Обратная сторона Луны

Вечер после драки в лесу приполз в посёлок тихо, будто крался, как зверь, затаившийся в зимней мгле. Небо над крышами почернело рано, без переходов... Точно кто-то вылил на него густую, вязкую тушь. Воздух пропитался не просто холодом, а какой-то тяжёлой, влажной стужей, которая пробиралась под одежду, цеплялась за кожу, оставляя на ней невидимые следы. Рамина с Ирой проводили до моста, да по домам разошлись. Я стояла на пороге дома, чувствуя, как эта стужа уже поселилась во мне, въелась в кости. Пальцы сами потянулись к лицу, коснулись болезненного, пульсирующего пятна под глазом. На ощупь оно было аккуратным, почти круглым, словно мне приложили к коже монету, вынутую из ледяной, студëной воды — холодную, металлическую, чужую. Внутри этого круга кожа горела, отдавая в висок тупой, навязчивой болью, напоминанием о сегодняшнем дне. О Бабуриной. В рюкзаке, под учебниками и скомканными листами, лежали очки. Мои единственные и не самые любимые, с толстыми линзами, которые за долгие школьные годы стали мишенью для насмешек и пристальных, изучающих взглядов. Теперь же они были завернуты в лист, вырванный из тетради — жалкий саван для чего-то сломанного и бесполезного. Я представляла, как они лежат там, в темноте: стёкла разлетелись вдребезги, превратились в острые осколки, а оправа перекосилась, изогнулась в немой гримасе, похожей на рот, застывший в предсмертном крике. Этот образ преследовал меня всю дорогу домой, навязчивый и яркий, как кадр из страшного сна. Пришлось соврать. Сразу, едва переступив порог, пока ещё пахнущая снегом, хвоей и морозом, что висел на мне, как несмываемый запах, я стояла перед матерью. — Упала. – сказала на выдохе. Слова вырвались из меня ровным, почти бесцветным голосом, будто произнесённые кем-то другим. Я смотрела не на маму, а куда-то мимо её плеча, на потёртые стены, на знакомую трещину в углу — на что угодно, только не в её глаза. Продолжила после короткой паузы: — ...На льду. Возле школы. Мама не ответила сразу. Она подошла ближе, и в тишине прихожей я услышала только скрип половиц под её ногами. Материнские пальцы, тёплые и шершавые, мягко, но уверенно взяли меня за подбородок, повернули лицо к свету. Я зажмурилась от внезапной яркости, чувствуя, как синяк под глазом словно разгорается от этого прикосновения. Её глаза — усталые, но всё такие же острые, всевидящие и беспощадные — изучали меня молча. В них читался не гнев, а какая-то глубокая, накопленная усталость, смешанная с тревогой. Она строго спросила: — Очки? — Разбились... Мой голос сорвался на полуслове, стал тише, произнесённый почти шёпотом. Мама вздохнула — долгим звуком, который я знала наизусть, как знала скрип двери или стук батареи. В этом вздохе была вся её жизнь — тяжёлая, предсказуемая, серая. — Тоня... – начала она, и я внутренне сжалась, готовясь к привычной лекции о невнимательности, о деньгах, которых вечно не хватает, о необходимости под ноги смотреть. Но она лишь покачала головой, и в этом жесте было больше растерянности, чем упрёка. – Опять? Сначала таблетки эти свои глотала без спросу, теперь вот... Ладно. Завтра с отцом поедем в город, новые подберём. Только, ради бога, больше не падай. Таблетки. Слово прозвучало как удар по голым нервам. Она всё ещё думала об этом, всё ещё держала в голове тот странный, пугающий эпизод, когда я вернулась из леса мокрая, дрожащая... Она бы не поверила в Лиса с Белкой. Поверила, или, скорее, надумала более простое, земное объяснение — то, что её дочь, тихая, замкнутая, могла наглотаться своих же таблеток от скуки или от отчаяния. От этой мысли стало горько и стыдно, как будто я обманула её дважды: сначала своим странным поведением, а теперь — этой ложью про лёд. Из-за маминой спины, из полумрака коридора, выглянул Олежа, с лицом, на котором каждую эмоцию можно было читать, как книжку. Его глаза, обычно живые и любопытные, теперь стали огромными, круглыми, как две зелёные пуговицы. — Тонь, тебе больно? – пролепетал он, не решаясь сделать и шага вперёд. Его голосок дрожал, и в нём слышалась такая искренняя, щемящая забота, что у меня в горле неожиданно встал ком. — Нет. – соврала я во второй раз за этот вечер, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. – Просто ушиблась. Всё заживёт. Он молча кивнул, но его взгляд не отрывался от синяка, будто в этом фиолетовом пятне он видел не просто след падения, а что-то важное, тайное, страшное. Ужин прошёл в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звяканьем ложек о тарелки и мерным, тяжёлым дыханием отца. Он сидел, сгорбившись, лицо его было серым от усталости после работы, глаза смотрели в одну точку, такие невидящие, никакущие. Я копила в себе вопрос, как копят воздух перед прыжком в ледяную воду. Он рос внутри, набухал, давил на рёбра. И когда мама наконец встала, чтобы собрать со стола посуду, я не выдержала, выпустила его наружу вместе с выдохом, который прозвучал громче, чем я хотела. — Мам... Можно я завтра к себе подруг позову? На ночёвку. Она замерла с тарелкой в руках. Повернулась ко мне медленно: — Подруг? – переспросила она, и в её голосе зазвучала странная смесь: удивление, настороженность, лёгкое недоверие, будто я сказала что-то на чужом языке. – Ты с кем там дружишь-то? Как их зовут? — Рамина и Ира. Это из-за них я сегодня позже пришла. Они... Они нормальные. — Нормальные... – повторила мама без всякой интонации, словно находя это слово странным. Потом она поставила тарелку в раковину с тихим, но чётким стуком. – Что-то я раньше ничего об этих девочках не слышала. Тоня, ты в последнее время... Я... Я не понимаю, что с тобой происходит. То ты бродишь как во сне, то очки разбиваешь, то подруг вдруг заводишь. Какие подруги? Ты ж всегда одна была. Тихое, но твёрдое сопротивление поднялось во мне, как волна. — А может, я больше не хочу быть одной... – сорвалось с губ громко, чётко, почти вызывающе. Я сама удивилась этой твёрдости. Отец поднял взгляд от газеты. Его глаза, обычно мутные от усталости, на секунду прояснились, перебежали с моего лица на мамино, потом снова на моё. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Но в его молчании, в нависшей паузе, было больше вопросов, чем во всех маминых словах. Тишина вновь повисла в воздухе густая, липкая, как смола... — Ладно. – наконец произнесла мама, и в её голосе прозвучал не столько уступок, сколько капитуляция перед чем-то, чего она не в силах была понять или остановить. Я искренне удивилась такой щедрости. Она вытерла руки о полотенце. – Пусть приходят. Только чтоб порядок был. И без шума. И помни — завтра ты с Олегом гуляешь, обещала же. Он целую неделю ждал. — Я помню. – кивнула я, и внутри что-то дрогнуло. Странно смешались чувства — острое, почти головокружительное облегчение и тут же, следом, новая, незнакомая тяжесть. Разрешение было получено, но оно ощущалось не как победа, а как переход через невидимую черту, за которой всё будет по-другому. Перед сном я подошла к окну в своей комнате. Стекло и мой мутный взгляд превращали внешний мир в размытую акварель. Сумерки за окном сгустились до тёмно-синего, почти фиолетового оттенка, цвета свежего синяка. Без очков привычный пейзаж расплывался в мягкие, неопределённые пятна: тёмный, пушистый силуэт одинокой ели у забора, а дальше — сплошная, непроглядная стена леса. Там, сразу за белым, девственным ковром снежной поляны, начинался тёмный бурелом — хаос поваленных стволов и спутанных ветвей, чёрный на белом, как рисунок углём на чистом листе. Именно там, среди этих безмолвных теней, Сима, несколько часов назад, кричала, плакала, а её рыжие волосы мелькали среди деревьев, как языки пламени. Теперь там было тихо. Пусто. Мёртво. Корова. Мысль пронеслась в голове остро, ядовито, как жало. Слово отозвалось внутри тёплым, едким удовлетворением, согревающим изнутри лучше любого чая. Так ей и надо. Так и надо — бежать, униженной, разбитой, с носом, полным крови, и душой, полной яда. Чтобы знала, каково это. Чтобы помнила. Но следом, незваная, приползла другая мысль — холодная, колючая, неудобная. Всплыло её лицо в тот самый миг, когда Рамина ударила её ногой. Не злость была на нём тогда, не та знакомая, кипящая ненависть, а что-то другое — шок. Чистый, детский, обнажённый шок. А за ним — понимание предательства. Такое глубокое, такое, какое, наверное, бывает только между теми, кто когда-то стоял плечом к плечу, делил один хлеб и тайны. Кто был близок. Я резко отвернулась от окна, как будто бы могла отогнать этот образ одним лишь физическим движением. Не хотела об этом думать. Не хотела вспоминать, как она смотрела на меня перед тем, как рвануть в чащу. Но тем не менее, её взгляд в тот миг был лишён всякой злобы. В нём было лишь ледяное, бездонное презрение. И что-то ещё... Будто я была для неё не просто врагом, а чем-то принципиально иным, чуждым, недостойным даже её ненависти. Хуже. Я плюхнулась в кровать и натянула одеяло с головой, создав маленькую, тёмную, душную пещерку. Здесь, в этой изоляции, в ушах ещё отчётливо стояли звуки дня: хруст раздавленного стекла под грубым ботинком, приглушённый, влажный звук удара, сдавленные крики, хриплое дыхание. Они звучали на повторе, назойливо, как голодный комарик один на один с тобой в одной комнате. Но постепенно, очень медленно, эти призрачные звуки начали тонуть. Их поглощала тишина комнаты — глубокая, домашняя, знакомая. Её нарушало только ровное, безмятежное дыхание Олежи за тонкой стенкой — размеренный, успокаивающий звук обычной, нормальной жизни. Завтра. Завтра будут подруги. Настоящие. Рамина с её острым, всевидящим взглядом и Ира с её беззаботным, заразительным хихиканьем. Мы будем сидеть в моей комнате, пить чай, говорить обо всём и ни о чём. Будем смеяться. Может, даже станем секретничать, шептаться, как это делают настоящие подруги в фильмах... Сплетни — не самая моя сильная сторона, но всё же. Мысль об этом согревала, как луч слабого зимнего солнца, пробивающийся сквозь толщу туч. Возможно, именно так и должно начинаться что-то новое. Что-то хорошее. Снаружи, за окном, ветер внезапно зашелестел ветками, заскрёб по облупившейся водосточной трубе, будто что-то живое, невидимое и нетерпеливое, пробовало на прочность границы нашего тёплого, хрупкого дома. Я повернулась на бок, закрыла глаза, стараясь думать только о завтрашнем дне, о смехе, о дружбе. Но где-то на самом дне сознания, как придонный холод, оставался вопрос: а что, если завтра принесёт с собой не только это? Что, если лес, тихий и тёмный за окном, ещё не сказал своего последнего слова? Сон был беспокойным и прерывистым, как плохой приём на старой радиостанции. В нём мелькали обрывки вчерашнего: блеск кольца на поднятой руке, ободранные косы... И всегда на краю сна стояла тёмная, неясная фигура в маске лиса, молчаливая и наблюдающая. Меня разбудил не луч солнца — в такую студёную погоду оно казалось мифом, — а тихое, но настойчивое похлопывание по плечу. — Тонь... Тонечка-а-а, вставай. Родители уехали! Я приоткрыла один глаз. Над кроватью склонилось личико Олежи. Его тёплые, ещё пахнущие детским сном волосы торчали в разные стороны, а в зелёных глазах светилось раннее, уже бодрое любопытство. — Уехали? – пробормотала я, с трудом отлепляя язык от нёба. Голова была тяжёлой, ватной, будто всю