Акеми и Баджи

Глава 10. Утро Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стенах золотые полосы. Утренний свет был мягким, почти невесомым — он скользил по постерам мотоциклов, по гантелям в углу, по скомканным простыням, которые свесились с кровати и лежали на полу бесформенной кучей. В комнате пахло ими — их телами, их близостью, их любовью. И ещё лавандой от стирального порошка, и чуть-чуть — мятной жвачкой, и едва уловимым ароматом кокосового шампуня. Акеми проснулась первой. Это произошло медленно, нежно — как всплывают на поверхность воды из глубины. Сначала она почувствовала тепло. Ей было тепло и уютно, как никогда в жизни. Потом — тяжесть. Что-то тяжёлое и тёплое лежало на её талии, прижимая её к матрасу. Потом — звук. Ровное, глубокое дыхание где-то совсем рядом, прямо над ухом. Она открыла глаза. Первое, что она увидела — гирлянду на стене. Она всё ещё горела — маленькие жёлтые огоньки, которые они забыли выключить ночью. При дневном свете они казались блёклыми, почти незаметными, но всё равно создавали ощущение праздника. Второе, что она увидела — его лицо. Баджи спал рядом, уткнувшись лицом в подушку. Во сне он выглядел моложе — исчезла вечная складка между бровей, разгладились острые линии скул, приоткрытые губы казались по-детски беззащитными. Его чёрные волосы растрепались, светлая прядь упала на лоб, закрывая один глаз. Одна рука лежала на её талии — та самая тяжесть, которую она почувствовала, — вторая была закинута за голову, открывая взгляду подмышку и край грудной мышцы. Он был красив. Даже сейчас, во сне, с приоткрытым ртом и слегка посапывая, он был самым красивым человеком, которого она когда-либо видела. Не той глянцевой, модельной красотой, которой обладал Мицуя. А другой — дикой, опасной, настоящей. Красотой хищника, который доверяет только тебе. Она лежала неподвижно, боясь разбудить его, и просто смотрела. На его длинные ресницы — она раньше не замечала, какие они густые. На шрам над левой бровью — маленький, почти незаметный, но она знала его историю: упал с мотоцикла в двенадцать лет, когда только учился кататься. На его губы — чуть обветренные, но такие мягкие вчера, когда они целовались. На его плечи — широкие, с рельефными мышцами, которые сейчас были расслаблены. Она вспомнила вчерашнюю ночь и почувствовала, как тепло разливается по телу. Не стыд — нет, стыда не было. Было что-то другое. Удовлетворение. Счастье. Чувство правильности. Как будто всё в её жизни наконец встало на свои места. Она осторожно, чтобы не потревожить его, провела кончиками пальцев по его щеке — по линии скулы, вниз к подбородку, где темнела лёгкая щетина. Он не побрился вчера, и теперь на подбородке и над верхней губой пробивалась тёмная тень, которая делала его старше и мужественнее. Баджи пошевелился. Его ресницы дрогнули. Брови сошлись на переносице — на мгновение, — а потом разгладились. Он открыл глаза. Сначала его взгляд был мутным, не сфокусированным — взгляд человека, который только что вынырнул из глубокого сна. Он моргнул раз, другой. А потом увидел её. И улыбнулся. Это была та самая улыбка — тёплая, настоящая, без насмешки и сарказма. Улыбка, которую видели только самые близкие. Улыбка, от которой у неё каждый раз замирало сердце. — Доброе утро, — прошептал он. Голос был хриплым со сна, низким, с лёгкой сипотцой. — Доброе утро, — ответила она. — Ты настоящая? — он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. — Или мне это всё ещё снится? — Настоящая, — она повернула голову и поцеловала его ладонь. — Самая настоящая. — Хорошо, — он выдохнул с облегчением. — А то я боялся