Пепел и Мёд

Зима пришла внезапно, словно Чёрный Лес наконец решил показать свои настоящие зубы. За одну ночь выпал такой густой снег, что деревня Серый Ручей оказалась отрезанной от внешнего мира. Дороги замело, река покрылась толстым льдом, а ветер выл между домами так, что казалось, будто само проклятие стучится в окна. Элира проснулась от холода. Очаг почти погас, и в доме стоял промозглый мороз. Она быстро растопила печь, закуталась в толстую шерстяную шаль и выглянула на улицу. Снег лежал почти по колено, а новые хлопья продолжали падать густой белой стеной. — Великолепно, — пробормотала она. — Теперь даже за травами не выйти. К полудню стало ясно, что зима будет тяжёлой. Староста обходил дома, проверяя запасы. Кайрен уже работал — расчищал тропинки от дома к дому, рубил дрова и складывал их большими штабелями. Его высокая фигура в тёмном плаще выделялась на белом фоне, как тень, которую забыли стереть. Элира старалась не смотреть в его сторону. После той ссоры у реки они почти не разговаривали. Но деревня была маленькой, а зима — безжалостной. Вечером того же дня к ней постучали. — Травница, — раздался низкий голос из-за двери. — Староста просил передать тебе дрова. Говорит, у тебя мало. Элира открыла дверь. Кайрен стоял на пороге с большой вязанкой дров на плече. Снег лежал у него на волосах и плечах. Метки на шее были едва видны под высоким воротом. — Положи у печки, — сухо сказала она, отступая в сторону. Он вошёл, стряхивая снег с сапог. В маленьком доме его присутствие сразу заполнило всё пространство. Кайрен аккуратно сложил дрова, разжёг очаг и только потом выпрямился. — Ты в порядке? — спросил он, не глядя на неё. — Жива. А ты? — Как видишь. Повисла неловкая тишина. Элира поставила на огонь котелок с водой и начала резать сушёные овощи для похлёбки. Кайрен не уходил. Он стоял у двери, словно ждал разрешения остаться. — Снег не перестанет, — сказал он наконец. — Дорогу до соседней деревни завалило. Мы здесь надолго. — Я знаю. Она не приглашала его сесть, но он всё равно присел на скамью у стола. Его серые глаза следили за её движениями. — Ты до сих пор злишься на меня за ту девочку? — спросил он тихо. Элира резко поставила нож. — Я злюсь не только за неё. Я злюсь за всё. За то, что ты здесь. За то, что заставляешь меня чувствовать твою боль. За то, что я не могу просто возненавидеть тебя и забыть. Кайрен усмехнулся горько. — Тогда мы в одинаковом положении. Я тоже не могу тебя забыть, хоть и пытаюсь. Элира повернулась к нему. В свете очага его лицо выглядело особенно резким и усталым. Чёрные метки на шее пульсировали медленно, в такт сердцебиению. — Зачем ты пришёл сегодня? — спросила она. — Неужели дрова нельзя было оставить у двери? — Хотел увидеть тебя. Простые слова ударили сильнее, чем она ожидала. Элира отвернулась к котелку, чтобы скрыть, как вспыхнули её щёки. — Ешь, если хочешь, — бросила она через плечо. — Похлёбка скоро будет готова. Они ужинали в молчании. За окном выл ветер, а внутри было тепло от очага и странного, тяжёлого напряжения между ними. После еды Кайрен помог убрать со стола — молча, как в те дни до ссоры. Когда он уже собирался уходить, Элира неожиданно сказала: — Завтра будет ещё холоднее. Если твои метки начнут сильнее гореть от мороза… приходи. Я дам отвар. Кайрен остановился у двери и посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты предлагаешь мне приходить к тебе каждый день? — Я предлагаю не умереть раньше времени, — огрызнулась она. — Только и всего. — Понял. Но в его глазах было что-то тёплое и опасное. Он шагнул ближе и неожиданно провёл большим пальцем по её щеке, стирая след муки. — Спокойной ночи, травница. Дверь закрылась за ним. Элира долго стояла посреди комнаты, прижимая руку к щеке, где осталось ощущение его прикосновения. Зима только начиналась, а она уже чувствовала, как стены, которые она так долго строила вокруг себя, начинают трещать. Следующие дни они виделись почти ежедневно. То Кайрен приносил свежую рыбу, которую поймал в проруби, то Элира звала его помочь с тяжёлыми мешками трав. Разговоры были короткими и колкими, но с каждым днём в них становилось меньше настоящей злости и больше чего-то другого — тягучего, тёмного притяжения. Однажды вечером, когда метель особенно разыгралась, Кайрен пришёл позже обычного. Его метки горели сильнее, лицо было бледным. — Сегодня плохо, — признался он, садясь у очага. Элира молча приготовила отвар и села рядом. Когда она прикасалась к его плечу, чтобы проверить повязку, их взгляды встретились. На этот раз никто не отвёл глаза. Зима запирала их вместе. И с каждым днём ненависть всё сильнее превращалась в одержимость.