Чужие смерти

Она родилась в грозу. В прямом смысле магическая буря накрыла поместье Вэнс в ту ночь, когда Эллин сделала первый вдох. Молнии били в старую иву у восточного крыла, ветер выл так, что стёкла в окнах дрожали. Старые слуги крестились, мать кричала от боли. Отец разбил кулак о косяк, потому что ребёнок должен был быть мальчиком. Повитуха вытерла крошечное тельце и замерла. — Миледи, у неё… на пальцах… что-то есть. На каждом пальце новорождённой светилась едва заметная серебряная нить. Не родимое пятно и не магическая метка. Что-то древнее, текучее, живое. Нить пульсировала в такт сердцу девочки, и когда мать коснулась её руки, нить мигнула, как будто узнала. Мать ничего не почувствовала. Она была слишком слаба, зла и разочарована. Ивонна Вэнс отвернулась к стене и велела унести ребёнка. Младенец лежал на кровати, серебряные нити переливались на свету. Мир не изменился после ее появления, он был такой же тёмный и холодный, как глаза матери. Эллин не помнила момента, когда впервые увидела смерть. Это было как увидеть цвет - всегда вокруг, просто она не знала названия. Она росла с этим, как растут с тенью, которая никогда не отстаёт. Первое осознанное воспоминание: ей четыре года, она гладит кошку соседки, пушистую Минни, и вдруг видит, как та спит на подоконнике открытого окна, ветер играет с занавесками, лапки дёргаются во сне - и вот она падает. Хруст, тишина, неподвижность. «Она умрёт через три дня», - сказала Эллин матери. Мать не поверила, а через три дня кошка выпала из окна и разбилась. Эллин плакала три ночи подряд. Не от того, что видела, а от того, что ничего не сделала. Она сидела в своей комнате, прижимала колени к груди и думала: если бы она закрыла окно, если бы предупредила, если бы сказала громче, настояла. Но она была маленькой, а взрослые не слушают детей. А потом поняла: она могла предупредить кого-то, либо закрыть окно, но в тот момент она не предприняла никакой попытки, а теперь не могла изменить прошлого.  Следующую смерть она предотвратила. Садовник и его сердечный приступ через месяц. Эллин сказала отцу, тот отправил старика к целителю. Садовник жив до сих пор - старый, ворчливый, каждое Рождество присылает ей яблочный пирог и ворчит: «Маленькая мисс Вэнс слишком худая, пусть ест яблочные пироги». Но благодарность не отменяла страха. Каждый раз, когда она прикасалась к кому-то, в груди разрастался холод. Она знала: либо может спасти человека, либо не успеть. Когда Эллин было восемь, она коснулась матери. Просто коснулась, когда та поправляла ей воротник перед выходом в сад. Мир внезапно взорвался образами: мать, лежащая на камнях у восточного крыла, разбитая голова, её собственные пальцы в крови. Следующий кадр переключается на Эллин, которая бежит по коридору, но не успевает, как всегда на мгновение позже. — Не ходи сегодня к восточному крылу, - сказала Эллин, и голос её дрожал. — Что? - мать нахмурилась. — Ты умрёшь, если пойдёшь. Я видела, там камни, они скользкие, ты упадёшь, и никто не придёт вовремя. Мать не пошла, а соответственно не умерла. Но после того дня Ивонна смотрела на дочь так, будто та заглянула в её душу и вытащила оттуда самую тёмную, самую постыдную тайну. Она перестала обнимать Эллин, перестала целовать перед сном и называть «моя девочка». Миссис Вэнс смотрела на неё с отвращением и говорила только о том, что нужно по дому. «Ты убила мою судьбу», — прошептала она однажды ночью, думая, что дочь спит. — «Ты украла у меня покой и сделала заложницей своей магии». После этого Эллин не могла найти сон. Она сидела в тёмной комнате, смотрела в потолок и запоминала каждое слово. Девушка решила, что больше никогда никого не спасёт, если только это не будет стоить её жизни. Но она снова и снова бросалась в этот омут.  