проснуться и обнаружить, что тебя нет. Что ты ушла ночью. Что всё это — сон. — Я бы никогда не ушла, не попрощавшись, — она придвинулась ближе и уткнулась носом в его плечо. От него пахло сном, теплом и чем-то ещё — их общим запахом, который образовался за ночь. — И я бы никогда не ушла просто так. Ты для меня слишком важен. — Ты для меня тоже, — он обнял её обеими руками, притягивая к себе. Она почувствовала, как он вдыхает запах её волос — глубоко, медленно, словно пытаясь запомнить. — Ты пахнешь кокосом. И ещё чем-то… нами. — Это, наверное, странно. — Нет. Это прекрасно. Они лежали молча, просто обнимаясь. Утреннее солнце поднималось всё выше, заливая комнату светом. Где-то на улице чирикали воробьи — громко, настойчиво, как будто спорили о чём-то важном. Шумели первые машины — город просыпался. В соседней квартире хлопнула дверь, послышались шаги на лестнице. Начинался обычный токийский день. Но здесь, в этой комнате, время словно остановилось. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он через некоторое время. Его рука лениво гладила её спину, выписывая круги между лопатками. — Я не сделал тебе больно? — Нет, — она улыбнулась. — Было немного больно в самом начале, но это быстро прошло. А потом… было хорошо. Очень хорошо. — Правда? — в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с гордостью. — Правда. Ты был нежным. И внимательным. И… — она чуть покраснела, — мне очень понравилось. — Мне тоже, — он усмехнулся, но тут же стал серьёзным. — Акеми. Я хочу, чтобы ты знала: то, что случилось ночью, — это не просто так. Не просто физика. Не просто hormones. Для меня это важно. Ты важна. Ты — всё. — Я знаю, — она погладила его по щеке. — Для меня это тоже важно. И ты — всё для меня. Он наклонился и поцеловал её — нежно, легко, почти целомудренно. Утренний поцелуй был не таким, как ночные — в нём не было страсти, не было желания. Была только любовь. Чистая, спокойная, уверенная. — Мне нужно вставать, — сказала она, когда поцелуй закончился. — Скоро твоя мама вернётся. И мои родители будут звонить. — Ещё рано, — он не отпускал её. — Мама вернётся только в восемь. Сейчас, — он покосился на часы на тумбочке, — только семь. У нас есть час. — Час? — она приподняла бровь. — И что ты предлагаешь делать целый час? — У меня есть идеи, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали знакомые искорки. Его рука скользнула с её спины ниже, на ягодицы, и слегка сжала. — Кейске! — Что? Я просто предлагаю провести время с пользой. — Ты ненасытный. — Только с тобой, — он поцеловал её в шею, туда, где бился пульс. — Только ты делаешь меня таким. — Мы не можем… твоя мама… — У нас есть час, — повторил он, и его губы переместились на её ключицу. — Целый час. Я могу многое успеть за час. Она хотела возразить, но его рука уже скользнула между её бёдер, и все возражения растаяли, как утренний туман. — Ладно, — выдохнула она. — Час. Но потом — завтрак. И душ. И мне нужно позвонить родителям. — Договорились, — он улыбнулся и накрыл её губы своими. Второй раз отличался от первого. Он был менее осторожным, более уверенным. Они уже знали тела друг друга — пусть немного, но знали. Знали, что ей нравится, когда он целует её за ухом. Знали, что ему нравится, когда она проводит ногтями по его спине. Знали ритм, в котором им хорошо вместе. Это было похоже на танец — тот самый танец, который она исполняла в пустом зале, только теперь партнёром был он. И их тела двигались в унисон — не идеально, иногда сбиваясь, иногда смеясь над неловкостью, — но это было прекрасно. Потому что это были они. После, когда они лежали обессиленные, но