Акеми и Баджи

Глава 8. Ночевка Июльская жара окутала Токио душным маревом. Асфальт плавился под ногами, цикады трещали в кронах деревьев так громко, что закладывало уши, а воздух был густым и влажным, как в бане. Кондиционер в квартире Баджи сломался ещё в начале лета, и теперь они с матерью спасались старым вентилятором, который с героическим упорством гонял горячий воздух по кругу, не принося почти никакого облегчения. С того самого вечера в раменной, когда Акеми познакомилась с его друзьями, прошло полтора месяца. Июнь закончился, наступил июль — время летних каникул, фестивалей и долгих, жарких дней, которые, казалось, никогда не кончатся. Полтора месяца, наполненных joint прогулками после школы, долгими разговорами по телефону до глубокой ночи (Рёко несколько раз заглядывала в комнату сына и укоризненно качала головой, видя светящийся экран телефона), поцелуями украдкой в пустых коридорах и на крыше спортивного корпуса, которая стала их личным убежищем. Они не могли насытиться друг другом. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое случайно брошенное слово — всё это было частью их собственного, никому не видимого мира. Мира, в котором существовали только они двое и их чувства. Баджи изменился. Это замечали все — и Рюсей, который с привычной иронией комментировал «приручение дикого зверя», и Чифую, который при каждой встрече радостно сообщал, что его кот Кейске «одобряет выбор тёзки», и даже учителя, которые отмечали, что Баджи стал реже прогуливать и даже иногда делать домашние задания. Акеми занималась с ним математикой по вечерам, сидя в его комнате или в тихом углу библиотеки, и он, к собственному удивлению, начал понимать алгебру. Не полюбил — до этого было далеко. Но хотя бы перестал испытывать к ней жгучую ненависть. Но сильнее всего перемены в сыне замечала Рёко Баджи. Она видела, как он улыбается — не кривой усмешкой, а настоящей, тёплой улыбкой, которую она не видела у него с тех пор, как ему было шесть лет и он ещё верил, что отец вернётся. Видела, как он напевает что-то себе под нос, возясь в гараже — раньше он работал молча, сжав зубы, а теперь в его движениях появилась какая-то лёгкость. Видела, как он смотрит на телефон, когда приходит сообщение от Акеми — его лицо в этот момент преображалось, становилось мягче, моложе, счастливее. Она была благодарна этой девочке больше, чем могла выразить словами. Акеми вернула ей сына. Вытащила его из той темноты, в которую он погружался после распада банды. Дала ему цель. Дала ему надежду. Поэтому, когда в середине июля заведующая отделением попросила Рёко взять суточную смену — с восьми утра субботы до восьми утра воскресенья, — она согласилась без колебаний. А потом позвонила сыну. — Кейске, — сказала она, когда он взял трубку. На заднем плане слышался шум больничного коридора — голоса медсестёр, писк аппаратов, шаги. — Я беру суточное дежурство в эту субботу. С восьми утра до восьми утра следующего дня. Еда в холодильнике, деньги за хлебом на тумбочке. Можешь пригласить Акеми-тян, чтобы не скучал один. — Мам! — Баджи, который в этот момент сидел на диване и читал сообщение от Акеми, чуть не выронил телефон. — Что ты имеешь в виду?! — То, что ты подумал, — спокойно ответила Рёко. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая материнская интонация, которая не терпит возражений. — Я не вчера родилась, Кейске. Мне было пятнадцать, и я помню, каково это. Я знаю, что в твоём возрасте гормоны бурлят так, что крышу сносит. Но я хочу, чтобы ты был ответственным. Если что-то случится — а я подозреваю, что может случиться, — ты должен понимать последствия. И защищать её. Во всём. Ты меня слышишь? Баджи молчал, чувствуя, как горят уши. Он был благодарен, что мать не видит его лица в этот момент — оно, вероятно, было цвета спелого помидора. — Я не говорю «не делай этого», — продолжила Рёко, и её голос стал мягче. — Ты уже взрослый. И она взрослая. Но я говорю: будь осторожен. Будь нежен. И помни, что она — не просто девушка. Она — человек, которого ты любишь. Относись к ней соответственно. С уважением. С заботой. С пониманием того, что её чувства и её комфорт важнее твоих желаний. — Я… да, мам, — выдавил он. — Я понял. — И ещё кое-что, — Рёко сделала паузу. — Я горжусь тобой, Кейске. Ты стал хорошим человеком. Несмотря ни на что. И я знаю, что ты не разочаруешь ни меня, ни её. Она повесила трубку, а он ещё долго сидел с телефоном в руке, переваривая её слова. Мать впервые сказала, что гордится им. Не за оценки, не за достижения — а за то, каким человеком он стал. И это было, пожалуй, важнее всего остального. --- Акеми согласилась прийти. Она сразу сказала «да», когда Баджи, краснея и запинаясь, передал ей приглашение. Но потом засомневалась — не в нём, а в реакции родителей. — Мои родители… они не отпустят меня на ночь к парню, — сказала она, когда они сидели в их любимом кафе после школы. Она нервно крутила в пальцах соломинку от молочного коктейля. — Особенно после того, что было… ну, ты понимаешь. Они могут подумать, что мы… — А ты спроси, — перебил он. — Вдруг отпустят. Твои родители умные люди. И они мне доверяют. По крайней мере, твой отец доверяет — после того, как мы вместе починили карбюратор. — Это был карбюратор! — она рассмеялась. — А не разрешение на ночёвку! — Карбюратор — это серьёзно, — возразил Баджи с притворной важностью. — Мужчины сближаются через технику. Твой отец меня уважает. Он даже назвал меня «Кейске-кун» вместо «Эй, парень». Это прогресс. — Ты невыносим, — она покачала головой, но глаза её смеялись. — И ты меня любишь. — К несчастью. — Эй! — Шучу. К счастью. Она всё-таки решилась спросить. Вечером, за ужином, когда вся семья собралась за столом — отец вернулся с работы пораньше, мать приготовила его любимое карри, — Акеми набралась смелости. — Мам, пап, — начала она, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Кейске пригласил меня завтра в гости. У его мамы суточное дежурство, и он будет один. Можно я останусь у него на ночь? Повисла пауза. Такая глубокая, что было слышно, как на кухне капает вода из крана. Господин Ито медленно, очень медленно опустил палочки для еды на стол. Госпожа Ито подняла бровь — ту самую, которая появлялась, когда она собиралась задать неудобный вопрос. — На ночь? — переспросил отец. — У парня? В его квартире? Без взрослых? — У Кейске, — поправила Акеми, стараясь сохранять спокойствие. — Которого вы знаете. Который ужинал у нас. Который помогает тебе чинить мотоцикл по выходным. Которого ты сам назвал «толковым парнем». — Мотоцикл — это одно, — проворчал господин Ито, потирая подбородок. — А дочь — другое. Мотоцикл можно починить, если что. А дочь… — Хиро, — мягко перебила госпожа Ито, кладя руку на ладонь мужа. — Давай выслушаем её. Она повернулась к дочери и посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Госпожа Ито была мудрой женщиной — она видела людей насквозь, и сейчас она видела перед собой не маленькую девочку, а почти взрослую женщину. Женщину, которая влюблена. Женщину, которая готова сделать следующий шаг. — Акеми, — сказала она наконец. — Ты знаешь, что мы доверяем тебе. Ты никогда не давала нам повода сомневаться в твоём благоразумии. Но ты также знаешь, что ночь у молодого человека — это серьёзный шаг. Ты понимаешь, о чём я? — Да, мам, — Акеми встретила