ночь меня не покидал тот густой, беспокойный сон. — Да, мама же вчера говорила. Они уехали и сказали, чтоб ты поела. Он говорил это с такой важностью, будто передавал секретное послание. Я медленно села, поправив сползшую футболку. Синяк под глазом отозвался тупой, знакомой болью, напоминая о себе при каждом движении лица. — Спасибо, Олеж. – голос мой звучал хрипло от сна. – Я сейчас. Но он не уходил. Стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, пока его взгляд скользил по моим вещам, по рисункам на стене, по книжной полке — везде, кроме моего лица, будто он чего-то стеснялся или выжидал. — Тонь... – начал он снова, уже другим тоном — тихим, доверительным. – А эти... Твои новые подруги... Они какие? Вопрос застал меня врасплох. Я потянулась к очкам на тумбочке, но вспомнила — их нет. Вместо этого мир оставался мягкими, нечёткими пятнами. Как описать Рамину и Иру? Какими словами, которые были бы понятны шестилетнему мальчику, выросшему на мультиках про честных рыцарей и добрых фей? — Ну... – я потянула время, спуская ноги с кровати. – Они... Весёлые. Смеются много. — А они добрые? – не унимался Олежа, следуя за мной уже по коридору, как маленький утёнок за уткой. «Добрые?» — эхом отозвалось в голове. Перед глазами всплыла картина: Рамина, затягивающаяся сигаретой в вонючей кабинке, её холодный, оценивающий взгляд. Их безразличие, когда Симу травили. И тут же — другая картина: те же самые девочки, смеющиеся рядом со мной, вытирающие мои слёзы после первой затяжки. — Они... Хорошие. – наконец выдавила я, чувствуя, как это слово повисает в воздухе каким-то неубедительным шумом. – Со мной они хорошие. Мы спустились на кухню. На столе, под стеклянной банкой от варенья — чтобы не сдуло сквозняком, как всегда делала мать, — лежали две хрустящие бумажки с наминалом в пятьдесят рублей, и записка: «Купи себе и Олегу что-нибудь. Мама.» Рядом на тарелке лежали два бутерброда — с маслом и сыром, аккуратно нарезанные. Простые, скучные, домашние. После вчерашнего напряжения они казались каким-то трогательным, почти нелепым символом нормальной жизни. Мы сели. Я откусила кусок хлеба, который на вкус был как вата. Олежа ковырял свой вилкой, но глаза его не отрывались от меня. — А эти Рамина с Ирой... Они придут сегодня? Прям к нам? – спросил он, и в его голосе слышалось не просто любопытство, а какая-то трепетная надежда, будто в наш дом должны были явиться не просто мои одноклассницы, а посланницы из другого, яркого и загадочного мира. — Да. – кивнула я, запивая бутерброд чаем, остывшим ещё с утра. – Сегодня днём. — А во что вы будете играть? Можно мне с вами? Вопрос «можно мне с вами?» прозвучал таким тоном, будто он просил пустить его в святая святых. И внутри что-то ёкнуло — не злость, нет. Скорее раздражение, смешанное с досадой. У меня в голове были свои планы на этот день, свои, пусть и смутные, ожидания от ночёвки. Они никак не включали в себя брата, который будет смотреть на нас восторженными глазами и задавать бесчисленное количество вопросов. Я представляла тихие разговоры, обмен взглядами, понимающими без слов, может, даже какие-то откровения. А теперь девочкам придётся следить за языком, прятать сигареты, если вдруг... Нет, «если вдруг» нужно было исключить совсем. Я не хотела, чтобы он видел эту сторону моей новой жизни. Ту сторону, которая, как я уже смутно понимала, была не такой уж и чистой. — Не знаю ещё, во что... – ответила я уклончиво, избегая его взгляда. Его лицо мгновенно вытянулось, но он не стал предлагать. Просто продолжил ковырять сыр, и в его молчаливой покорности было что-то такое, отчего мне стало неловко и ещё немного гадко. — А когда мы пойдём гулять? – спросил он после паузы, и это уже был другой тон — напористый, полный нетерпения. – Ты же обещала! Мысль о том, чтобы сейчас, с тяжёлой головой и ноющим синяком, тащиться на мороз, казалась мне формой изощрённой пытки. Гулять с младшим братом — это было что-то из другой жизни, из жизни «старой Тони», послушной, тихой, предсказуемой. Но деваться было некуда. Обещание висело надо мной, как гиря. И мамин взгляд, полный усталой безысходности, который я поймала вчера, тоже был своеобразным напоминанием: у тебя есть обязанности. Ты не можешь просто взять и сбежать в новую жизнь, оставив за дверью всё старое. — Скоро, Олеж. – сама услышала фальшь в своём голосе. – Дай мне позавтракать, проснуться нормально. Ты же только что меня разбудил. — А я вот уже давно проснулся! – возразил он, и в его голосе зазвучали нотки обиды. – Я уже и умылся, и оделся почти! Он вскочил со стула, демонстративно показывая свои надетые тёплые штаны. Этот детский, прямой напор, неумение ждать — всё это действовало на нервы, как скрип пенопласта. Мне почему-то хотелось крикнуть: «Отстань! Не сейчас!» — но я лишь стиснула зубы, чувствуя, как раздражение пульсирует в висках в такт боли от синяка. Я не могла сорваться на него. Странно, что мне вообще этого хотелось. Виной тому мой недосып, или что-то другое, я не знала. Но он был не виноват. Он просто ждал этого дня всю неделю, как ждут Нового года. А для меня этот день был уже испорчен необходимостью выполнять долг. — Хорошо, хорошо... – сдалась я, поднимаясь и унося тарелку к раковине. – Иди, одевайся до конца. Кофту, носки, куртку тёплую, шапку. Я через десять минут буду готова. Его лицо сразу просияло, вся обида мгновенно испарилась, сметённая волной радостного нетерпения. Он вихрем вылетел из кухни, и вскоре сверху донёсся звук шуршащей одежды и его счастливый, торопливый лепет самому себе. Я осталась стоять у раковины, глядя в заледеневшее окно. На улице был тот особый, безжизненный зимний свет, который не греет, а лишь подчёркивает холод. Планы, как я начинала понимать, имеют свойство разбиваться о простые вещи: о долги, о обещания, о зелёные глаза младшего брата, полные безоговорочного доверия. Я вздохнула, повторив мамин жест, и пошла наверх — одеваться, чтобы ввести Олежу в свет. Я уже подняла ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, где в ожидании ждал мой свитер и тёплая одежда, когда резкий, настойчивый звонок в дверь прорезал тишину дома. Дзынь-дзынь-дзынь! Звук был таким неожиданным в это сонное утро, что я вздрогнула и чуть не потеряла равновесие. — Кто там?! – тут же донёсся сверху звонкий, встревоженный оклик Олежи из его комнаты. Я не ответила. Сердце почему-то громко ёкнуло — пустяковая тревога, осколок вчерашних страхов. Кто это мог быть? Родители вернулись бы со своими ключами. Почтальон? Слишком рано. Я медленно спустилась обратно в прихожую, подошла к двери и, сделав неглубокий вдох, потянула ручку, перед этим щёлкнув замком. За порогом, закутанная в огромный, цвета мокрого асфальта, пуховик, стояла Ира. На её лице расплылась широкая, чуть кривая улыбка, показывающая отсутствующий левый клык — та самая деталь, которая делала её улыбку одновременно и хитрой, и по-детски беззащитной. Нос краснел от холода, а глаза щурились от яркого отражения снега. — Опа, ботаничка! Жива-здорова, на? – бросила она своим привычным, слегка гнусавым голосом, и от её дыхания в морозном воздухе вырвалось густое облачко пара. Неожиданная радость, тёплая и искренняя, растопила внутри комок утреннего раздражения. Я не могла сдержать улыбки. — Жива. – кивнула я, отступая, чтобы впустить её. – А чего так рано? Думала, вы попозже зайдёте. Ира переступила порог, отряхивая снег с валенок о половик. — Да Рамка дома ещё возится, говорит, папаньке еду оставить надо. А я, блин, дома сидеть не хочу, её ждать. Решила вот к тебе подкатить, проведать, на. – она оглядела прихожую быстрым, оценивающим взглядом. – Ничё так у тебя, уютненько. Я хотела что-то ответить, но нас перебил голос сверху, теперь уже настойчивый и капризный: — Тонь! Да кто там пришёл-то?! — Да это я, сопляк! Ира! – нараспев гаркнула Будаева в сторону лестницы, даже не поднимая головы, и тут же перевела взгляд на меня. – Чё, брателло маленький? — Олег, да. – пояснила я, чувствуя лёгкую неловкость. – Мне с ним сейчас погулять надо, мама велела. Я обещала ещё на неделе. — А, ну ладно. – Ира махнула рукой, словно отмахнулась от пустяка. – Ничё страшного, на. Мы с Рамой тоже погулять хотели. Ей бы только батю своего накормить, чтоб не опух с голоду... Можем всем скопом к ней домой заскочить, её забрать. Предложение было таким простым и логичным, что я на секунду растерялась. Вместо тягостной обязанности прогулка вдруг превращалась в настоящее приключение — с подругами, с общением. Мысль о том, что Рамина где-то рядом, ждёт, добавила странного, щекочущего нервы чувства ожидания. — Правда? А она не против? – неуверенно спросила я. — Да чё она, против будет? – фыркнула Ира. – Сама говорила, что скучно. А с сопляком твоим, глядишь, веселей будет, на. В этот момент на лестнице послышались быстрые, топочущие шаги. Олег, наконец-то полностью одетый, выскочил в прихожую. Он замер, уставившись на Иру огромными глазами, в которых читался неподдельный восторг, смешанный с робостью. — Привет!.. – прошептал он. — Здарова, пацанёнок. – кивнула ему Ира без особой церемонии, но при этом без грубости. – Говорят, ты на прогулку собрался? — Да! – оживился Олег, и его смущение мгновенно испарилось. – А ты с нами? — Конеш с вами. – подтвердила Ира, и Олег от счастья подпрыгнул на месте. Потом его взгляд снова упал на Иру, и в нём зажглась новая, предприимчивая искра. — Хочешь, я тебе свою комнату покажу? Пойдём! – выпалил он, схватив Иру за рукав пуховика. – У меня там столько всего! Ира бросила на меня ухмыляющийся взгляд, будто говоря: «Ну всё, понеслась». И, к моему удивлению, позволила ему потянуть себя за собой. — Давай, показывай, коль зовёшь, на. Они скрылись в коридоре, ведущем в его комнату. Я осталась в прихожей, слушая их голоса, доносившиеся из-за тонкой стены. Нужно было переодеться. Медленно пошла наверх, в свою комнату, улавливая обрывки их диалога. — ...