счастливые, Акеми сказала: — Знаешь, я думала, что будет неловко. Утром. После всего. — И как? — спросил он, перебирая её волосы. — Совсем не неловко. Будто так и должно быть. — Так и должно быть, — подтвердил он. — Мы с тобой — это правильно. Я всегда это чувствовал. С первого дня, когда ты вошла в класс. — Даже тогда? Ты же нагрубил мне в первый день. — Я не грубил. Я был… сдержан. — Ты задел меня плечом и даже не извинился! — Я был впечатлён, — признался он. — Ты была такая красивая, что я не знал, что сказать. Поэтому решил промолчать. — И поэтому задел меня плечом? — Я хотел прикоснуться к тебе, — он пожал плечами. — Хотя бы так. По-другому я тогда не умел. — Ты невозможен, — она рассмеялась. — Но я тебя люблю. — И я тебя. --- Около половины восьмого они наконец выбрались из постели. Акеми накинула его футболку — она была ей велика на несколько размеров, доходила почти до колен, рукава свисали ниже локтей, — и пошла в ванную. Баджи отправился на кухню. — Я приготовлю завтрак! — крикнул он ей вслед. — Омлет! Мой коронный! — Только не сожги его, как в прошлый раз! — В прошлый раз я отвлёкся! — На что? — На тебя! Ты вышла из душа в одном полотенце, и я забыл про сковородку! Она рассмеялась и закрыла дверь ванной. В ванной пахло мылом и шампунем — тем самым, кокосовым, который так нравился Баджи. На полке стояли его бритвенные принадлежности, зубная щётка, флакон одеколона, которым он почти не пользовался. На крючке висело полотенце — синее, с вышитым на уголке маленьким мотоциклом. Подарок Чифую на прошлый Новый год. Акеми посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела другая девушка — не та, что вчера. У этой девушки были припухшие от поцелуев губы. Раскрасневшиеся щёки. Сияющие глаза. И улыбка — широкая, счастливая, которую невозможно было сдержать. Она изменилась. Что-то в ней изменилось за эту ночь. Она стала старше. Увереннее. Она стала женщиной — не physically, нет, это было не главное. Главное было в другом: она сделала выбор. Свой собственный, осознанный выбор. И этот выбор сделал её сильнее. Она приняла душ, переоделась в свежую одежду, которую принесла с собой, и вышла на кухню. Баджи стоял у плиты, переворачивая омлет на сковородке. Он был без футболки, только в спортивных штанах, и солнечный свет играл на его коже, заставляя шрамы казаться серебряными. Он что-то напевал себе под нос — кажется, «Satisfaction» Rolling Stones. — Ты напеваешь, — заметила она, садясь за стол. — Я в хорошем настроении. — С чего бы это? — С того, что у меня лучшая девушка в мире, — он обернулся и подмигнул ей. — И она любит меня. И я люблю её. И у нас был отличный секс. Дважды. — Кейске! — Что? Это правда. — Необязательно говорить это вслух! — Почему? Я горжусь. Ты — моя девушка. Я хочу, чтобы весь мир знал. — Весь мир не обязан знать подробности, — она закрыла лицо рукой, но сквозь пальцы было видно, что она улыбается. — Ладно, ладно, — он выложил омлет на тарелки. — Я буду скромным. Но только ради тебя. Они завтракали вдвоём, сидя за маленьким кухонным столом. Окно было открыто, и в кухню врывался утренний ветерок — тёплый, пахнущий летом и близкой рекой. Омлет был слегка подгоревшим с одного края, но Акеми это не волновало. Она ела и чувствовала себя абсолютно счастливой. — Знаешь, — сказала она, размешивая сахар в чае, — я думала о том, что будет дальше. — И что? — он оторвался от еды. — Я хочу, чтобы у нас было будущее. Настоящее. Не просто «встречаться в школе». Я хочу… — она замялась, подбирая слова, — я хочу когда-нибудь жить с тобой. Вместе. В одной квартире. Хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро, как