её взгляд прямо, не отводя глаз. — Я понимаю. И я готова к этому. Мы с Кейске… мы говорили об этом. Не напрямую, но… мы оба понимаем, что это серьёзно. Это не игра. — Ты уверена в нём? — Полностью. Я никогда не была так уверена ни в ком. Госпожа Ито перевела взгляд на мужа. Тот вздохнул — тяжело, по-мужски, но в этом вздохе было больше смирения, чем протеста. — Ладно, — сказал он. — Но с одним условием. Ты будешь на связи. Телефон заряжен, звук включён. Я позвоню тебе вечером и утром. И если что-то пойдёт не так — ты сразу звонишь мне. В любое время. Я приеду за тобой, где бы ты ни была. — Пап… — Это не обсуждается, — его голос стал твёрже. — Я доверяю Кейске-куну. Но я твой отец, и моя работа — волноваться о тебе. Дай мне хотя бы эту малость. — Хорошо, — она кивнула. — Я позвоню. Обещаю. — Тогда договорились, — господин Ито взял палочки и вернулся к еде. — Но имей в виду: если этот парень тебя обидит, я разберу его мотоцикл на запчасти. — Пап! — Что? Я серьёзно. Госпожа Ито улыбнулась, глядя на эту сцену. Её муж, который когда-то сам был молодым и горячим, не мог не видеть в Баджи отражение себя. И это, возможно, было лучшей гарантией. Вечером, когда Акеми собирала вещи в небольшую спортивную сумку — пижаму, зубную щётку, расчёску, сменную одежду на завтра, — мать постучалась в дверь и вошла. — Можно? — Конечно, мам. Госпожа Ито села на край кровати и посмотрела на дочь. В её глазах была смесь грусти, гордости и любви. — Ты выросла, — сказала она тихо. — Я помню, как ты в четыре года впервые встала на пуанты и упала через три секунды. А теперь ты собираешь вещи, чтобы провести ночь с любимым человеком. — Мам… — Акеми почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Не плачь, — госпожа Ито улыбнулась. — Это нормально. Это жизнь. Дети растут, влюбляются, уходят. Так должно быть. Я просто хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, мы с отцом всегда будем на твоей стороне. Всегда. — Я знаю, мам. Спасибо. Госпожа Ито протянула дочери небольшую косметичку — тёмно-синюю, с вышитой на ней маленькой бабочкой. — Возьми это. — Что это? — Акеми открыла и замерла. Внутри были средства предохранения. Аккуратно уложенные, в индивидуальных упаковках. — Мам, я… — Я не хочу, чтобы ты попала в неприятности из-за недостатка информации, — спокойно сказала госпожа Ито. — Ты уже взрослая. Твоё тело принадлежит тебе. Но ответственность — это часть взрослой жизни. Надеюсь, сегодня это не понадобится. Но лучше, чтобы было. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Акеми молча обняла мать, уткнувшись лицом в её плечо. От неё пахло жасмином — теми самыми духами, которые она носила с юности. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. За то, что понимаешь. За то, что доверяешь. За то, что ты — лучшая мама на свете. — Я просто люблю тебя, — ответила госпожа Ито, гладя дочь по волосам. — И хочу, чтобы ты была счастлива. Это всё, чего я когда-либо хотела. --- На следующий день Акеми пришла к Баджи в шесть вечера. Солнце ещё стояло высоко, заливая город золотистым светом, но жара уже начала спадать, уступая место приятной вечерней прохладе. На ней было лёгкое голубое платье на тонких бретельках — то самое, в котором она была, когда они говорили о первой ночи. Волосы она оставила распущенными, зная, что ему так нравится. В руках — небольшая сумка и коробка с домашним печеньем, которое они с мамой испекли утром. Рёко уже уехала. На кухонном столе лежала записка, написанная её аккуратным медсестринским почерком: «Еда в холодильнике. Деньги на столе. Ведите себя хорошо. Люблю вас обоих. Мама». Баджи показал записку Акеми, и они оба улыбнулись. — Она