Вот, это мой телевизор. – гордо вещал Олег. – Старый, но работает! И тут у меня кассеты. — Ого, сколько! – послышался голос Иры, в котором было больше искреннего интереса, чем я ожидала. – А чë за мультики? — Ну, Трансформеры, Чип и Дейл... А вот это — Черепашки-ниндзя! – Олег, судя по звуку, что-то энергично тряс перед её лицом. — О, ништяк! – оживилась Бяшка. – Я их обожаю, на! Особенно Мики, он самый чëткий. Наступила короткая пауза. Я представляла себе выражение лица брата — недоумение, смешанное с любопытством. — Ты... Ты же девочка! – наконец прозвучал его голос, полный детской и, как ему казалось, логичной уверенности в том, что мультики про ниндзя — сугубо мальчишеская прерогатива. — Ну и чё? – тут же парировала Ира, и в её голосе зазвучала привычная мне язвительная нотка, но сейчас она была смягчена какой-то почти материнской терпеливостью. – Девочкам что, запрещено что-ль? Я, между прочим, в дворовой футбол лучше некоторых пацанов играю, на. А Черепашки, по-моему, всем подходят. Я замерла посреди комнаты, сжимая в руках свитер. Её слова, простые и такие точные, отозвались во мне чем-то тёплым. В них не было ни высокомерия, ни грубости, ни желания поучать — просто констатация факта. Да, она могла быть резкой, курить в туалетах и материться, как сапожник... Но в ней была эта прямая, почти детская честность и какое-то своё, странное понимание справедливости... Донёсся сдавленный смешок Олежи — он явно был сражён её аргументами. Потом послышался её вопрос про какую-то другую кассету, и их диалог снова заструился, уже более спокойный, почти дружеский. Я, быстро натягивая тёплые вещи, думала о том, что день, начавшийся с раздражения и чувства долга, теперь приобрёл совсем другие краски. Мы пойдём гулять не вдвоём, а вчетвером. Мы зайдём к Рамине. А потом... Потом будет ночёвка. И, глядя на то, как Ира общается с моим братом, я впервые позволила себе поверить, что всё может быть по-настоящему хорошо. Но... Что-то внутри не отпускало. Тёплая волна облегчения и предвкушения наталкивалась на холодный, тяжёлый камень, лежавший где-то глубоко в груди. Пока я одевалась, мысли сами собой, против моей воли, поползли назад. В лес. К Симе. К её лицу, искажённому не злостью, а именно шоком. К её глазам, полным не ненависти в тот миг, когда Рамина ударила её, а предательства. Такого... Беззащитного. Я намеренно подставила её. Я написала то письмо, зная, что будет. Я кричала вслед оскорбление, чувствуя при этом жгучее, едкое удовлетворение. Откуда только во мне это взялось? Эта жестокость, холодная и расчётливая, будто пришла не из меня, а из какого-то другого, тёмного зеркала. Я ведь не такая... Я всегда была тихой, забитой, той, кого травят, а не той, кто травит. Мне почему-то хотелось, чтобы ей тоже было больно. Но так? Чтобы вся её жизнь, хрупкая и неустроенная, как я теперь понимала, пошла под откос из-за одной моей подлой выходки? В старой школе её, наверное, уже доводили до слёз. Она сбежала сюда, в наш посёлок, надеясь начать всё заново, стать сильной. А вместо этого угодила в ту же самую ловушку. Только теперь я сама стала тем, кто держит защёлку. Из-за меня её травили Лёха с его прихвостнем. Из-за меня она потеряла последних, кто хоть как-то её прикрывал — Рамину и Иру. А что, если из-за вчерашнего с ней случится что-то по-настоящему страшное? Если эти уроды найдут её и... Я резко встряхнула головой, пытаясь отогнать эти мысли. Нет. Так ей и надо. Она первая начала. Она заслужила... Эти фразы звучали в голове привычным, заезженным оправданием, но теперь они казались пустыми, картонными. Как будто я пыталась убедить саму себя в чём-то, во что уже не верила до конца. «Я не такая» – тихо прошептала я про себя, глядя на своё отражение в потускневшем отражении стекла на окне. На бледное лицо, на синеву под глазом, на глаза, в которых читалась не радость от предстоящей прогулки, а какая-то глубокая, уставшая растерянность. Но если я не такая, то кто же тогда кричал «Корова» в тишине заснеженного леса? В коридоре донеслись шаги и оживлённые голоса. Пора было выходить. Я глубоко вздохнула, как будто этим вздохом могла вытеснить тяжёлые мысли, и вышла из комнаты. В прихожей уже кипела деятельность. Пыхтящий Олег пытался натянуть вторую варежку, при этом его длинный шарф, просто перекинутый через шею, одним концом безнадёжно волочился по полу, собирая пыль. Ира стояла, прислонившись к косяку двери, и наблюдала за этой суетой с ленивой усмешкой. — Ну что, собрались, экспедиция? – со смешинкой спросила она. — Почти! – выдохнул Олег, наконец справившись с варежкой. – Тонь, помоги шарф завязать, а то я не умею красиво! Я молча подошла, взяла концы мягкого, потёртого шерстяного шарфика. Пальцы помнили движения — обмотать, перекрестить, аккуратно заправить. Делая это, я чувствовала на себе взгляд Иры. Будто она видела не только мои действия, но и тот тихий хаос, что бушевал у меня внутри. — Вот так. – сказала я, поправляя узел. – Чтобы не развязался. — Спасибо! – Олег сиял. Он уже рвался к двери. – Пошли скорее! Ира выпрямилась, потянулась, костяшки хрустнули. — Давайте, выдвигаемся, на. Рамка уже, наверное, соскучилась. – она толкнула дверь, и в прихожую ворвалась струя ослепительно-белого, морозного воздуха. Олег выскочил первым и тут же, на пороге, ахнул и прикрыл глаза ладонями в своих варежках. — Ой, солнышко! Слепит... Действительно, за ночь небо прояснилось, и редкое зимнее солнце, низкое и холодное, висело над крышей, заливая мир слепящим, искрящимся светом. Снег сверкал миллионами алмазных игл, отчего даже знакомый, облупившийся фасад нашего дома выглядел празднично. — Красиво, да? – сказала Ира, выходя следом и щурясь. Её дыхание превращалось в лёгкий, быстро тающий пар. – Прям как на открытке, на. Я вышла последней, забрав оставленные мамой деньги, закрыв дверь и проверяя, хорошо ли захлопнулась щеколда. На секунду я задержала взгляд на тёмном прямоугольнике окна своей комнаты на втором этаже. Там, за стеклом, оставались мои тревоги и сомнения. А здесь, на улице, пахло снегом, морозом и обещанием какого-то нового, совместного дня. Сделала шаг вперёд, на хрустящий под ногами наст, пытаясь догнать ощущение лёгкости, которое, казалось, витало в воздухе вместе с солнечным светом. — Пошли. – сказала я, больше себе, чем им, и мы тронулись по узкой, протоптанной в снегу тропинке. Утро было таким хрустальным, таким звонким, что казалось — мир вымыли за ночь и поставили сушиться на мороз. Воздух, холодный и острый, как лезвие, входил в лёгкие с чёткой, чуть болезненной свежестью. Он не просто пах снегом — он пах ледяной чистотой, промороженной хвоей, далёким дымком из труб и чем-то неуловимо новогодним, будто само пространство между домами было пропитано ожиданием чуда. Обожаю это чувство! Мы шли по окраине, где наш старый, покосившийся дом был одним-единственным напоминанием о цивилизации. Дальше начиналось царство зимы. Тропинка, еле утоптанная, вилась между сугробами, которые сверкали и переливались тончайшими кружевами, сплетёнными самой стужей. Каждый сучок, выглядывающий из-под снежного одеяла, был одет в пушистый, ослепительно белый наряд. Время здесь текло медленнее, замерзало в тишине, нарушаемой только хрустом снега под ногами и далёким карканьем вороны. Через время, впереди открылся вид на мост. Большой, деревянный, почерневший от времени и непогоды, он перекидывался через речку Ольшанку — широкую, бойкую, незамёрзшую даже в самый лютый мороз. А под тонким, прозрачным льдом у берегов угадывалось стремительное, тёмное движение воды, её глухое, неугомонное бульканье. Олег, увидев мост, рванул вперёд со всей своей детской неистовой энергией. Его маленькая фигурка в курточке помчалась по тропке. — Осторожнее на мосту! – машинально крикнула я ему вслед, но он уже не слышал, полностью захваченный азартом пути и красотой утра. Мы с Ирой шли следом неспешно. Я наблюдала, как её шаги оставляют чёткие отпечатки рядом с моими, как пар от её дыхания смешивается с моим... Но что-то изменилось. Её молчание было не ленивым и не созерцательным, как минуту назад. Оно стало тяжёлым, задумчивым. Она шла, уставившись куда-то перед собой, но при этом взгляд был направлен внутрь, в себя, а не на сверкающий пейзаж. Её обычная ухмылка исчезла, губы были плотно сжаты. Тишина между нами натягивалась, как струна. Она начинала звенеть в моих ушах громче, чем шум речки. Мне стало не по себе. Я привыкла, что Ира либо болтает без умолку, либо язвит, либо хохочет. Это молчание было тревожным. — ...Мама, кстати, денег оставила. – заговорила я первая, пытаясь пробить эту неловкую стену. Голос прозвучал неестественно громко в тишине. – Сказала, Олегу что-нибудь купить. Ира не ответила. Прошло ещё несколько шагов. Мы уже подходили к мосту, где Олег, перегнувшись через перила, с восторгом наблюдал за водой. Тишина стала невыносимой. Я непроизвольно коснулась пальцами больного места под глазом. Синяк был уже не такой горячий, но прикосновение всё равно отозвалось глухой, напоминающей о случившемся, болью. От этого жеста, от этой тишины, от тяжести на душе вырвался вопрос, тише, чем я планировала: — Ир... А что с тобой? Что-то случилось? Она вздохнула. Не свой обычный, легкомысленный вздох, а глубокий, сдавленный, будто носила в себе что-то тяжёлое и наконец решила с этим расстаться. Замедлила шаг, почти остановилась, глядя куда-то в сторону, где речка, извиваясь, уходила в чащу леса. — Да так... – начала она, и её голос, обычно такой гнусавый и бойкий, звучал непривычно тихо, почти неуверенно. – Про вчерашнее подумала. На опушке. У меня внутри всё похолодело. Я не сказала ни слова, давая ей продолжить. Она помолчала, подбирая выражения, что для неё было так нехарактерно. — Знаешь... Мне кажется, мы тогда... Перегнули палку, что ли. – пожала плечами, бросила быстрый взгляд на меня, будто проверяя реакцию, потом снова уставилась в снег. – Сима, она... Да, она иногда бывала грубой. Пакостила, гадила всем, лезла не в своё дело. И тебя обижала. Это всё правда, на. Подруга сделала паузу, и в этой паузе было столько невысказанного, что сердце у меня забилось чаще. — Но она ведь тоже... Человек. – слово «человек» Ира выдохнула с каким-то усилием, будто оно было для неё новым и неудобным. – У неё ж тоже, наверное, болит. По-своему. А мы её... Мы её тогда так... Ну, добили, что ли. Окончательно. Рамка её по лицу, мы кричали... – Ира замолчала, и я увидела, как она слегка сжала кулаки в карманах пуховика. – Просто... Мне кажется, это было слишком. Всё-таки... Слишком. Она не смотрела на меня, когда говорила это. Возможно, смотрела на саму себя в метафорическом смысле — на ту часть своей души, которая ещё помнила, что такое быть слабым и затравленным. Её слова, простые, как дважды два, ударили меня сильнее, чем любые упрёки. Потому что это была не злость. Это было сожаление. И оно звучало из уст Иры, которая всегда казалась мне самой беззаботной и циничной из компании. Чувство вины, ещё до этого тлевшее где-то глубоко внутри, вспыхнуло во мне с новой, обжигающей силой. Оно разлилось по всему телу, сдавило горло. Ира, своими неуклюжими словами, лишь озвучила то, о чём я сама боялась думать. Слишком. Да, это было слишком. И не «мы»... Я. Это я всё испортила. Это я толкнула её под колёса. — Она ведь... Неплохая могла бы быть. – тихо, почти шёпотом, добавила Ира, наконец подняв на меня взгляд. В её раскосых глазах не было осуждения. Была какая-то усталая, взрослая грусть, которой я никогда у неё не видела. – Если бы её не ломали все подряд. Сначала там, в старой школе, потом тут... Ну, ты поняла. И я поняла. Камень вины в груди стал таким тяжёлым, что едва получалось дышать. Я смотрела на Олега, который махал нам с моста, и его лицо сияло от счастья. А где-то там, в этом же посёлке, может, в одном из тихих домов, прямо сейчас сидела девочка. И её лицо... Оно, наверное, было заплаканным, разбитым, полным той самой боли, о которой так неумело, но искренне говорила Ира. И виной тому во многом была я... Мысль извиниться перед Симой, такая дикая и несвойственная мне ещё вчера, теперь вдруг показалась не просто возможной, а единственно-правильной. Сложной, страшной, чреватой новыми унижениями, или агрессией — но правильной. Я не знала, как это сделать, и боялась даже представить... Но желание — острое, жгучее — уже поселилось внутри, смешавшись с ледяным ужасом от того, что я натворила. Молчание повисло снова, но теперь оно было другого качества — не тяжёлое и неловкое, а общее, наполненное нашими мыслями, которые, казалось, текли параллельными, но похожими руслами. Солнце слепило глаза, и я снова машинально прикоснулась к синяку. — Сильно болит? – спросила Ира, и в её голосе снова появились заботливые нотки, оттеснив грусть. — Да нет, пустяки. – отмахнулась я, хотя подушечки пальцев всё ещё чувствовали болезненную пульсацию. Мысль о произошедшем не давала покоя. – Ир... Стоит ли об этом... Рамине сказать? О том, что мы думаем? Ира резко выпрямилась, и её лицо на миг исказила тень настоящей тревоги. — Нет! – вырвалось у неё с такой силой, что я отшатнулась. – То есть, блин... Не надо. Рама не поймёт. Для неё всё просто: кто не с нами — тот враг. А раз уж мы Симу в враги записали, то так тому и быть. Она скажет, что я размякла и ною. И тебя засмеёт. Лучше... Лучше не надо. Она говорила быстро, торопливо, как будто боялась, что я действительно сейчас же побегу к Рамине с этим признанием. В её испуганном взгляде читалось не просто нежелание конфликта — а понимание. Понимание Рамины, её принципов... Знание того, что наши сомнения могут быть восприняты как слабость, а слабость в её мире не прощается. Помолчав, Ира потупила взгляд, ковырнула носком валенка снег, а потом добавила, и в её голосе прозвучала новая, более острая нота, как будто она вспомнила что-то важное и давно затаённое: — Да и вообще... Ты ж в курсе, наверное? Про Пашу? Вопрос был таким неожиданным, что я на секунду застыла. — Про Пашу? Что про Пашу? Ира усмехнулась беззвучно, уголок её рта дрогнул. — Ну что Раме твой Пашка ещё с начальной школы нравится. – она произнесла это так, будто выдавала старую, всем известную тайну. – Она на него смотрит. Ну, сама видела, наверное. А ты... Всё время вокруг него крутишься. Сначала там, в столовой. Потом на репетициях, он ж тебя ещё и провожает... Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. В голове всплыли обрывки воспоминаний: Рамина, наблюдающая за нами с Пашей холодным, выразительным взглядом. Её резкость, когда он появлялся рядом. Её странная реакция, тогда, на репетиции, стоило ей лишь посмотреть на него... — Я... Я с ним просто общаюсь. – пробормотала я, но голос прозвучал неуверенно. – Он... Он мой друг. — Да для Рамы нет «просто друзей», особенно между девчонками и пацанами, на. – сказала Ира, и в её словах прозвучала горечь, будто она говорила из личного, горького опыта. – Ты заняла место рядом с тем, кто ей нравится. Ты, новенькая, тихая... – она сделала паузу, глядя на меня таким взглядом, будто решала, говорить ли дальше. И решила. – А ты думала, это была идея Симы — разлить на тебя компот тогда, в столовке? Мир вокруг на секунду замер. Звонкая зимняя красота, сверкающий снег, кипящая речка — всё это куда-то испарилось. Остались только её слова, висящие в морозном воздухе, острые, как осколки льда. Тот день. Столовая. Паша, угощающий меня булочкой. Наш первый разговор. И тут же — эта троица. Рамина, что-то шепчущая Симе на ухо. Сима, которая потом «неловко» потянулась за стаканом... Я всегда считала, что это была спонтанная, злая выходка самой Серафимы. Желание унизить новенькую на глазах у всех. Во мне всё перевернулось. Получалось, что даже самое первое, самое болезненное унижение пришло не столько от Симы, сколько... От Рамины. Рамины, которая видела во мне угрозу. Которая использовала Симу как оружие, чтобы поставить меня на место. — Почему... Почему ты мне раньше не сказала? – выдохнула я, и голос мой дрогнул. Ира пожала плечами, но в её жесте не было равнодушия. — А с какой стати? Мы ж тогда не дружили. Да и не принято у нас такое обсуждать. Что Рама сказала — то и закон. – она взглянула на мост, где Олег уже начинал ёрзать от нетерпения. – Просто имей в виду. Рамина — как огонь. С ней тепло, пока не обожжёшься. И не пытайся её переубедить в чём-то, что касается её... Её территории. Морозов — это её территория. Сима, после того как предала — эт уже не территория, а пепелище. И всё, на. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Я стояла, чувствуя, как почва под ногами, только что казавшаяся такой прочной и снежной, превращается в зыбкий, ненадёжный лёд. — Ну вы там долго ещё?! – донёсся с моста нетерпеливый крик Олежи. Он топал ногами, пытаясь согреться, и его голос прозвучал как щелчок пальцами, возвращающий в реальность. — Не, не долго, мелкий! Щас до моста дойдëм, а потом бежим наперегонки до того дуба. Хочешь? – крикнула ему Ира, и в её голосе снова появилась знакомая, озорная нотка. Она сделала несколько энергичных шагов вперёд, будто сбрасывая с себя тяжесть только что произошедшего разговора. На её лице снова появилась лёгкая, почти беззаботная ухмылка — мастерски натянутая маска, за которой скрывалась вся сложность только что сказанного. Олежа радостно закивал, развернувшись к дубу и уже встав в стойку, чтобы сорваться с места. — Давай, кто первый! Мы подошли к мосту и Олег, подхваченный её азартом, взвизгнул от восторга и рванул с места. Ира бросилась за ним, её фигура в тёмном пуховике резко контрастировала с ослепительной белизной снега. Я осталась стоять на месте, глядя им вслед. Солнце слепило глаза, но внутри было холодно и темно. Размытая моими полуслепыми глазами красота зимнего утра теперь казалась жестокой и насмешливой декорацией. А впереди же ещё ждала встреча с Раминой. С, так скажем, огнём, который согревал, но мог и спалить дотла. И я уже не знала, готова ли я к этому теплу... Ира и Олег, превратившись в две стремительные, смешные тени, уже добежали до огромного старого дуба на повороте тропинки. Олег отчаянно махал руками, объявляя себя победителем, а Ира, согнувшись и упираясь руками в колени, преувеличенно тяжело дышала, а потом с хриплым смехом потрепала его по шапке. Их радостные крики и смех доносились до меня приглушённо, сквозь толщу собственных тяжёлых мыслей. Я заставила себя двинуться с места. Ноги были ватными, а в голове гудел улей из новых и страшных догадок. С каждой парой шагов по скрипучему насту мои мысли становились всё тяжелее. Подошла к дубу как раз в тот момент, когда Ира, красная от мороза и смеха, выпрямилась. Лицо брата сияло абсолютным, безоговорочным счастьем. Будаева, увидев меня, скромно улыбнулась — и в этой улыбке уже почти не читалось той тревоги, что была минуту назад. Она мастерски переключилась, растворилась в сиюминутной радости от игры с ребёнком. И эта её способность — жить здесь и сейчас, пряча сложное глубоко внутри — одновременно восхищала и пугала. — Ну чë, добрела? – крикнула она мне. – Твой братан — спринтер хоть куда, чуть не обогнал! — Обогнал! – тут же поправил её Олег. — Ладно, ладно, признаю поражение, на!.. – сдалась Ира. – Только вот сейчас давай до посёлка пешочком, а то я запыхалась чë-то. Мы двинулись дальше, уже втроём. Тропинка, покинув открытое пространство у реки, нырнула под сень высоких, заснеженных елей. Свет здесь стал другим — приглушённым, таинственным. С ветвей то и дело срывались комья снега, падая с мягким шуршащим «пф-ф-ф». Воздух пах хвоей, и этот запах был гуще и серьёзнее, чем праздничная свежесть открытых полей. Ира и Олег шли впереди. Он без умолку рассказывал ей про мультики, про свой старый велосипед. Ира слушала, кивала, задавала вопросы — простые, детские, но такие, от которых Олег расплывался в ещё более широкой улыбке. Она не сюсюкалась с ним, не говорила свысока. Общалась с ним на удивление ровно, как с младшим товарищем, и это ему, видимо, очень льстило. Они нашли общий язык с поразительной лёгкостью, будто давно знали друг друга. Я шла сзади, наблюдая за ними, и чувствовала странную смесь нежности и отчуждения. Нежность — к этому простому, светлому союзу. Отчуждение — потому что я сама была теперь где-то сбоку от этой лёгкости. Моя душа была перепахана только что услышанным, и я не могла просто так встряхнуться и смеяться, как они. Мы постепенно вышли из леса. Ели сменились редкими деревьями, а затем и вовсе расступились, открывая вид на посёлок. Он лежал перед нами, такой холодный: разного рода дома, прямые, заметённые снегом улицы, дымок из труб, тянущийся к бледно-голубому небу. Отсюда он казался мирным, спящим, даже уютным. Таким, каким я хотела его видеть, когда мы только переехали сюда. — Ну вот и цивилизация. – констатировала Ира, остановившись и положив руку на плечо Олегу. — Где тут ваша Рамина живёт-то? – спросил братик, повернув голову к моей подруге. Бяшка указала направление — на одну из улиц, что уходила в сторону школы, где стояли чуть более крупные, но такие же обветшалые брусовые дома. — Там, в конце где-то. — Понял. – он хитренько улыбнулся. — Ну что, последний рывок, на? — Да! – Олег уже был готов снова бежать. — Тогда поехали! – Ира сделала вид, что стартует, позволив ему обогнать себя, и они снова помчались вниз по улице, оставляя за собой целый веер снежных брызг. Я пошла следом, уже не пытаясь их догнать. Мне нужно было это одиночество, эти несколько минут перед тем, как мы окажемся у дома Рамины. Перед тем, как мне придётся смотреть в её глаза — глаза человека, который, возможно, с самого начала видел во мне не просто новенькую, а соперницу. Человека, для которого мир делился на «своих» и «чужих» с беспощадной простотой. Солнце, поднявшееся выше, уже не слепило, а мягко освещало дорогу. Но тепло от него не доходило. Внутри по-прежнему был холод. Холод от осознания, что «новая Тоня», та, что научилась давать сдачи и нашла друзей, возможно, просто сменила одну клетку на другую, более тёплую и яркую, но всё такую же тесную. И ключ от этой клетки висел не у меня на шее. Я шла по протоптанной в снегу дороге, и каждая мысль в моей голове отзывалась тяжёлым эхом, вторившим шагам. Открытие Иры перевернуло всё с ног на голову. Рамина, которая казалась мне спасительницей меня же самой, — из мира послушания и робости, — на самом деле была зачинщицей моего самого первого унижения здесь. Не импульсивная, агрессивная Сима, а расчётливая, наблюдающая Рамина. Она увидела, что Паша, который ей, оказывается, нравился, обратил на меня внимание. И вместо того, чтобы подойти ко мне, поговорить, она шепнула Симе, мол: «Давай, сделай что-нибудь». И Сима сделала. А я потом рыдала в туалете, чувствуя себя абсолютно одинокой и раздавленной... «Морозов — это её территория». Слова Иры жгли изнутри. Получалось, что всё это время — и моя травля, и моё последующее «спасение» — было связано с ним. С моим единственным, как я думала, настоящим другом. Из-за него меня унизили. И из-за него же, возможно, Рамина впустила меня в свой круг? Не из симпатии, не из желания защитить слабую, а... Чтобы контролировать? Чтобы я была у неё на виду, под рукой, чтобы я не смела слишком много общаться с Морозовым? Меня тошнило от этих мыслей. Чувствовала себя не просто обманутой, а использованной. Марионеткой в театре, где другие дëргали за ниточки, а я наивно верила, что это я делаю шаги. Синяк под глазом пульсировал, как будто напоминая, что мне пришлось попасть в замес, правила которого не знала. И первое же правило гласило: ничего личного. Я смотрела на спины Ирки и Олега. Они шли рядом, и Олег, запыхавшись от бега, теперь болтал не умолкая. — А эта Рамина... Она крутая? – спросил он, глядя на Иру снизу вверх с обожанием и уважением, которое обычно адресовалось нашему отцу. Ира фыркнула, и в этом звуке слышалась гордость. — А то! Рамка — она вообще лучшая, на. Не то что эти сопливые девчонки в бантиках. — А что она умеет? – не унимался братец, пока