сегодня. Хочу готовить тебе завтрак — ну, или есть то, что ты приготовишь. Хочу быть с тобой всегда. — Я тоже этого хочу, — он взял её руку через стол. — И это не «когда-нибудь». Это — план. Я уже думал об этом. — Правда? — Правда. Я хочу открыть свою мастерскую. Зарабатывать деньги. Снять квартиру — побольше, чем эта. Чтобы у тебя была отдельная комната для твоих балетных штук. Чтобы мы могли жить вместе. Это моя цель. — Отдельная комната для балетных штук? — она улыбнулась. — Ну да. Чтобы ты могла заниматься. Я поставлю тебе станок и зеркало. Всё, что нужно. — Ты помнишь о станке и зеркале? — Я помню всё, что связано с тобой, — он посмотрел на неё серьёзно. — Всё, что ты говоришь, всё, что ты любишь, всё, о чём мечтаешь. Я запоминаю. Потому что твои мечты — это теперь и мои мечты. Акеми почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она моргнула, прогоняя их. — Ты слишком хороший, чтобы быть правдой, — прошептала она. — Я не хороший, — он покачал головой. — Я обычный. Просто с тобой я становлюсь лучше. Ты делаешь меня лучше. — Мы делаем друг друга лучше, — поправила она. — Договорились, — он улыбнулся. — Мы делаем друг друга лучше. --- Около восьми утра в замке заскрежетал ключ. Акеми вздрогнула и инстинктивно одёрнула футболку — хотя она и так была достаточно длинной, чтобы прикрывать всё, что нужно. Баджи встал и спокойно вышел в прихожую. — С добрым утром, мам, — сказал он, встречая Рёко. Рёко Баджи была невысокой, но крепкой женщиной с такими же острыми глазами, как у сына, и такими же тёмными волосами, в которых, впрочем, уже серебрились первые нити седины. Она работала медсестрой уже почти двадцать лет, и это наложило отпечаток на её лицо — оно было спокойным, немного усталым, но в глазах светился живой, цепкий ум. После суточной смены она выглядела уставшей — тёмные круги под глазами, слегка растрёпанные волосы, выбившиеся из пучка, форменная рубашка измята. В руках она держала небольшую сумку и пакет из круглосуточного магазина. Но несмотря на усталость, её взгляд оставался острым — взгляд женщины, которая привыкла замечать всё. Она окинула сына взглядом. Увидела его босые ноги, спортивные штаны, голый торс. Потом перевела взгляд на Акеми, которая вышла из кухни, кутаясь в его футболку, с влажными после душа волосами и лёгким румянцем на щеках. Повисла короткая пауза. Акеми показалось, что прошла вечность. Она чувствовала, как горят щёки, и молилась, чтобы Рёко не заметила. Но Рёко, конечно, заметила. Она была медсестрой — она видела людей насквозь. На её лице медленно, очень медленно проступила улыбка. Тёплая, понимающая, чуть лукавая — совсем как у Баджи, когда он собирался подшутить над кем-то. — Доброе утро, Акеми-тян, — сказала она, ставя сумку на пол. — Доброе утро, Кейске. Надеюсь, этот оболтус не слишком тебя донимал? — Мам! — возмутился Баджи. — Всё было хорошо, госпожа Баджи, — Акеми поклонилась. — Кейске был очень… гостеприимным. Он приготовил мне завтрак. — Омлет? — Рёко усмехнулась. — Его коронное блюдо. Он готовит его с десяти лет. Тогда он был ужасен — полусырой, подгоревший, с яичной скорлупой внутри. Но со временем научился. — Мам, ты меня позоришь! — Я тобой горжусь, — поправила Рёко. — Ты приготовил девушке завтрак. Это поступок настоящего мужчины. Она прошла на кухню, налила себе чашку кофе из ещё горячего кофейника и села за стол. Акеми и Баджи переглянулись. — Ладно, — сказала Рёко, делая глоток. — Я не буду вас смущать. Я слишком устала для долгих разговоров. Пойду в душ и спать. Акеми-тян, заходи почаще. Без тебя тут слишком тихо. И