написала «вас обоих», — заметила Акеми, и её сердце потеплело. — Она считает меня частью семьи. — Так и есть, — ответил Баджи, обнимая её со спины и кладя подбородок на её макушку. — Ты — часть моей семьи. Самой важной части. — Льстец. — Реалист. Квартира Баджи встретила их тишиной и уютом. В гостиной на стенах висели фотографии — Баджи в детстве, Рёко в молодости, несколько снимков с друзьями из «Свастики». Акеми заметила знакомые лица: Майки с его неизменной сонной улыбкой, Дракен с татуировкой дракона, Мицуя с идеальной укладкой, Казутора, показывающий в камеру язык. И ещё одно фото — Баджи и Рюсей, совсем юные, стоят плечом к плечу на фоне заката. Они выглядят серьёзными и немного потерянными, но в их позах чувствуется единство — два одиноких волка, нашедших друг друга. — Это было через месяц после того, как мы перестали быть врагами, — пояснил Баджи, заметив её взгляд. — Мы тогда ещё не были друзьями в полном смысле. Но уже не пытались убить друг друга. Прогресс. — Вы оба выглядите такими… — она замялась, подбирая слово. — Мрачными? Злыми? Опасными? — Одинокими, — сказала она. — Вы оба выглядите одинокими. Как два человека, которые потерялись и не знают, куда идти. — Так и было, — он подошёл и встал рядом, глядя на фото. — Но потом появился Такемичи. А потом — ты. И всё изменилось. Вечер начался просто и уютно. Они готовили ужин вместе — Баджи взял на себя мясо (он неплохо управлялся со сковородой, если дело касалось жарки), Акеми нарезала овощи для салата и готовила рис в рисоварке. На кухне было тесно — старая квартира не была рассчитана на двух поваров, — и они то и дело сталкивались локтями, смеялись, извинялись, снова сталкивались. В какой-то момент Баджи, поворачиваясь за соевым соусом, налетел прямо на Акеми, которая тянулась за разделочной доской. Она ойкнула, пошатнулась, и он инстинктивно обхватил её за талию, удерживая от падения. На мгновение они замерли — он, прижимающий её к кухонному шкафу, она, держащаяся за его плечи. — Осторожнее, — прошептал он, хотя опасность уже миновала. — Это ты на меня налетел, — прошептала она в ответ. — Значит, мне нужно быть внимательнее. — Определённо. Они смотрели друг на друга, и мир вокруг замер. Вода в раковине перестала капать, рисоварка перестала пыхтеть, даже вентилятор, казалось, затих, чтобы не мешать этому моменту. А потом он наклонился и поцеловал её — медленно, нежно, перепачканными в муке руками (он как раз панировал мясо). Она ответила с готовностью, обвивая его шею руками, притягивая ближе. Поцелуй был долгим, глубоким, полным обещания. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Мясо сгорит, — заметила она. — Плевать на мясо. — Ты старался. — Я стараюсь для тебя. Но если ты будешь так целоваться, вся еда сгорит к чёрту. — Тогда давай сначала поедим, — она улыбнулась и легонько оттолкнула его. — А потом… посмотрим. — «Посмотрим»? — он приподнял бровь. — Посмотрим, — повторила она с загадочной улыбкой. Ужин удался на славу. Жареное мясо в кляре (Баджи назвал это «фирменным рецептом семьи Баджи», хотя на самом деле он просто следовал инструкции на упаковке муки), овощной салат с кунжутной заправкой, рис и мисо-суп из пакетика. Они ели, сидя на полу вокруг низкого столика в гостиной, потому что на кухне не было места для двоих. За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в фиолетовый и тёмно-синий. Где-то вдалеке зажглись первые огни небоскрёбов. После ужина они переместились в комнату Баджи. Она была небольшой — метров десять, не больше, — но удивительно уютной. Постеры мотоциклов на стенах: «Кавасаки», «Ямаха», «Хонда» — модели, о которых Акеми никогда не слышала. Пара