Цветок и меч

      Се Лянь очнулся от собственного кашля. Черт бы побрал эти промерзшие камни и кровь, скопившуюся в легких из-за такого нелепого падения. Под потолком уже никого не было, но радоваться принц не спешил — скорее всего, демон просто притаился в ожидании. Сверху на него падал тусклый холодный свет, который с трудом достигал глаз, не трудясь осветить помещение. Се Лянь неловко попытался сесть, чтобы еще раз осмотреться в поисках возможного выхода.       Тот действительно был найден спустя несколько долгих секунд разглядывания непроглядной тьмы. Он все еще тянулся по краю ямы, не в силах достичь цели. Се Ляню чертовски повезло с этим падением, что даже звучало неубедительно. Повезло упасть? Повезло провалиться под землю еще глубже, чем было возможно? Да, достаточно интересный тип везения. Впрочем, в положении Се Ляня можно ли выбирать? В конце концов, упасть с высоты все еще было предпочтительней, чем быть съеденным заживо.       Позади принца стоял старый каменный алтарь с намеком на разрушенное когда-то изваяние. Это был храм. Се Лянь нетвердо встал на ноги и сделал несколько шагов в сторону возвышения. Дыхание перехватило, сердце зашлось так сильно, что, показалось, сейчас выпрыгнет из груди.

***

      Кровь, кровь, кровь, кровь, везде кровь. Она размазана по стенам, она лужами собирается на полу, она стекает по алтарю. Он никак не может отдышаться. Мучители приходят сюда каждый раз, еще до того, как он успевает прийти в себя, и пытка начинается снова. В горле тоже комом стоит густая кровь, которую никак не сплюнуть. В особо жестокие моменты он несколько раз откусывал себе язык.       Каждый раз, просыпаясь, он снова чувствует эту бесполезную часть тела на месте.       Люди настолько обозлены, что не могут остановиться ни когда от него остаются одни лишь кости, обтянутые кожей, иссушенные, ни когда его тело перестает приносить удовлетворение с какой-либо другой точки зрения, кроме расчленения.       Мерзость — просыпаться и чувствовать это на себе.       Возможно, самую малость, на периферии сознания, он надеется, что сейчас, вот-вот придет кто-то из его дорогих друзей и покончит с этим. Вот только они не придут. Троих он убил собственными руками, а одного, того единственного, кого клялся перед небом и землей никогда не тронуть и пальцем, чуть не задушил и прогнал.       Может, он и заслужил всё, что с ним сейчас делают.       Вся духовная энергия уходит только на то, чтобы его тело не загнило здесь, словно кусок мертвечины. А люди не успокаиваются, они так сильно жаждут убить его, понять, что сердце его больше не бьется, а в легких нет ничего, кроме крови, что каждый раз бросаются на него, как стая голодных собак.       Иногда он жалеет, что кто-то из Уюна вообще выжил в тот страшный день.       Пару раз он пытался уползти, словно новорожденный ребенок, не в силах двинуть ни конечностью, и каждый раз мог только рухнуть куклой с постамента и потерять сознание от открывшихся ран.       Он не знал, сколько уже находится здесь. Люди за дверьми пируют всем тем, что сумели найти при набеге на пустые дома, сбрасывают всю злость и напряжение с его помощью и, кажется, совсем не собираются уходить.       Однако в какой-то момент они все-таки пропадают. Он не знает, что с ними стало. Просто в какой-то момент открывает глаза и понимает, что тело достаточно восстановилось для того, чтобы он мог сдвинуться с места и ползком, несколько раз теряя сознание, добраться до двери. Та не поддается его натиску. Руки настолько ослабли, что не могут толкнуть этот тяжелый камень.       «Мэй-мэй, прости меня, пожалуйста, умоляю, вернись. Я солгал, я солгал, я никогда тебя не трону, я просто не смогу, я никогда не подниму на тебя руку, никогда больше не буду угрожать, умоляю, приди ко мне. Прошу тебя, ты единственный, кто может сейчас мне помочь, единственный, кто захотел бы. Ни один из тысяч пронзивших мое сердце мечей не смог бы вырезать оттуда тебя. Никогда. Молю тебя, не бросай меня, не бросай...»       Нет. Не стоит невинному Мэй-мэю видеть его в таком состоянии.       Мимо пролетают дни, он почти постоянно находится при смерти, но раны постепенно затягиваются. Желудок уже давно растворил бы сам себя, если бы не это проклятое бессмертие. Ему больно. Ему так больно, но он не смеет признаться в этом даже себе, иначе он окончательно сломается, оставшись здесь, у двери, еще одним каменным изваянием, еще одной жертвой гнева Тунлу. Он не хочет заканчивать жизнь так же, как те крысы-люди. Он хочет жить, он хочет вернуться на небеса, он хочет отомстить. Расплатиться с лицемерными божествами за всех, кто умер в тот день.       Он жаждет обагрить небесный двор кровью. Его не волнует, что будет после.       Когда он перестает терять сознание от любой потуги, когда загоревшийся желанием убивать восстанавливает часть своей силы почти невыносимыми медитациями на грани боли и смерти, он наконец ломает дверь. Она рассыпается в пыль. Настолько силен его гнев. Он уже не бог, он возвысился благодаря гневу, он умер сотни тысяч раз, он демон. Живой демон, падший бог, существо, обладающее почти безграничной властью, не считая одной маленькой детали.       Прах. Теперь у него на руках есть собственный прах, сотканный из его души.       И единственный человек, которому он мог бы вручить его, ненавидит его за убийство друзей. И боится...       И он бы предпочел рассеять себя сам, чем увидеть слезы в глазах Мэй-мэя. Возможно, это конец — их путь, их связь, их общая боль будут разорваны здесь и сейчас.       Он обходит комнату, под дорогой нетленной тканью спрятаны сундуки с драгоценностями храма. Ему не нужны эти глупые побрякушки. В них нет ничего действительно ценного. Однако в одном из сундуков находится белая погребальная одежда. В соседней комнате он находит тела — точнее, то, что от них осталось, а осталось не так много: всего несколько кусков иссохшего мяса, полусгнивший намек на одежду и кости. Надо же, так вот как они встретили свой конец. На одном из тел покоится увесистое золотое ожерелье. Воспоминания услужливо подсказывают: это тот самый человек, который первым решил, что для осквернения его тела недостаточно просто убивать его из раза в раз. Падшего бога сотрясает лютая ненависть. Если бы он только мог дать этой мрази прочувствовать все то, что чувствовал сам.       Он не плачет уже давно, просто не может. Вместо этого он подбирает уже покрывшееся коррозией оружие с пола и отделяет от черепа того самого человека в золоте верхнюю часть. Ровно под маску. В детстве он часто видел и наблюдал, как изготавливались ритуальные костяные маски из черепов врагов. Очевидно, пришло время делать подобное самому, хотя тогда, смотря на побледневшее лицо Мэй-мэя, он клялся, что не притронется к этой деятельности, упразднит ее, как только сможет.       Он не смог.       Легким движением руки на новой маске проступают прорези для глаз. На прорези для рта рука соскальзывает. Выходит искривленная в плаче и ужасе улыбка. Грудь пробирает смех. Он тянется и вырезает под одним из глаз слезу. Какое убожество. Вот уж не думал тот человек о том, что его память будет осквернена подобным образом!       Из старого храма на свет выходит уже не бедное падшее божество, а настоящий демон — Безликий Бай, несущий Беду в белых одеяниях.       Это было не его решение — за него все решили люди.       В последний раз оглянувшись на проклятый его страданиями и обагренный его кровью храм, Безликий Бай поднял руку и обрушил на здание кусок навесной скалы в надежде похоронить свои воспоминания вместе с этим храмом.