слишком много омлета. — Обязательно зайду, госпожа Баджи. — И зови меня просто Рёко-сан. «Госпожа Баджи» — это для пациентов и начальства. — Хорошо… Рёко-сан. Когда Рёко ушла в свою комнату, Баджи выдохнул с облегчением. — Пронесло, — прошептал он. — А я говорила, что она хорошая, — Акеми пихнула его локтём. — Она всё поняла. И не осудила. — Она слишком умная для этой семьи, — проворчал Баджи. — Иногда мне кажется, что она читает мои мысли. — Это потому что она тебя любит. И хочет, чтобы ты был счастлив. — Я счастлив, — он обнял её. — С тобой. --- Через час, когда Рёко уже спала в своей комнате, а на кухне было прибрано, Баджи отвёз Акеми домой на своём стареньком мопеде. Утренний город已经完全 проснулся — открылись магазины, на улицах появились прохожие, в парках гуляли мамы с колясками и пенсионеры с собаками. Ветер трепал волосы Акеми, и она смеялась, прижимаясь к его спине. У дверей её дома они остановились. Он заглушил мотор, и наступила тишина — только где-то вдалеке шумели машины да чирикали воробьи в кроне старого клёна. — Спасибо за эту ночь, — сказала она, слезая с мопеда. — За всё. — Это тебе спасибо, — он взял её за руку. — За то, что доверилась. За то, что ты есть. За то, что любишь меня. — Всегда. — Всегда, — повторил он. Она наклонилась и поцеловала его — быстро, но нежно. Он ответил, и на мгновение мир вокруг исчез — был только этот поцелуй, тёплый и многообещающий. — Увидимся вечером? — спросил он, отрываясь. — Конечно. Ты заедешь после работы? — Сразу как освобожусь. Может, сходим куда-нибудь? В парк? Или в то кафе с молочными коктейлями? — Давай в парк, — она улыбнулась. — Хочу мороженого. Ты всё ещё должен мне самое лучшее мороженое в Токио. — Я помню, — он усмехнулся. — Будет тебе мороженое. Самое лучшее. Она помахала ему рукой и скрылась за дверью. А он ещё долго стоял, глядя на окна её квартиры, и улыбался как дурак. --- Дома Акеми встретила мама. Госпожа Ито сидела на кухне с чашкой зелёного чая и утренней газетой. Увидев дочь — в той же одежде, что и вчера, но со слегка влажными волосами и сияющими глазами — она опустила газету. — Доброе утро, — сказала госпожа Ито спокойно. — Как всё прошло? — Хорошо, — Акеми села напротив. — Очень хорошо. Кейске приготовил завтрак. Омлет. И его мама вернулась утром, она была очень добра. — Чай будешь? — Да, спасибо. Госпожа Ито налила дочери чай и пододвинула тарелку с рисовыми крекерами. Они сидели молча несколько минут — каждая со своими мыслями. Тишина была уютной, не напряжённой. — Мам, — наконец сказала Акеми. — Я люблю его. Очень сильно. Больше, чем я думала, что можно любить. — Я знаю, — госпожа Ито кивнула. — И я вижу, что он любит тебя. Он смотрит на тебя так, как твой отец смотрел на меня в молодости. Как будто ты — единственный человек в мире. — Правда? — Правда. Я заметила это ещё в тот раз, когда он приходил на ужин. И сегодня, когда ты рассказывала о нём, твои глаза светились. Я рада за тебя, Акеми. Ты нашла хорошего человека. — Ты не злишься? Что я осталась у него? — Нет, — госпожа Ито покачала головой. — Ты достаточно взрослая, чтобы принимать решения. И я верю, что ты приняла правильное. Просто помни: что бы ни случилось дальше — мы с отцом всегда будем на твоей стороне. Если тебе будет нужно поговорить, поплакать, посоветоваться — я здесь. Всегда. Акеми встала, обошла стол и обняла мать. — Спасибо, мам. Ты лучшая мама на свете. — Знаю, — госпожа Ито улыбнулась и погладила дочь по спине. — А теперь иди прими душ и отдохни. У тебя глаза счастливые, но уставшие. — Хорошо. Уже у двери своей комнаты Акеми обернулась: — Мам? — Да? — Та