, — он усмехнулся. — Раньше я был нормальным. А теперь говорю всякие сопливые вещи. — Мне нравятся твои сопливые вещи. — Тогда ладно. Буду продолжать. Они спустились с холма, держась за руки. Фестиваль почти закончился — осталось лишь несколько киосков, которые сворачивали свои палатки. Пахло дымом от погасших жаровен, мокрым асфальтом (где-то, видимо, пролили воду), сладкой ватой. На дорожках валялись обрывки фантиков, сломанные сачки для рыбок, обронённые кем-то маски. У выхода из парка их ждал сюрприз. Чифую, который тоже был на фестивале (он пришёл в компании своих котов, посаженных в специальную переноску на колёсиках), заметил их и радостно замахал рукой. — Баджи! Акеми-тян! — закричал он через всю аллею. — Вы тоже здесь! Какое совпадение! Посмотрите, кого я привёл! Коты — рыжий Кейске и серый Майки — сидели в переноске с выражением крайнего недовольства на мордах. На них были крошечные юкаты — красная на Кейске, синяя на Майки, — сшитые, видимо, самим Чифую. — Ты надел на котов юкаты, — медленно произнёс Баджи, и в его голосе смешались ужас и восхищение. — Ты реально надел на котов юкаты. — Это традиция! — гордо ответил Чифую. — На фестиваль все должны быть в юкатах. Даже коты. Правда, Майки пытался её снять и порвал рукав, но я зашил. — Ты сумасшедший. — Я творческий. Это разные вещи. Акеми присела на корточки и погладила рыжего Кейске через решётку. Кот недовольно мяукнул, но позволил. — Вы очень милые, — сказала она котам. — Особенно в юкатах. — Слышишь, Баджи? — просиял Чифую. — Твоя девушка понимает моду. В отличие от тебя. — Моя девушка слишком добра, чтобы сказать правду, — отозвался Баджи. — А правда в том, что ты сводишь своих котов с ума. — Коты должны страдать за искусство. Это мой девиз. Они попрощались с Чифую, который отправился домой — «котам пора спать, у них режим», — и пошли к выходу. У ворот их ждал ещё один знакомый. Рюсей стоял, прислонившись к каменному столбу, и читал книгу. На нём была тёмно-серая юката с узором из бамбука, сидевшая на нём так же безупречно, как и всё остальное. Увидев их, он захлопнул книгу. — Явились, — констатировал он. — Я уж думал, вы там до утра просидите. — Ты ждал нас? — удивился Баджи. — Зачем? — Чифую сказал, что вы здесь. Я решил, что вам может понадобиться кто-то адекватный на фоне всеобщего безумия. — И ты пришёл нас спасать? От фестиваля? — От Чифую в основном, — Рюсей чуть заметно усмехнулся. — Он надел на котов юкаты. Ему нужна помощь. Акеми рассмеялась. — Сато-кун, ты на самом деле заботливый. Просто не показываешь этого. — Я не заботливый, — сухо ответил Рюсей. — Я рациональный. Кто-то должен присматривать за этой паствой. Кстати, — он кивнул на медвежонка в руках Акеми, — милая игрушка. Баджи потратил на неё всю свою зарплату, да? — Откуда ты знаешь?! — Я знаю тебя десять лет. Ты не успокоишься, пока не докажешь свою правоту. Даже если это касается игрушечного ружья и плюшевого медведя. — Ты следил за нами?! — Нет, просто мимо проходил. И видел, как ты пятый раз подряд промахиваешься. Баджи зарычал, а Акеми и Рюсей обменялись понимающими взглядами. Им обоим нравилось подшучивать над ним. Они втроём вышли из парка. Рюсей попрощался на перекрёстке — ему нужно было в другую сторону, — и растворился в темноте с той же бесшумной грацией, с какой всегда появлялся. Баджи проводил Акеми до самого дома. Они стояли у дверей её квартиры, не желая расставаться. Ночной воздух был прохладным, пахло фейерверками и близкой осенью. Где-то лаяла собака. Где-то шумела трасса. — Спасибо за этот вечер, — сказала она. — Я не забуду его никогда. — Я тоже, — он держал её за руку и не хотел отпускать. — Спасибо, что заставила меня надеть юкату. И пойти на фестиваль. И есть сладкую вату. И ловить рыбок. И стрелять в тире. — Ты сам согласился! — Потому что я люблю тебя. А ты умеешь убеждать. — Это семейное, — она улыбнулась. — Моя мама такая же. — Я заметил. Страшная женщина. — Она тебя обожает. — Я знаю. Это взаимно. Они поцеловались — долгим, нежным поцелуем, который говорил больше, чем слова. Когда они наконец оторвались друг от друга, Акеми прошептала: — Спокойной ночи, Кейске. — Спокойной ночи, Акеми. — Увидимся завтра? — Конечно. Я заеду утром. В школу вместе поедем. — Договорились. Она скрылась за дверью, а он ещё долго стоял у подъезда, глядя на её окна. Свет в её комнате зажёгся — она была дома. В безопасности. Счастливая. Он пошёл к своему мопеду, всё ещё улыбаясь. Фестиваль закончился. Но их история только начиналась. ---