***

      Се Лянь очнулся от своего собственного крика. Все лицо было залито слезами, он никак не мог отдышаться. Тело само забилось в угол — подальше от алтаря, где так долго изнурительно пытали Небесного Владыку. В голове роилось столько мыслей, столько чужой — многолетней, боги, многолетней! — боли, что мозг не мог за раз обработать и принять столько информации. У Се Ляня голова шла кругом — он никак не мог осмыслить, что это лишь чужие воспоминания, а не собственная жизнь, что Цзюнь У испытал подобное, что не сломался, что смог найти в себе силы выйти отсюда, тогда как сам Се Лянь не смог в действительности выдержать и одного такого сеанса.       — Я понимаю теперь... Я понимаю... – слова потонули в задушенных всхлипах. Ему просто хотелось забыть всё, что он только что ощутил.       Он не испытал и сотой части всей той боли, что пережил Цзюнь У.       Невольно вспомнились слова советника, сказанные перед их расставанием: «Безликий Бай вложил в тебя часть своих болезненных эмоций, связанных с произошедшим, и твой разум сейчас воспроизводит эту краткую эмоцию. Не думаю, что он сделал это специально. Признаться честно, он сделал всё, чтобы об эпохе Уюна и всём, что связано с ней, не узнал никто и никогда. Он уничтожил всё. Даже труды, которые после падения Уюна создавались мной, я находил стремительно уничтоженными, как только те попадали из моих рук в чужие».       Се Лянь не смог сдержать слез. Они впервые за долгое время горячими каплями стекали по щекам и падали на пол, насквозь пропитанный чужой кровью и криками. Такими, что в воспоминаниях у самого Се Ляня болели уши. Принц уткнулся лицом в колени и дал волю чувствам.       Те, кто посмел сделать подобное, — это были не люди, это были живые уроды, демоны во плоти. Се Лянь вдруг ясно понял, что отныне не сможет винить Безликого Бая ни в чем из произошедшего и того, что еще должно произойти. В ужас приводила сама мысль о том, что он провел здесь, в состоянии между жизнью и смертью, долгие годы.       Выход из помещения был завален камнями, кости тех тварей, скорей всего, уже давно рассыпались пылью. И все же Се Лянь хотел убивать, хотел кричать, хотел лично линчевать каждого.       Не давала покоя только одна мысль: они умерли слишком легко.