косметичка… которую ты дала. Она пригодилась. Госпожа Ито моргнула, а потом её лицо озарила широкая улыбка — тёплая, чуть смущённая, но искренняя. — Я рада, что ты была ответственной, — сказала она. — И рада, что ты мне доверяешь. — Ты моя мама. Как я могу тебе не доверять? — Иди уже, — госпожа Ито махнула рукой. — А то я сейчас расплачусь. Акеми рассмеялась и скрылась в своей комнате. День только начинался, но она уже знала: это был один из лучших дней в её жизни. --- Ближе к вечеру Баджи, как и обещал, заехал за ней. Но на этот раз он приехал не просто так — у него были новости. Они сидели на скамейке в парке, ели мороженое (клубничное для неё, шоколадное для него), и солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевый и розовый. — Слушай, — сказал он, облизывая вафельный рожок. — Через две недели в нашем районе будет летний фестиваль. Я раньше никогда на такие не ходил — не моё это. Толпы людей, шум, дурацкие игры. Но… может, сходим? Вместе. Глаза Акеми загорелись. Она обожала фестивали. Запах жареной лапши и сладкой ваты, разноцветные фонарики, музыка, смех, фейерверки в ночном небе. В старой жизни, до переезда, она каждый год ходила на летний фестиваль с подругами из балетной студии. Они надевали юкаты, закалывали волосы цветами, покупали карамельные яблоки и загадывали желания, запуская фонарики. После переезда всё изменилось — не было ни подруг, ни желания куда-то идти. Она думала, что это лето пройдёт так же — в одиночестве. А теперь у неё был Баджи. — Конечно, пойдём! — она чуть не подпрыгнула на скамейке. — Но с одним условием. — Каким? — он насторожился. — Ты наденешь юкату. — Что? Нет. Ни за что. Я не ношу юкаты. Это неудобно. И жарко. И вообще… — Да! Это традиция. Моя мама как раз недавно перебирала старые вещи и нашла две юкаты — одну для меня, одну… — она осеклась и покраснела. — В общем, одну для тебя. Она купила её на распродаже несколько месяцев назад. Сказала, что ты будешь прекрасно выглядеть в тёмно-синем. Она ждала подходящего случая. Баджи представил госпожу Ито, которая несколько месяцев назад купила для него юкату, предвидя, что он пойдёт с Акеми на фестиваль. Эта женщина была стратегом. Не менее опасным, чем Майки. — Твоя мама купила мне юкату? — переспросил он. — Зачем? — Она сказала, что ты — часть семьи, — тихо ответила Акеми. — А в семье на фестиваль ходят в юкатах. Баджи замолчал. Часть семьи. Госпожа Ито считала его частью семьи. Это было… ошеломительно. — Ладно, — сдался он. — Я надену юкату. Но если кто-то из парней меня увидит — ты будешь отвечать. — Договорились! — она захлопала в ладоши. — Обещаю, ты не пожалеешь. Ты будешь самым красивым парнем на фестивале. — Я не хочу быть «красивым». Я хочу быть… не знаю… крутым. — Ты будешь крутым. Крутым парнем в юкате. Это ещё круче, чем просто крутой парень. — Твоя логика меня пугает. — Привыкай, — она поцеловала его в щёку. — Теперь ты часть семьи. Они просидели в парке до заката, строя планы на фестиваль. Акеми рассказывала, какие киоски там обычно бывают — якисоба, такояки, карамельные яблоки, сладкая вата. В какие игры можно сыграть — стрельба из игрушечного ружья, бросание колец, ловля золотых рыбок бумажными сачками. Как запускают фонарики на реке и загадывают желания. Баджи слушал, кивал и думал о том, что ещё месяц назад он бы скорее умер, чем согласился на такое. Фестиваль? Юката? Сладкая вата? Это было не для него. Это было для normal people — тех, у кого нормальная жизнь, нормальные семьи, нормальные увлечения. А теперь он ждал этого с нетерпением. Потому что с ней всё становилось другим. Даже летний фестиваль. ---