гантелей в углу, покрытых лёгким слоем пыли (Баджи последнее время забросил тренировки, предпочитая проводить время с ней). Стопка манги на полке — сёнэн, в основном, про бои и приключения. Старенький плеер с наушниками, который он включал, когда не мог уснуть. Над кроватью висела та самая гирлянда с тёплыми жёлтыми огоньками — Рёко повесила её ещё на Новый год, да так и забыла снять. На тумбочке стояла фотография в рамке — Баджи и Акеми, сделанная месяц назад в фотобудке торгового центра, куда они зашли во время дождя. На снимке они оба смеются, а Баджи показывает в камеру знак «V». У Акеми на голове — дурацкая шляпа, которую он надел на неё в шутку. Это была её любимая фотография. — Ты поставил её в рамку, — заметила она, беря снимок в руки. — Мама подарила рамку на мой день рождения, — он пожал плечами, стараясь выглядеть небрежно, хотя его уши слегка покраснели. — Сказала, что пустое место на тумбочке — это грустно. Вот я и поставил. — И выбрал именно эту фотографию. — Она была под рукой. — Врёшь. — Вру, — он улыбнулся. — Это моя любимая. Ты на ней настоящая. — С дурацкой шляпой на голове? — Особенно с дурацкой шляпой. Они сидели на кровати, скрестив ноги, и слушали музыку через один наушник на двоих — старый рок, который любил Баджи. «The Rolling Stones», «Led Zeppelin», «Deep Purple», «Queen». Акеми узнала несколько песен — её отец иногда включал их в гараже, когда работал. Она рассказала об этом Баджи, и он улыбнулся. — Твой отец — крутой мужик. Я серьёзно. Он разбирается в мотоциклах и слушает правильную музыку. Это редкость. — Он тебя тоже любит, — сказала она. — Хотя не признаётся вслух. Но я вижу, как он ждёт выходных, чтобы повозиться с тобой в гараже. Он даже купил новые инструменты — сказал, что старые «износились», но я знаю, что он просто хотел, чтобы тебе было удобнее работать. — Серьёзно? — Баджи был тронут. — Я не знал. — Он не скажет. Он слишком гордый. Но он считает тебя почти сыном. Баджи замолчал, переваривая услышанное. У него никогда не было отца — настоящего, который учил бы его чинить мотоциклы и слушал бы с ним рок. Его биологический отец ушёл, когда Кейске было шесть, и с тех пор не давал о себе знать. И вот теперь, спустя почти десять лет, у него появился кто-то, кто мог бы занять это место. Это было странно. Но приятно. Время текло незаметно. За окном совсем стемнело. Гирлянда отбрасывала на стены мягкие, тёплые тени. Акеми положила голову на плечо Баджи, он обнимал её одной рукой, другой перебирал её волосы — медленно, почти медитативно. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила она вдруг, нарушая тишину. — О чём? — О том, что это — самое правильное, что было в моей жизни. Ты и я. Здесь и сейчас. Как будто всё вело к этому моменту. — Я тоже об этом думаю, — признался он. — Раньше я не верил в судьбу. Считал, что всё случайно. Что жизнь — это череда хаотичных событий, и ты просто реагируешь на них. Но теперь… — Теперь? — Теперь мне кажется, что кто-то там, наверху, — он указал взглядом на потолок, — знал, что делает. Когда свёл нас вместе. — Это очень поэтично для человека, который утверждает, что не читает книг. — Я читаю, — возмутился он. — Мангу. — Манга не считается. — Ещё как считается! Там очень глубокие мысли, между прочим. О дружбе, о чести, о преодолении. — Ладно, ладно, — она рассмеялась. — Убедил. Манга считается. Около одиннадцати вечера Акеми взглянула на часы — маленькие наручные часики, подарок бабушки на двенадцатилетие — и ахнула. — Уже так поздно! Я должна позвонить родителям. Она позвонила. Господин Ито взял трубку после первого гудка — явно ждал. — Пап, это я. Всё хорошо. Мы поужинали, теперь