***

      — Он не виновен, знаешь, Умин. Я бы очень хотел с ним поговорить. Я бы очень хотел верить, что его еще можно спасти. Возможно ли, что я таким образом только предаю память своего народа? Я не знаю, Умин, но я так хочу, чтобы ты был со мной сейчас. Я… Я не знаю, что мне делать.       Я не испытал и сотой доли того, что испытал он. И иногда я задаюсь вопросом, если бы со мной обошлись в точности так как с ним, стал бы я таким же?       Я почти перестал чувствовать холод. Я не знаю, сколько прошло времени, но, кажется, на улице начинает теплеть. Неужели уже прошла зима? Я здесь так долго… Тело уже адаптировалось к отсутствию еды. Я стараюсь как можно больше медитировать, ищу возможные выходы из ситуации, но пока не могу ничего придумать. Я не могу оставаться здесь столь долго совсем без сил. Нужно что-то придумать.       Практиковать демоническое совершенствование без наставника тяжелее, чем кажется. Я все никак не могу зацепиться за что-то конкретное. Иногда отвлекаюсь, и носом идет кровь. В пору было бы начать разбирать завалы, но стоит мне ступить на улицу хоть шаг без защиты, и меня растерзают на кусочки.       Я перебрал все сундуки. И, кажется, придумал кое-что. Золото очень хорошо держит утекающую духовную силу. За время, что я нахожусь здесь, именно золотые монеты напитались моей духовной силой достаточно, чтобы засветиться, как только я к ним прикоснусь. Я так давно не видел столь яркого света, что на некоторое время ослеп, но это стоило всего. Пока не уверен, прав ли я, но, знаешь, Умин, я очень хочу, чтобы это оказалось правдой. Если я смогу хоть немного управлять той силой, что в них скопилась, это будет восхитительно! Тогда можно будет придумать источник хранения духовной силы, которым смог бы пользоваться только я.

***

      Принц тяжело опустился на пол и отложил меч. От тренировок болело все тело, но это была приятная боль. Он пытался потихоньку принимать в себя духовную энергию, но тогда она снова утекала как сквозь пальцы. Но как воспользоваться чужой энергией? Культивировать ее не внутри себя, а снаружи? Разве это возможно? Се Лянь никогда не считал себя изобретателем, хотя заниженной самооценкой не отличался. Как здесь выжил Цзюнь У? Как брошенный всеми, искалеченный и не имеющий возможности культивировать, он нашел в себе силы выйти на демонический путь, создать себе новый облик?       Се Лянь снова думал, слонялся по комнате, старательно обходя алтарь — от того разило слишком темной, ужасающе страшной энергией.       Больно, больно, больно...       Каждый раз, когда взгляд натыкался на это самое место, Се Лянь вздрагивал, словно обжигался. Даже ночами он старался выбрать самый дальний от алтаря угол. Возможно ли, что демон в Цзюнь У был рожден из страданий, произошедших здесь? Поэтому тот так отчаянно желал довести самого Се Ляня до этого края? Чтобы он понял? Чтобы стал демоном, подобным Безликому Баю? Се Лянь отчаянно не хотел прибегать к подобному. Но на что еще он рассчитывал? Что сможет выйти из Тунлу, не запятнав себя? Смешно.       Он крутил в руках те самые золотые монеты с квадратным вырезом посередине. Из носа снова лилась кровь. Откуда у него столько?       Он еще несколько дней хмуро смотрел на алтарь в попытках медитировать. Отворачивался к нему спиной, но каждый раз ловил себя на том, что возвращается к нему взглядом. В голове крутилась только одна мысль: «А что если?» Но как не сойти с ума, приняв столько темной энергии в живое тело, преисполненное Ян? Сможет ли он понять, как это сделать? Направить темную энергию через себя в эти монеты в нужный момент?       И Се Лянь снова сидел, снова пытался, снова. Снова. Снова. Пока в какой-то момент не начал кашлять кровью. Это не было неожиданностью, но это было перенапряжение: его тело катастрофически не справлялось с темной энергией, которую он пытался направить себе в пользу. Он уже не мог точно сказать, сколько времени провел в этой пещере, его тело стало совсем слабым и вялым из-за недостатка пищи и воды, по сути своей без духовной энергии, он был фактически простым смертным.       Почти все время, проведенное в пещере, он выцарапывал на стенах послание для Умина. Иногда длинные, иногда короткие, всего пара строк. Одна стена полностью была исписана только тремя словами:       «Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю».