В десять лет она спасла лучшего друга - мальчика с соседней улицы, с которым они играли в квиддич на самодельных метлах. Она коснулась его плеча и увидела: он утонет в озере через два дня. Вода холодная, тёмная, он не умеет плавать, и никто не слышит его криков. Она сказала ему: «Не плавай в четверг». Конечно, он не послушал, рассмеялся ей в лицо:  «Ты всё выдумываешь, Эллин, просто хочешь внимания». Она пришла к озеру, когда увидела его с друзьями. Они прыгали, смеялись, брызгались. Он крикнул ей: «Иди сюда, трусиха!», и она видела, как он отплывает всё дальше, его ноги подкашиваются и мальчик уходит под воду. Она бросилась к нему, не раздумывая. Эллин не умела плавать так же, как он, но девушка все равно доплыла до друга, схватила, вытащила на берег, кашляющего, синего, живого. Он отплёвывался водой, дрожал и смотрел на неё так, будто она была сумасшедшей. «Ты ненормальная», - сказал он, отдышавшись. — «Ты всё время что-то видишь, делаешь меня трусом. Ты не моя подруга». Он перестал с ней разговаривать, даже стал избегать её. Однажды перешел на другую сторону улицы, когда видел её на дороге. Отец тогда обнял Эллин. Единственный раз после восьми лет отчуждения, когда он прижал её к себе, сказал: «Ты не проклятие, Эллин. Твой дар спас человека, и никто не может отнять у тебя это». Через месяц она коснулась его руки и увидела, как он умирает в своей машине. Мгновенная смерть, сердце остановилось за рулём. Эллин боялась сказать кому-то об этом, вдруг отец тоже отвернется от нее. В конечном итоге она не успела предупредить - он был в командировке, совиная почта шла три дня.  Она узнала о его смерти из письма матери. Короткого, сухого, без подписи. «Твой отец скончался. Похороны в субботу, приезжать не обязательно». Она приехала, стояла у его гроба в чёрных перчатках и плакала, съедаемая чувством стыда. Мать не подошла к ней, стояла в другом конце зала и смотрела на дочь так, будто та была призраком. В одиннадцать лет Эллин купила первые перчатки. Тонкие, кожаные, чёрные. Они скрывали серебряные нити на пальцах, и не давали ей касаться чужих рук, лиц и судеб. Она решила, что так будет лучше и безопаснее, так никто не пострадает. Мать не возражала, лишь сказала: «Хорошо. Носи их всегда и никогда не снимай» Она смотрела на дочь с облегчением, как будто наконец-то нашла решение проблемы. Так Эллин попала в Хогвартс. На церемонии распределения она стояла в перчатках, смотрела в пол и чувствовала, как сотни глаз изучают её. Шляпа крикнула «ГРИФФИНДОР» почти сразу. Эллин не удивилась, ведь в конце концов, нужна огромная смелость, чтобы каждый день видеть то, от чего другие бегут. Она села за стол, и Гарри Поттер улыбнулся ей. Рон Уизли пожал плечами и сказал: «Ну, ещё один гриффиндорец, отлично, теперь нас больше». Гермиона Грейнджер спросила, не жарко ли ей в перчатках. — Нет, - ответила Эллин. — В них спокойнее. Гермиона не стала спрашивать почему. Она просто кивнула, как будто поняла, и похлопала по свободному месту рядом с собой. «Садись, - сказала она. — У нас есть пудинг, но, честно говоря, он ужасен, но мы его едим, потому что это традиция». Эллин села и именно в этот момент впервые за долгие годы почувствовала, что не одна. Друзья не боялись её видений, они слушали. Предупреждали тех, кого нужно было предупредить. Ребята никогда не называли её чудовищем, даже когда она просыпалась ночью с криками, Гермиона сидела рядом и молчала, пока она не успокаивалась. Даже когда она отказывалась прикасаться к кому-то из них, Гарри пожимал плечами и говорил: «Ты знаешь, что делаешь». Иногда Гарри говорил: «Ты не проклятие, Эллин, а возможность что-то изменить». Эллин хотела верить. Она смотрела на него, на его глаза, на его шрам, и думала: «Ты тоже носишь тяжесть, и видишь то, что не должен видеть. После всего ты всё ещё улыбаешься». Но в глубине души она знала: возможность для других, проклятие для себя. Она не спала по ночам, ей снились тысячи чужих смертей. Каждое прикосновение оставляло шрам на душе, и она зажигала свечи, чтобы не видеть лица умирающих в темноте. Она научилась жить с этим, даже начала улыбаться, шутить, рассказывать истории. Она научилась быть той, кого не нужно бояться. Девушка вставала каждое утро, надевала перчатки и шла вперёд, даже когда ноги подкашивались от усталости. А потом, на шестом курсе, появился он. Драко Малфой. И мир снова перевернулся, но на этот раз не потому, что она увидела его смерть, а потому, что она впервые захотела кого-то спасти не из чувства долга, а из чувства, которое не умела назвать.