его глаза горели любопытством. — Да много чего. Боксом занималась. – Ира сделала несколько резких, отрывистых движений кулаками в воздухе, имитируя удары. – Папа её научил. Говорит, чтоб постоять за себя могла. Она любого пацана уложить может, если что. — Вау! – выдохнул Олег. – А ещё? — А ещё... Нож-бабочку крутит так, шо залюбуешься. – Ира понизила голос, будто сообщая государственную тайну. – Она его в воздухе ловит, перебрасывает... Чисто в кино! Один раз так шуганула одного придурка из старших классов, что он, блин, чуть не чертыхнулся на льду, на! Олег захихикал, представив эту картину. Я же, слушая этот восторженный рассказ, чувствовала, как холод внутри сковывает меня всё сильнее. Это была демонстрация силы, которая держит других на расстоянии. Силы, которая может быть направлена и на защиту, и на подавление. И Рамина явно знала, как ею пользоваться в обоих случаях. — И она тебе как подруга? – спросил Олег, уже совсем очарованный. Ира на секунду задумалась, её шаг замедлился. — Ну... Да. Подруга. Самая главная, на. – она сказала это твёрдо, но в её голосе прозвучала та самая сложная нота, что была в разговоре со мной. – С ней не страшно. Она за своих горой стоит. Олег просто кивнул, впечатлённый. — Понятно. Своих защищает, а плохих бьёт. — Ну, типа того. – согласилась Ира, но её согласие прозвучало как-то устало. Я шла за ними, и каждая прошлая фраза Иры ложилась на мои подозрения новым, тяжёлым слоем. «Нельзя слабым быть» «Нельзя перечить» Это был не кодекс дружбы. Это был устав. Устав маленькой, жёсткой армии, где Рамина была генералом. И я, сама того не зная, прошла свой «курс молодого бойца» — позволила себя унизить, а потом доказала свою «полезность». Я вписалась в структуру. Посёлок, тем временем, всё приближался. Уже были видны первые покосившиеся заборы, следы от машин на просёлочной дороге. Мы шли мимо спящих зимних огородов, мимо сараев с поскрипывающими на ветру дверями. Обычная, серая жизнь, как она есть. Мы свернули на ту улицу, где по словам Иры жила Рамина. Обычный дом в самом конце, чуть в стороне от других, будто сторонился соседей. От него веяло тем же замкнутым, немного мрачным спокойствием, что и от его хозяйки. Олег притих, впечатлённый, наверное, самим видом «логова крутой девчонки». Ира выпрямила плечи, её лицо снова стало привычно-нахальным, маска была надета безупречно. — Ну вот. – сказала она, обернувшись ко мне. – Приплыли, на. Я остановилась, глядя на дом. Солнце бросало на его стены длинные, холодные тени. Ключ от клетки, возможно, хранился за этой дверью. Но теперь я задавалась вопросом: хочу ли я, чтобы дверь открылась? И что я увижу внутри... Мы остановились у расшатанной калитки. Ира, не задумываясь, обошла угол дома и, прищурившись, подняла с земли увесистый, слепленный из мокрого снега комок. Она взвесила его на ладони, и с лёгким, хлёстким движением запястья швырнула в одно из окон. Бум! Глухой, негромкий удар о стекло отдался в тишине улицы приглушённым эхом. Я вздрогнула. Олег прижался ко мне, схватившись за ткань моей куртки. Его восторг от Рамины мгновенно испарился, сменившись детской, инстинктивной робостью перед чем-то незнакомым. «Всё нормально, всё нормально...» — заколотилось у меня в голове, пока я машинально гладила брата по плечу. За стеклом что-то шевельнулось. Тень. Потом стекло протëрли изнутри, и в прояснившемся квадрате показалось лицо Рамины. Её острый взгляд скользнул сначала по Ире, потом по мне, на мгновение задержался на моём синяке, а затем упал на прижавшегося ко мне Олега. Её брови чуть приподнялись. Она не улыбнулась. Откинулась назад, и через секунду мы услышали скрип старой, разболтанной оконной рамы. Окно распахнулось, и в морозный воздух вырвалась струя тепла, пахнущая чем-то домашним. — Чего шумишь? – её голос прозвучал хрипловато, без злобы. – Я ж говорила, оденусь и выйду. — Да мы тут уже все в сборе! – крикнула Ира, и в её тоне снова зазвенела та самая показная беззаботность. – Выдвигаемся, на, а ты копаешься! Рамина ничего не ответила. Её взгляд снова перешёл на Олега, который, кажется, вообще перестал дышать. Он вжался в меня так, что я почувствовала его дрожь сквозь толстые слои одежды. — А это чё за малой? – спросила Рамина, кивнув в его сторону. Я открыла рот, чтобы сказать «мой брат», но бурятка опередила меня, выпалив быстро и чётко: — Брат Тонькин, Олег! С ним погулять надо, он с нами. Рамина медленно кивнула, не отводя от Олега взгляда. Её глаза — тёмные, пронзительные, лишённые того тёплого блеска, что иногда мелькал у Иры, — изучали его с любопытством. Она лишь хмыкнула — короткий, сухой звук, который скорее выражал некое понимание, чем насмешку. — Поняла. – произнесла она наконец. – Ну ладно. Щас вылезу. Ждите тут. Окно захлопнулось. Тень за стеклом отплыла вглубь комнаты. На улице снова воцарилась тишина, нарушаемая только свистом ветра в проводах и дыханием Олежи. Бяшка обернулась к нам, и на её лице я увидела слабую, обнадёживающую улыбку, будто она хотела сказать: «Всё в порядке, так и надо». Мы остались ждать снаружи, у серой, облупленной стены. Олег так и не оторвался от меня, его рука крепко сжимала мою. А я стояла, глядя на захлопнутое окно, и чувствовала, как трещина, что пролегла у меня в душе с утра, расширяется, превращаясь в пропасть. На одной её стороне оставалась наивная вера в спасение и дружбу. На другой зияла сложная, неудобная правда о контроле и цене, которую приходится платить за тепло в этом ледяном мире. Минуты ожидания растягивались, словно резиновые. Тишина была густой, давящей, нарушаемой только далёким лаем злой собаки. Я украдкой посмотрела на Олега. Он всё ещё прятался за мной, но теперь уже не дрожал. Вместо страха на его лице застыло что-то другое — сосредоточенное, почти заворожëнное. Его щёки, и без того розовые от мороза, порозовели ещё сильнее, будто он только что пробежал стометровку. Брат пристально, не отрываясь, смотрел на то окно, за которым исчезла Рамина. И в его широко распахнутых глазах не было уже ни испуга, ни робости. Было... Ошеломление? Или то самое, глупое, внезапное чувство, которое может вспыхнуть у ребёнка при виде чего-то яркого, сильного и запретного? Неужели он... Влюбился? — мелькнула у меня дикая, почти смешная мысль. С одного взгляда? В Рамину Пятифанову? Но, глядя на его разгорячённое лицо, я почти не сомневалась. Для шестилетнего мальчика, выросшего среди тихих разговоров и маминых забот, Рамина была не просто девочкой: она была неукротимым зверем из мира дерзости, крутящихся ножей, бокса и холодных глаз. Была воплощением той самой «крутизны», которую он, наверное, никогда не видел так близко. И этот первый шок сменился не страхом, а обожанием. Влюбился ли он? Скорее, был загипнотизирован. Пленён. Дверь дома с глухим скрипом отворилась, и на порог вышла Рамина. Не та, которую я видела в школе — в чёрной юбке и рубашке. Она была одета в простые, тёмные спортивные штаны, заправленные в грубые зимние ботинки, и в чёрную, чуть потёртую на локтях кожаную куртку, расстёгнутую нараспашку, открывающую ворот кофты. Ни шапки, только уши чуть красные от холода. За спиной болтался почти пустой чёрный рюкзак, одна лямка слегка сползла с плеча. Вся её фигура дышала каким-то безразличным аскетизмом. Она одевалась не для вида — просто набросила первое, что попало под руку и не стесняло движений. И в этой обыденности сквозила такая уверенность, какой не было ни у кого из тех, кто старался казаться крутым. Она щёлкнула замком, сунула ключ в карман куртки и спустилась по скрипучим ступенькам. — Ну что? – бросила она, окидывая нас беглым взглядом. Её глаза снова задержались на Олеге, который, кажется, совсем перестал дышать и только смотрел на неё, как зайчик на волчицу. – Идём, что ли. Холодно стоять. Она не стала спрашивать, куда идти. Просто развернулась и пошла в сторону центра посёлка, явно предполагая, что мы последуем за ней. Ира тут же подстроилась под её шаг. Я, слегка подтолкнув застывшего Олега, двинулась следом. Первые минуты шли молча. Рамина шла впереди, руки в карманах, взгляд устремлён прямо перед собой. Потом она, не оборачиваясь, спросила: — Тонь, а с глазом-то как? Болит? Её вопрос прозвучал так же прямо, как и всё, что она говорила. — Всё нормально. – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Болит несильно. Рамина молча кивнула, не оборачиваясь. Прошло ещё несколько шагов по скрипучему снегу, прежде чем она снова заговорила, на этот раз более тихо, но так, что Олег, идущий рядом со мной, мог всё расслышать: — Об этом терь можно забыть. Как будто и не было. – она произнесла это ровно, будто погоду обсуждала. – Как говорила Бяшка: плюнула и переступила. И ты так же делай. Она на секунду обернулась ко мне. Но в её тёмных глазах не было одобрения в привычном смысле. Скорее было что-то вроде уважения к моей персоне. — Держишься ничего. – добавила она уже чуть громче, и в её голосе скользнул оттенок чего-то, что могло сойти за похвалу. – Не размазываешься. Эт правильно. От этих слов у меня внутри стало и холодно, и горько-сладко одновременно. «Как будто и не было» — эта фраза меня буквально заморозила. Так просто? Вычеркнуть человека, как ошибку в тетради? — А у меня, Рам, палец на ноге отмёрз, на! – встряла Ира, явно пытаясь разрядить обстановку. – Когда с Олегом наперегонки бежала. Уголок губ Рамины дрогнул почти незаметно: — Мальчик-то, гляжу, шустрый. Олег, услышав, что про него заговорили, аж подпрыгнул от смущения и восторга. Он шёл, не сводя с Рамины глаз, и я видела, как он раз за разом открывает рот, чтобы что-то сказать, и закрывает, не решаясь. — Ты... – наконец выдавил он, когда мы уже подходили к первой развилке улиц. – Ты правда боксом занимаешься? Рамина замедлила шаг и бросила на него взгляд поверх плеча. — Занималась. А чё? — Ничё... – Олег потупился, покраснев ещё сильнее. – Просто... Круто. Хочу знать о тебе побольше... — Много знать будешь — быстро состаришься. – отрезала Рамина. Я ощутила от этих слов какую-то смешливую снисходительность, с которой взрослые иногда отвечали на детские вопросы. Спустя какое-то время ко мне обратилась Будаева: — Тонь, тебе ж мамка деньги оставила? Она не просто спросила, а, кажется, проверяла меня этим заявлением. Рамина, услышав, не обернулась, но её шаг чуть замедлился, будто она тоже ждала ответа. Две хрустящие бумажки лежали у меня в кармане. — Да. – тихо сказала я. Вдалеке показалось здание магазина. — Ну, тогда заскакиваем, на? – уже более оживлённо заключила Ира, и её лицо просияло. – Стопудово надо братцу что-то купить. Он ж у нас сëдня герой, весь марш-бросок выдержал! Олег, услышав про себя, выпрямился и важно кивнул. Магазин с незатейливым названием «Продукты» — небольшой, с облезлой вывеской и общей запущенностью — был одним из центров местной жизни. У входа курили двое парней постарше. Увидев Рамину, они перестали разговаривать и лишь молча, с каменными лицами, наблюдали, как она проходит мимо. Она не удостоила их взглядом. Внутри пахло хлебом, дешёвой колбасой и чем-то химическим — средством для мытья полов. За прилавком сидела полная женщина в пуховом платке и читала газету. Мы ввалились внутрь, внося с собой клуб холодного воздуха. Рамина сразу направилась в глубь маленького помещения, как будто шла к себе домой. Ира потянулась за ней. А я осталась у входа с Олегом. — Тонь, а можно мне... Сок? – тихо спросил он, наконец оторвав взгляд от Рамины и оглядев полки. Мамины деньги лежали у меня в кармане, хрустя старенькой, смятой купюрой. Я кивнула. — Конечно. Какой хочешь? — Яблочный! – сразу же ответил он. Пока мы выбирали сок подешевле, я украдкой наблюдала за Раминой. Она стояла у холодильника, просто глядя на полки с напитками. Потом её взгляд скользнул на витрину с шоколадками и конфетами. Лицо было спокойным, отстранённым, но в уголке рта дрогнула мышца — будто она сглотнула слюну. Рядом Ира тоже стояла с пустыми руками, только пальцы её слегка постукивали по целлофановым упаковкам. Затем Пятифанова отвернулась к ней, спрятав руки в карманы куртки, что-то сказала. Эта простая реальность ударила меня так, что голова закружилась. Кто она? Моё опасение? Или такая же, как и я, только лучше умеющая прятать свои душевные дыры? Она почувствовала мой взгляд и подняла глаза. Наши точки зрения встретились на секунду. В её глазах не было ни тепла, ни враждебности. Была какая-то усталая откровенность. Мол, да, вот так. Я резко отвела глаза, чувствуя, как снова краснею, но теперь уже совсем по-другому. — А тебе чего, Тонь? – спросила Ира, отошедшая от полки с сухарями да семечками. Голос её звучал чуть тише обычного. – Бери себе чего-нибудь, мамкины деньги ж есть, на... – она неуверенно перевела взгляд на Рамину, которая молча наблюдала за этим. Мина не сказала ничего. Она просто смотрела на меня. Не просила, не требовала. Просто смотрела. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня ёкнуло внутри — не страх, а щемящее понимание. Они пришли гулять со мной и моим братом, а у самих пусто в карманах. — Я... Ну... – пробормотала, направляясь к очередному стеллажу. В голове крутился вихрь мыслей. Что купить? Олегу и сока достаточно. А для них? Неловко предлагать... Унизительно будет, наверное. Но и оставить так... Я набрала целую горсть конфет с витрины — те, что помнила с детства и которые были в каждом городском ларьке: «Красная Шапочка» в золотистых обёртках, полосатые «Раковые шейки», душистые «Барбариски», несколько штук «Взлётных» со жжёной карамелью. Дороговато, но мама дала достаточно. Для Олега. И для всех. У кассы мы выстроились в небольшую очередь. Я положила на весы конфеты и сладости. Олег гордо поставил свой яблочный сок. — Ого, сколько всего! – воскликнул он, увидев мою покупку. Его глаза загорелись. Но внезапно он дёрнул меня за рукав куртки. – Тонь, а можно ещё печеньки? Ну какие-нибудь... Вон те, с шоколадом! Или вот эти, квадратные. Или, может, вон те, с глазурью? Он уже прилип взглядом к полкам, где рядами лежали коробки и пакеты с печеньем наразвес. Глаза у него разбегались, он переминался с ноги на ногу от нетерпения. Я вздохнула. — Олеж, мы же уже сок взяли. И конфеты. — Ну пожалуйста! Я быстро выберу! Женщина за прилавком тяжело поднялась со стула и, кряхтя, подошла к витрине. — Чего хочешь? – спросила она, но без особого энтузиазма. — А можно вон те? – Олег ткнул пальцем в пачку с шоколадной глазурью. Тётя достала. Олег повертел в руках, понюхал упаковку и засомневался: — А может, лучше вот эти, с повидлом? Она молча убрала одни и достала другие. Олег снова задумался, глядя то на эти, то на те. Я чувствовала, как заканчивается терпение и у меня, и у продавщицы. Краем глаза заметила, что Рамина с Ирой как-то подозрительно тихо стоят в дальнем углу, у стеллажа с консервами, но не придала значения — Олег отвлёк. — Ну так что? – женщина уже откровенно хмурилась. Олежа переводил взгляд с одной пачки на другую и никак не мог решиться. Я прикинула в уме: печеньки, даже самые дешёвые, плюс конфеты и сок — денег не хватит. — Олеж. – я слегка присела рядом с ним, заглядывая в глаза. – Давай без печенья сегодня? Конфет же много. Он глянул на меня, в глазах мелькнуло разочарование, но он кивнул. — Ладно... Вернул пачку печенья. Рамина и Ира стояли рядом. Бяшка ковыряла носком валенка щель между плитками пола. — С вас семьдесят три. – буркнула женщина за прилавком, не поднимая глаз от газеты. Я расплатилась, чувствуя, как обе купюры становятся лёгкими и ненужными в моём кармане. Сгребла покупки в пакет и уже собиралась выходить, когда Олег вдруг тронул меня за рукав. — Тонь. – сказал он тихо, но чётко, так что все услышали. – А давай я с Ирой и Раминой конфетами поделюсь? Сок мне больше нравится, а конфет много! Он вытащил из пакета горсть конфет в разноцветных обёртках и протянул сначала Ире, потом Рамине. Лицо его сияло искренней, щедрой радостью — ему нравилось делиться, нравилось быть важным, нравилось делать что-то хорошее для этих «крутых больших девочек». Ира сначала замерла, потом неловко ухмыльнулась и взяла пару «Барбарисок». — Пасиба, пацанёнок... Рамина смотрела на протянутую ладонь Олега с конфетами. На её лице ничего не изменилось. Только глаза, такие тёмные и непроницаемые, на секунду смягчились. Она медленно, взяла одну конфету — «Красную Шапочку». — Спасибо. – сказала она тихо, но очень отчётливо. Однако мне показалось, что не Олегу, а мне. И сунула конфету в карман куртки, даже не разворачивая. В этот момент в магазин ввалились те двое парней, что курили снаружи. Они не просто вошли — они встали вплотную, перекрывая собой узкий проход к выходу, и продолжали нарочито громко орать друг на друга, будто мы для них не существовали. Один из них, повыше, с взъерошенными, точно ёршик, волосами и прыщавым подбородком, зыркнул на Рамину, потом на Иру, потом на меня. Его взгляд скользнул по пакету с конфетами в моих руках, и в уголках губ заплясала противная усмешка. — О-о, Пятифанова! – протянул он с преувеличенной небрежностью, разваливаясь в проходе. – А вы тут конфетки лузгать собираетесь? Как мило. А где твоя рыжая тëлочка, а? Бабурина? Бросила её, чë ли? Его напарник, коренастый, с туповатым лицом, хрипло захихикал. Рамина не обернулась. Она замерла, но это была не обездвиженость от испуга. Это была другая тишина. Её спина выпрямилась, плечи напряглись под тонкой кожей куртки — знакомый, чёткий силуэт готовности к нападению, будто у возмущённой кошки. Воздух в тесном, пропахшем колбасой пространстве, вдруг стал густым и колючим, как будто зарядился статикой перед ударом молнии. — Витёк, отвали. – тихим, но чётким лезвием скользнул голос Иры. — А чë, я разве что-то сказал? – Витёк развёл руками, изображая невинность, но его глаза продолжали ползать по нам, как тараканы по стенам. – Прост интересно стало. Раньше ж вы с рыжей тусили. А щас разменяли на ту, коих ни раз по школе прессовали. Мода у вас, что ли, меняется? Его друг снова хохотнул, давясь слюной. Сердце отбивало дробь прямо под ключицей — глухо и тяжело. Олег прижался ко мне, его пальцы впились в куртку намертво. Но я не могла оторвать взгляд от спины Рамины, от этой тихой ярости, что исходила от неё густыми, невидимыми волнами. Женщина за прилавком, наконец оторвалась от газеты с громким шорохом. Её лицо, обвисшее и невыспавшееся, исказилось раздражением. — Вы тут покупать будете или языками молоть? – рявкнула она хриплым голосом. – Не проходной двор! Мешаете людям! Витёк на секунду смутился, но быстро оправился. — Покупать, тёть Зина, конечно покупать! – сказал он слащаво, но в его тоне сквозило явное раздражение от того, что его прервали. Парень нехотя отступил на шаг, давая нам возможность выйти, но его взгляд продолжал буравить Рамину. – Прост культурно беседуем. Развиваемся. Его друг потянул его за рукав к стойке с сигаретами, бормоча что-то неразборчивое. Угроза, казалось, миновала, но ядовитый осадок их слов повис в воздухе, едкий и липкий. Мы, не говоря ни слова, вышли из магазина. Холодный воздух ударил в лицо как оплеуха — резкий, очищающий, смывающий с кожи запах затхлости и злых взглядов. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Рамина снова шла первой. Потом она вынула из кармана ту самую конфету «Красная Шапочка», медленно, не глядя, развернула её, сунула в рот и раздавила зубами с тихим хрустом карамели. — Ну что? – сказала она наконец, снова пряча руки в карманы и поворачиваясь к улице. Голос её звучал чуть грубее от сладкого, но в тоже время мягко. – Куда дальше? Ира, шедшая рядом, вдруг хитро улыбнулась и сунула руку в карман своего рюкзака: — А у меня для вас сюрприз, на! – бурятка вытащила два пакетика сухариков. – Чё мы, без закуси совсем, что ли? Я уставилась на неё. Потом на Рамину. — Вы что... – начала я и осеклась. Обернулась на магазин, от которого мы уже отошли шагов на двадцать. – Украли, что ли? — Спизд... – хотела было поправить меня Ира, но тут же получила локтëм в бок от Рамины. – Взяли. Твой браток хорош: отвлёк тётку, пока мы брали. Хорошо сработано, на! А то чё мы, как нищие, будем только на твои конфеты смотреть? — Вы совсем? – выдохнула я. – Нас же поймать могли! И вообще... Рамина наконец повернулась ко мне, перебив мой поток мыслей. А в её наглых глазах — ни капли раскаяния. — Петрова, не кипишуй. Во-первых, нас не поймали. Во-вторых, тётка эта — та ещё жаба, цены дерёт как в Москве. А в-третьих... – подруга помолчала. – Мы ж для всех старались. И для тебя, и для мелкого. Просто стрёмно было бы просить тебя купить. Ира закивала: — Ага! Ты и так конфет набрала, как на Красную горку. А мы типа с пустыми руками? Не, не комильфо, на! Мы ж обещали. Я стояла и не знала, что сказать. Злиться? Вроде бы надо. Они правда спёрли. Но с другой стороны — они же для нас старались. Для всех. И в их логике что-то было... Ну, по-своему честное, наверное. — Ладно. – выдохнула я наконец. – Я вас сдавать не буду. — А мы и не сомневались. – хмыкнула Рамина и, достав из пачки сухарик, хрустнула им с таким видом, будто только что съела что-то королевское. Ира сунула второй пакетик в рюкзак. — Дома поедим. Там и Олежке достанется. А то он у нас сегодня герой! — Спасибо. – сказала тихонько. — Не за что. – отозвалась Рамина и, сунув руки обратно в карманы, зашагала вперёд по тропинке. Мы вышли на залитую бледным солнцем улицу, и после душного, враждебного пространства магазина мир снова казался огромным, холодным и чистым. — М-м... – негромко начал Олег, дёргая меня за рукав. Он посмотрел на Пятифанову, потом на Иру, и в его глазах зажглась искорка той самой детской предприимчивости. – А давайте... В снежки поиграем? Где-нибудь, где много места! Ира, уже разворачивая одну из «Барбарисок», оживилась. — Ага, давайте! А то просто ходить — скукота, на. Есть идея, где? Рамина, услышав это, остановилась и огляделась. Её взгляд скользнул по покосившимся заборам, пустым огородам и остановился в стороне от главной улицы. — Тут недалеко старая площадка есть. – произнесла она, кивнув в сторону узкого переулка между домами. – Качели сломаны, но места правда много. И народу сейчас почти нет. Решение было принято без лишних слов. Мы свернули в переулок, и через пару минут перед нами действительно открылось небольшое заснеженное пространство. Когда-то здесь и вправду была детская площадка: но теперь это были лишь призраки сооружений — ржавый каркас от горки, занесённый снегом по самый верх, и пара обледеневших, неподвижных качелей. Однако снег лежал здесь нетронутым, пушистым одеялом, искрящимся в косых лучах солнца. Было тихо, уединённо и по-своему