смотрим телевизор. — Телевизор, — повторил господин Ито с явным скепсисом. — Ну-ну. И что показывают? — Эм… новости, — ляпнула Акеми первое, что пришло в голову. — Новости. В одиннадцать вечера. С Баджи-куном. Вы смотрите новости. — Да. Очень познавательно. — Ладно, — вздохнул отец. — Я тебе верю. Но помни: если что — сразу звони. Я буду спать с телефоном под подушкой. — Пап! — Спокойной ночи, Акеми. — Спокойной ночи, пап. Я тебя люблю. — И я тебя. Она повесила трубку и перевела дух. — Он спросил, что мы смотрим. Я сказала — новости. — Новости? — Баджи фыркнул. — Ты серьёзно? — Это первое, что пришло в голову! Не говорить же: «Пап, мы целовались, а теперь думаем, что делать дальше»! — Резонно, — он усмехнулся. — Ладно. Пусть будут новости. После звонка атмосфера стала другой. Они оба знали, что близится момент, к которому всё шло. Нервное напряжение висело в воздухе, как электричество перед грозой. Они замолчали. Гирлянда мигала, отбрасывая на стены дрожащие тени. Баджи встал. — Я… принесу тебе постельное бельё. Постелю в маминой комнате. — Кейске, — она схватила его за руку. — Что? — Я не хочу спать в другой комнате. Он замер. Медленно повернулся к ней. В полумраке её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, прекрасное, с огромными глазами, в которых отражались огоньки гирлянды. — Акеми… — его голос стал хриплым. — Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — она поднялась с кровати и встала перед ним. — Я хочу быть с тобой. Полностью. Сегодня. — Я… — Что? — Я боюсь, — признался он, и это было самое честное, что он говорил за весь вечер. — Боюсь сделать что-то не так. Боюсь сделать тебе больно. Боюсь, что ты потом пожалеешь. — Я не пожалею, — она взяла его лицо в ладони. — Я никогда не пожалею о том, что связано с тобой. Ты — самое лучшее, что было в моей жизни. И я хочу, чтобы ты знал: я готова. Я не боюсь. Я тебе доверяю. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. А когда открыл — в них была решимость. — Тогда… хорошо. Он положил подушку и одеяло, которые держал в руках, на стул. Потом взял её руки в свои — такие маленькие, нежные, с тонкими пальцами балерины — и поднёс к губам. Поцеловал каждую костяшку. Каждый кончик пальца. Ладонь. Запястье. Она смотрела на него, и её сердце билось где-то в горле. — Я люблю тебя, — сказал он. — До безумия. До такого безумия, что сам себя не узнаю. Ты — моё всё. И если ты передумаешь в любой момент — скажи. Я остановлюсь. Сразу же. Я не хочу, чтобы ты делала это из чувства долга или потому что думаешь, что я этого жду. — Я не передумаю, — прошептала она. — Я хочу этого. Хочу тебя. Всего. И тогда он поцеловал её. Этот поцелуй стал началом их первой ночи. Он был другим — не таким, как все предыдущие. Медленнее. Глубже. Осознаннее. Он целовал её так, будто у них впереди была вечность — никуда не торопясь, пробуя на вкус, изучая. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми от обветривания, и они двигались по её губам с невероятной нежностью. Сначала — лёгкое касание, почти невесомое, как крыло бабочки. Потом — давление сильнее, когда он захватил её нижнюю губу и чуть потянул, заставляя её тихо вздохнуть. Потом — его язык, который мягко скользнул между её приоткрытых губ, встречаясь с её языком в медленном, чувственном танце. Она ответила с готовностью. Её руки обвили его шею, пальцы зарылись в его жёсткие волосы. Она встала на цыпочки, прижимаясь к нему всем телом, и почувствовала, как его руки скользят по её спине — вниз, к талии, притягивая её ближе. Они целовались долго, забыв о времени. И где-то в глубине души оба знали: эта ночь изменит всё. И они были готовы к этому. ---