***

      Казалось, это безумие будет продолжаться до бесконечности. Демон уже потерял к нему всяческий интерес, он так и не смог дотянуться до своей жертвы и наивно думал, что та давно мертва.       В конце концов, он ушел в длительную медитацию. Он сам не знал, на что рассчитывал. Однако из медитации его вывело золотое свечение.

***

      Все золото, находящееся в комнате, источало духовную энергию. Монеты, что были дальше от него, пропитались темной демонической энергией. Монеты, что были ближе, впитали его духовную энергию. Мало, мало, мало — этого все еще было катастрофически мало. Се Лянь не знал, что делать. Он медленно начинал сдаваться.       Он все еще не мог понять, как здесь выжил Цзюнь У.       Надписи с именем Умина в какой-то момент перешли со стен на пол. Настолько не хватало места. Что все-таки сделал Безликий Бай? Как он добился такого уровня? Силы были на исходе. Он все еще не хотел верить в свой проигрыш. Он должен что-то придумать. Хоть что-нибудь! Он должен как-то адаптировать свою силу под здешние нужды.       Прошло достаточно времени. Се Лянь все так же крутил монеты у себя в руках. Пальцы стерлись в кровь. Казалось, здесь не хватает воздуха. Возможно, так и было. Он задыхался. Каждое движение приносило неимоверную усталость. В конце концов, что-то произошло. Се Лянь не мог сказать, что конкретно. Просто очнулся он уже после взрыва. Одна из монет не выдержала всей духовной силы и взорвалась. Вместе с этим посыпался и потолок. Пока что только посыпался. Однако были признаки того, что скоро он может и рухнуть. Хоть это и не было чем-то действительно стоящим, но это было оружие.       И этим можно было обороняться. Если не превышать лимит этой энергии, можно было воспользоваться.       Удивительно, что именно чистейшую духовную энергию золото выдерживало с трудом. Странно. Се Ляню казалось, что вся Небесная столица буквально построена из одного только золота. Как же все стоит там? А крепко ли стоит? Возможно, если за раз оно впитает достаточно духовной энергии, то всё рухнет. Ему определенно было необходимо когда-нибудь проверить.       Золото, целиком напитавшееся энергией Инь, во тьме отсвечивало алым. По одиночке монеты не представляли серьезной угрозы. Однако, если держать их рядом с телом в количестве нескольких штук... Можно ли было усилить как-то их способности к удерживанию Инь?       Се Лянь снова бросил хмурый взгляд в сторону алтаря. Других вариантов не оставалось. Демоническая энергия рождается из страданий. Если это будут его страдания, так тому и быть. Меч валялся рядом. Все такой же блистательный, как в тот первый день, когда Се Лянь впервые его увидел. Все такой же прекрасный и чистый.

***

      Демон был убит столь стремительно, что, возможно, и не заметил бы этого. Одна только белая фигура мелькнула над ним за секунду до смерти. Весь лес мгновенно увял и осыпался прахом. Демон корчился в муках, но никак не мог обернуться, чтобы увидеть, кто. Кто все-таки его враг? Белая костяная маска, сделанная из остатков чужого черепа, который ждал его прибытия больше тысячи лет, улыбалась. Улыбалась ради одного верного призрака, который сам когда-то не пожалел нежно вымученной улыбки ради своего милого божества даже в бесконечных муках.       Со шляпы нового Бедствия свисали алые ленты с нанизанными на них монетами. Несколько монет, радуясь смерти демона, засветились и впитали темную энергию. Се Лянь начал чувствовать себя несколько уверенней. Объединить духовную и демоническую энергию казалось безумством. И тем не менее они прекрасно уживались вместе. Так, как и было предписано древними. Инь не может существовать без Ян. Ян не имеет смысла без Инь. Это придавало уверенности и сил двигаться дальше. Он в последний раз посмотрел на место своего заточения. Улыбка под маской была подобна той, что сейчас улыбалась внешнему миру. Бедствие растворилось во мраке увядшего леса под мелодичный звон монет.