уютно. — Во! Отличное место! – воскликнул Олег и, не теряя времени, нагнулся, чтобы слепить свой первый снежок. Атмосфера сразу сменилась. Напряжение магазинной стычки стало растворяться в морозном воздухе, вытесняемое простой, почти детской радостью. Ира с азартом включилась в игру, ловко уворачиваясь от комьев, которые с серьёзным видом целил в неё Олег. Даже Рамина, прислонившись сначала к столбу от качелей и наблюдая, вскоре не выдержала. Она не стала носиться, как они, но с той же сосредоточенной точностью, с какой крутила нож-бабочку, стала лепить плотные снежки и метко швырять их в спину Ире, которая визжала от неожиданности. Я стояла в стороне, прислонившись к холодному железному каркасу, и смотрела. И впервые за этот только начавшийся день что-то внутри начало отпускать. Синяк под глазом пульсировал уже не так яростно. Мысли о Симе, о подлости моего поступка и о словах Рамины, отодвинулись куда-то на задворки сознания. Здесь и сейчас были только смех Олежи, скрип снега, счастливые вопли Иры и редкие, но меткие реплики Рамины. Это было просто. По-человечески просто... И от этого на душе становилось теплее, чем от любого солнца. — Ладно-ладно, блин, сдаюсь! Холодно уже! – наконец заявила Ира, отряхивая снег с капюшона. Она подошла ко мне, вся запыхавшаяся. Тёмная прядка выбилась из её волос, падая на глаз, от чего та забавно морщилась, в попытке её сдуть. – Давай конфеты-то наши, чё их в руках-то держать? Она скинула с плеч свой рюкзак, и мы сложили туда оставшиеся сладости. Олег, довольный, как слон, нарезал ещё один круг по площадке, пиная снег, а потом замер, уставившись на Рамину. Та стояла чуть поодаль, прислонившись к покосившемуся столбу, и просто смотрела куда-то в сторону леса. — Слышь, мелкий. – вдруг сказала она, не оборачиваясь. – Тебе сколько лет вообще? Олег аж подпрыгнул от неожиданного внимания. — Шесть! – выпалил он и для убедительности показал растопыренную пятерню и один загнутый палец. – А чё? Рамина наконец повернула голову, глянула на него сверху вниз. В глазах — обычная пустота, без интереса, но и без привычной колючести. — Да так. Мелкий слишком, чтоб стольк конфет лопать. Испортишься. — Не испорчусь! – Олег даже грудью вперёд подался. – Я вообще спортом занимаюсь! И-и вообще много чего умею! — Например? – Рамина выразительно приподняла одну бровь. Брат замялся. Переступил с ноги на ногу, прикидывая, чем бы таким похвастаться, чтоб впечатлить девочку. — Я... Оригами умею делать! – выдал наконец. Ира, стоявшая рядом со мной, фыркнула в кулак. Я толкнула её локтем, но сама тоже улыбнулась — уж больно забавно это прозвучало. Рамина, однако, не засмеялась. Просто смотрела на него, ждала. — Ну, это... – Олег уже понял, что ляпнул что-то не то, но отступать было уже поздно. – Журавликов складывать. Из бумаги. У меня книжка есть, я сам научился. Ну, почти сам. Тонька немного показала, но самую малость! Капелюшечку! Он глянул в мою сторону и после снова уставился на Рамину. Ждал реакции. Та помолчала секунд пять. Потом коротко хмыкнула. — Журавлики, значит... — Ага! – Олег не уловил иронии, обрадовавшись, что его вообще услышали. – Хочешь, покажу? У меня дома целая коллекция! И гадалки есть! Надеваешь на пальцы — и гадаешь. Я Тоньке гадал, всё сбудется! — Олег! – вмешалась я. – Не выдумывай. Ничего не сбудется. — Сбудется! – упёрся он. Рамина слушала эту перепалку, и в уголке её рта что-то неуловимо дрогнуло. Не улыбка — так, намёк. — Ладно. – сказала девчонка вдруг. – Придём к вам — покажешь. Олег аж подпрыгнул. — Конечно! У меня там ещё лебедь есть, правда, кривоватый немного, но я его специально таким делал! — Кривой лебедь... – повторила Рамина. Олег смутился, но тут же нашёлся: — Ну, зато мой! Сам делал! Рамина глянула на меня, потом на него. Коротко кивнула. — Честно. Это плюс. Ира снова фыркнула, теперь уже громче, и зажала рот рукой. Я тоже не сдержалась — засмеялась тихо, прикрываясь ладонью, чтоб Олег не обиделся. Но он был так счастлив, что даже не обратил внимания. — Точно! – закивал братик. – Я тебе его подарю! На память! Рамина кивнула как-то по-своему, коротко, и отвернулась обратно к лесу. Однако я заметила — она не отодвинулась, не ушла. Стояла рядом, позволяя Олегу болтать дальше. И тот, конечно, не замолкал. — Ты ведь драться умеешь? – спросил он, подходя ближе и задирая голову. — Умею. — А меня научишь? — Мелкий ещё. — Ну пожалуйста!.. Я быстро учусь! Рамина глянула на меня поверх его головы. Взгляд был такой: «чего он от меня хочет?». Я только плечами пожала — мол, сам напросился. — Ладно. – сказала она неожиданно, поправляя волосы. – Подрастёшь — научу. А пока оригами складывай. — А зачем? – не унимался Олег. — Пальцы разминать. – ответила Рамина не серьёзно. Он аж рот открыл, так хотел ещё что-то сказать. Рамина тряхнула головой: — Всё, хорош трепаться, идите сюда, конфеты доедать. Ира уже вовсю шуршала обёртками, выудив из рюкзака очередную порцию. Она его забрала и отвернулась. Олег мигом обо всём забыл, выкрикивая на ходу: — Мне Барбариску оставь! Я такие люблю! Я подошла к Рамине. Она стояла, глядя, как Ира и Олег возятся у рюкзака, и в руках вертела конфету — «Красную Шапочку», неразвёрнутую. — Спасибо. – сказала я тихо, чтоб только она слышала. Подруга покосилась на меня. — За что? — Ну... – я замялась. – Что с ним нормально разговариваешь. Он приставучий, бывает. Рамина пожала плечом. — Нормальный пацан. Не ноет, не боится. И оригами эти... – она чуть заметно усмехнулась. Я тоже улыбнулась. — Он вообще выдумщик! — Вижу. Она сунула конфету в карман, так и не развернув. — Пошли. – кивнула в сторону Иры с Олегом. – А то Бяшка всё сожрёт, а нам потом ночёвку без сладкого сидеть. В этот момент сзади донёсся радостный, гулкий лай. Не просто тявканье — а именно весёлый, приветственный вопль, от которого мы все разом обернулись. Со стороны переулка, взрывая снежную целину и оставляя за собой след из зимней пыли, нёсся... Сложно было даже понять, кто именно. Комок взъерошенной, пыльно-серой с рыжими подпалинами, шерсти. — Собачка! – воскликнул Олег. Но нет, это была не совсем собачка, по размерам скорее... Маленький медвежонок? Существо больше походило на перекатившийся по всем дворам клубок войлока и пыли. Шерсть его выглядела так, будто накануне за неё отчаянно дрались три воробья: то вздымалась ёжиком на загривке, то сбивалась в нелепые колтуны на боках. Он смотрел на нас круглыми глазками-бусинками, будто нарисованными самым чёрным углём. Нос — влажный, беспрестанно принюхивающийся чему-то, что унюхать было невозможно. А уши... Боже, эти уши! Одно стояло торчком, другое мягко сложилось вдвое. И весь этот меховой образ венчал хвост — пушистый, неугомонный метроном, уже принявшийся бешено колотить по морозному воздуху. За собакой, с запыхавшимся и слегка виноватым видом, бежал Паша. — Мелос, стой! – крикнул он устало. Пёс, волоча за собой поводок, уже влетел на площадку и, не разбирая дороги, помчался прямиком к Рамине. И тут случилось невероятное. Каменное, отстранённое лицо Пятифановой вдруг ожило, осветившись самой настоящей, непритворной радостью. Вся её холодность, вся броня куда-то испарились в одно мгновение. — Мелося-я! – вырвалось у неё голосом, в котором было столько тепла и сюсюканья, что я не поверила своим ушам. – Иди ко мне! Она присела на корточки, широко расставив руки. Пёс, а это определённо был он — Мелос, собственной персоны, — с радостным визгом врезался в неё, стараясь лизнуть в лицо. Рамина смеялась — тихо, сдержанно, но искренне — и чесала его за ухом, которое стояло торчком. — Ах ты, наш маленький... Кто тут у нас самый хороший? Кто? Я отступила на шаг назад. Наблюдала, как Рамина, самая грозная девчонка в посёлке, беззаботно возится с дворнягой, и чувствовала странный диссонанс. Паша, наконец добежав, остановился, переводя дыхание. Увидев нашу компанию, он на секунду смутился, но затем его взгляд встретился с моим, и он неуверенно улыбнулся. — Привет! – сказал он, обращаясь ко всем, но глядя на меня. – Извините, он сорвался, а я... Вы тут... Гуляете? — Ага. – кивнула Ира, наблюдая за Раминой и Мелосом с какой-то умиротворённой ухмылкой. – В снежки играли, на. А живность твоя, как всегда, культурно себя ведёт. Рамина, совершенно не замечая теперь никого вокруг, кроме собаки, что каталась у её ног на спине, продолжала ворковать: — Да кто у нас тут хороший мальчик? Кто? Уши-лопухи! Хвост-помпон! Паша, видя её в таком непривычном состоянии, казалось, сам оттаял. — Он тебя обожает. – сказал он просто, подходя ближе и присаживаясь на корточки рядом, чтобы поправить волочащийся поводок. – Как только чует тебя за версту — всё, я уже не хозяин. — Он всех обожает, кто чесать нормально умеет. – парировала Рамина, продолжая тереть собачий живот. Она даже не посмотрела на Пашу, полностью поглощённая псом, и от этого их диалог звучал удивительно естественно и непринуждённо. – Ты его хоть иногда вычёсываешь? На нём скоро птицы гнёзда вить начнут. — Пробовал. – вздохнул Паша с деланной скорбью. – Он тогда на меня так обиделся, что два дня под кроватью бабушки сидел. Пришлось отменить санкции. Рамина фыркнула — короткий, почти неслышный звук, который мог сойти за смех. — Слабохарактерный. Надо было настоять. Дисциплина нужна, как ни как! В этот момент Мелос, устав от ласк, вскочил, отряхнулся, обдав всех облаком снежной пыли, и вдруг потянулся носом к рюкзаку Иры, из которого ещё торчал уголок пакета с конфетами. Будаева отшатнулась с воплем. — Ай! Нет, мои Барбариски! Рам, забери Пашкино чудище! — Сама ты чудище, Бяш. – отозвалась Рамина, не поднимая головы, продолжая почесывать Мелоса за вторым ухом. Голос её был спокоен, но в нём проскальзывала привычная для их пары грубоватая нежность. Паша смущенно улыбнулся, пытаясь оттянуть Мелоса за поводок. Но тут на сцену выпрыгнул Олег, который замер в двух шагах, наблюдая за этой картиной с раскрытым ртом. Теперь его внимание было целиком поглощено новой, столь же загадочной, как и Рамина, фигурой. Паша Морозов. Он много раз слышал это имя от меня вскользь, за ужином или когда я сама бормотала о школе. «Да, с Пашей говорила!» «Музыкант...» «Он замечательный...» «Паша знает много историй, очень занятно рассказывает про музыку, про свои чувства...» Для Олега этот «Паша» был почти мифом — таким же необычным и взрослым, как и Рамина, только с другой стороны. Он был человеком, который умел делать музыку. — Ты... – начал братишка, и голос его прозвучал куда смелее, чем с Раминой. Он уже видел, что этот парень не такой колючий. – Ты Паша? Который на скрипке играет? Морозов, наконец оторвавшись от борьбы с собакой, взглянул на Олежу. Его лицо смягчилось, смущение уступило место удивлению и теплу. — Да, это я. А ты Тонин брат, правильно? — Угу! – кивнул, сделав шаг вперёд. Его глазки горели. – Олег! А ты... А ты можешь поиграть мне на скрипке? Когда-нибудь? Тоня говорит, ты очень круто играешь. Она всё время про это... Я почувствовала, как кровь ударила в щëки. «Всё время»... Боже, неужели я так часто о нём говорю? — Олеж! – сдавленно попыталась я вмешаться, но Паша уже рассмеялся, и смех у него был лёгкий, как перо снегиря. — Ха-хах, могу, конечно. Если хочешь. Только скрипку надо сначала настроить, а то она у меня чуть капризная, как Мелос. – он потрепал пса по загривку. – Но давай тогда как-нибудь договоримся. Может, после новогоднего спектакля? Там как раз будет музыка. — Правда?! – Олег чуть не подпрыгнул на месте. Он уже забыл про снежки, про конфеты, про всё на свете. Теперь в его мире были два полубога — опасная, красивая девица с холодными глазами, и вот этот мальчик, который дружил со мной, и умел добывать музыку такого хрупкого инструмента, как скрипка. Он атаковал Пашу вопросами: «А ты громко играешь?» «А тебе не трудно?» «А можно я тоже попробую?» Я стояла в стороне, слушая этот смешной, трогательный диалог. Смотрела, как Паша смеётся, смущённо проводя рукой по затылку, и как Олег смотрит на него, как на волшебника. Видела, как Павел терпеливо отвечает на все детские «почему», и сердце сжималось от чего-то сладкого и колющего одновременно. Он был таким... Настоящим. Тёплым, простым, своим. И в то же время бесконечно далёким. Потому что его взгляд, когда он обернулся, чтобы отшутиться от очередного вопроса Олега, снова встретился с моим, и в нём была та самая дружеская крупица, которая стала для меня и спасением, и клеткой. Скорее всего, он видел во мне друга. Только друга... И всё. А Рамина... Она встала, отряхивала штаны от снега, однако я видела, как её взгляд то и дело ныряет в сторону Паши. Быстро. Так, украдкой, и сразу обратно. Будто не хочет, чтобы кто-то заметил. Каждый раз. А во мне начало зреть нечто отвратительное. Сначала просто смутный, болезненный укол где-то под рёбрами. Потом — обрывок мысли: «А что, если...» Я тут же попыталась её задавить, затолкать обратно. Но мысль, как назойливая муха, не уходила, обрастая жуткими, чёткими подробностями. Полноценный план. Глупый, и... Неотвратимый. Эта идея резала изнутри, как осколок того самого разбитого стекла от очков. Желудок сжался в комок. Сердце глухо стукнуло о рëбра, словно протестуя. Глупая мысль. Самоубийственная просто! Но другой возможности я не видела. Если Рамина из-за него так меня ненавидела вначале... Если он был её «территорией»... Тогда, может, стоит просто... Отдать его? Хотя, не отдать, конечно, а... Свести. Сделать так, чтобы эта невидимая преграда между ними рухнула. Чтобы у неё появилось то, чего она хочет. Может, тогда она станет... Мягче? Счастливее? «Ну и сваха же я, конечно!» — с горькой иронией подумала я. Сводить человека, который тебе нравится, с той, кто из-за этого самого чувства тебя же и травила. Красота. Логика на нуле... Но другая мысль, упрямая и тяжёлая, накрывала первую: она ведь будет счастлива. Хотя бы на минуту. Взгляд Пятифановой на Морозова пусть и ощущается как взор свысока, оценивающий, презрительный, но в тоже время он просто... Просто девчачий. И мой поступок, если я осмелюсь, сделает её чуть менее одинокой. А он... Он увидит в ней не «Пятифанову», а просто девчонку. Боль от этой мысли была острой, почти физической. Но желание сделать этот маленький, дурацкий жест было сильнее. Возможно, отчасти это было искуплением за Симу, за свою подлость, за весь этот клубок гадости, в котором я теперь сама запуталась. Решение пришло вместе с выдохом — белым, ядовитым облачком в морозный воздух. Ноги стали ватными, но я уже двигалась, отрезая себе путь к отступлению. Подошла к Рамине, которая теперь сидела в снегу, позволяя Мелосу тереться мордой о её щёку. Присела рядом на корточки, прикрываясь шумом голосов Иры с Олежей, да Пашей. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь этот пустырь. — Рам... – прошептала я, едва двигая губами. Она не отреагировала, продолжая возиться с собакой. — Рамина... – повторила я чуть громче, наклоняясь к её уху. Запах табака, зимней кожи и чего-то дикого, звериного, ударил в нос. — М-м? – она наконец повернула ко мне голову, но взгляд её был рассеянным, всё ещё погружённым в игру. Мелос, почуяв новый потенциальный источник ласк, тыкнулся холодным носом мне в руку. Я инстинктивно дёрнулась, отдëрнула ладонь — прикосновение было неожиданным, чужим, и внутри всё сжалось от мгновенного, иррационального испуга. Рамина заметила жест, и этот взгляд подтолкнул меня. Не сдерживаясь больше, я наклонилась так близко, что наши волосы почти соприкоснулись, и выпалила шёпотом, торопливо и чётко, словно сбрасывая с себя груз, пока не передумала: — Он хороший. И ты ему... Небезразлична. Это видно. Просто... Дай ему подойти. Не отталкивай. Знаешь... Он тебя боится, наверное. – выдохнула я, и слова полетели сами, сбиваясь и цепляясь друг за друга. – Перестань хмуриться. Улыбнись... Ну хоть раз. Покажи ему... Что ты не только Пятифанова. Рамина замерла. Её рука, которая только что чесала Мелоса за ухом, остановилась на весу. Пёс уткнулся в неё носом, не понимая, почему ласки прекратились. А она смотрела на меня. Сначала пустым, непонимающим взглядом, будто я заговорила на чужом языке. А потом — медленно, неотвратимо — в её глазах поплыла трещина, и сквозь неё хлынул чистый, ничем не прикрытый шок. Её глаза, всегда такие уверенные и читающие тебя, как открытую книгу, теперь были широко распахнуты. В них плескалось чистое, неотфильтрованное изумление, смешанное с чем-то, что я не могла назвать. С подозрением? Со страхом? С... Надеждой? Она медленно, очень медленно, повернулась ко мне всем корпусом, отрывая взгляд от пса. Её лицо было бледным, губы слегка приоткрыты. — Ты... – начала она, и голос её сорвался на полуслове, стал тихим и хриплым. – Ты чë несёшь, Петрова? Но в её вопросе не было обычной грубости. Было недоумение, застигшее врасплох. Как будто я только что вскрыла самый потайной, самый тщательно замурованный люк в её крепости и бросила туда пригоршню света. «Ты чë несёшь, Петрова?» Её шёпот был похож на скрип льда под ботинком. Я открыла рот, чтобы что-то пролепетать, оправдаться, но в этот момент чья-то тень упала на нас, перекрыв бледное солнце. — А вы тут, оказывается, целый совет держите. – раздался над нами голос Павла. Мы обе вздрогнули и резко разъединились, будто пойманные на месте преступления. Рамина первой оправилась, её лицо снова натянулось в привычную маску отстранённости, но глаза ещё горели смущённым, неостывшим шоком. Паша стоял, держа Мелоса за ошейник. Пёс, почуяв накалённую тишину, притих и только помахивал хвостом, переводя умный взгляд с одного на другое. — Ты не хочешь его погладить, Тонь? – Павел кивнул на пёсика, и в его голосе звучало обычное, дружеское любопытство. – Он не кусается. Честное слово! Просто немного... Навязчивый. У меня внутри всё похолодело. Эти резкие движения, влажные носы, этот запах шерсти и чего-то непонятного... Нет. Конечно же я не хотела. — Я... – голос мой показался мне писклявым и неуверенным. – Я, пожалуй, нет... Он, наверное, грязный, после бега... — Да он чистый! – тут же вступился Олег, подбежав к Паше и без тени сомнения уткнувшись лицом в бок Мелоса. – Смотри, какой пушистый! Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Паша смотрел на меня с лёгким удивлением, а в его взгляде читалось недоумение — почему такая простая вещь вызывает у меня такую панику? И тут Рамина, которая всё это время молча наблюдала, внезапно резко выдохнула. Её взгляд, ещё секунду назад растерянный, снова стал острым, как бритва. Он скользнул по моему лицу, задержался на синяке, а потом перешёл на Пашу. — Чë пристал к человеку, Морозов? – её голос прозвучал грубо, отрывисто, по-старому. – Видишь, не хочет. Не все, как ты, с псинами по сугробам валандаются. И вообще... – она сделала паузу, и её тон стал ядовитым. – Может, ей ваще не до этого. Вон, физиономию ей разукрасили недавно, ещё не оттаяла. Воздух снова стал колючим. Паша смутился, его улыбка погасла. Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с беспокойством. — Тоня, это... А что случилось? – спросил он тихо. Я ничего не успела ответить. Мои глаза сами, против моей воли, метнулись к Рамине. Это был не упрёк, нет. Это был взгляд, полный немой мольбы: «Вот видишь? Я пыталась. А ты...» И тут случилось что-то странное. Рамина поймала мой взгляд. Замерла на секунду. И я увидела, как в её лице что-то дёрнулось — будто она не меня увидела, а саму себя. Со стороны. Ту, которая только что сидела с широко раскрытыми глазами и не знала, что сказать. Она резко отвернулась к Мелосу, который всё ещё тёрся у ног. — Ладно... – Рамина потянулась и взяла у Паши поводок. Их пальцы на секунду соприкоснулись — он дёрнулся, будто током ударило. – Дай сюда этого обормота. На. И вдруг она суёт поводок мне. Не глядя, просто дала в руку, как будто мы так каждый день делаем. — Подержи. Не укусит. А то Морозов тут разнюнился. Я застыла. Смотрю на эту потёртую кожаную петлю в своей ладони и не понимаю, что происходит. Это что — перемирие? Проверка? Паша глянул на Рамину. По-новому глянул, внимательно. Олег замер рядом, даже дышать перестал. — Я... – начинаю, и голос звучит жалко. — Бери. – Рамина наконец поднимает на меня глаза. – Не съест. Короткий взгляд — и снова к собаке. И тут она делает то, от чего у меня всё внутри переворачивается. Не улыбается — нет. Но уголок рта дёргается, будто она пытается и не может. И когда она смотрит на Пашу, в её лице нет ничего от той Пятифановой, которую все боятся. Обычная девчонка. Паша замечает. Я вижу, как меняется его лицо — медленно, как будто он что-то понял. Улыбается. Не широко, а так... Осторожно. И кашляет в кулак — наверное, чтобы смущение спрятать. — Ну, Мелос... – сказал он псу, и голос у него сел чуть-чуть. – Веди себя прилично. Тебе выпала честь. Дрожащей рукой я взяла поводок крепче. Мелос, почувствовав смену власти, ткнулся мне в колено холодным носом, но не прыгал. Он просто сидел, помахивая хвостом и глядя на меня своими чёрными глазами-бусинками. — Видишь? – прошептала Рамина, уже обращаясь ко мне, но так, что слышно было и Паше. – Не страшный. А потом она опустилась на корточки рядом со мной и протянула руку, чтобы почесать Мелоса за ухом. Её движение было спокойным, почти нежным. — Вот так его надо. – сказала она уже громче, и её голос прозвучал удивительно нормально. Просто. – Он любит, когда за ушами. Прям заваливается. Паша, не говоря ни слова, присел с другой стороны. Теперь мы втроём образовали небольшой круг вокруг собаки. Олег, не выдержав, протиснулся между мной и Пашей и без всякого страха запустил руки в густую шерсть Мелоса. — Такой теплёнький! – воскликнул братик. И тут Мелос, почуяв всеобщее внимание и ласку, не выдержал. Он повалился на спину, отчаянно завиляв всем телом, подставляя пушистый живот. Всё ещё держа поводок, я медленно, почти неосознанно, протянула другую руку. Пальцы коснулись шерсти на его боку. Она была не такой колючей, как я ожидала. Густой, действительно тёплой, такой живой. Мелос замер на секунду, повернул голову и лизнул мне рукав, оставив влажное пятно на ткани. — Опа, смотрите-ка! – раздался сзади голос Иры, рот которой, видимо, был набит барбарисками. Она подошла, с интересом наблюдая. – Тонька-то какая смелая! Уже и пёсика гладит! А я думала, ты его боишься, на. Я покраснела, но не отдёрнула руку. Шерсть под ладонью действительно была... Приятной. Паша наблюдал за мной с мягкой, одобрительной улыбкой. — Ну вот. – сказал он тихо, и его голос прозвучал по-волшебному тёпло. – Друзья так и познаются! Мелос — строгий судья. Если он принял, значит, ты хорошая. Рамина фыркнула — на этот раз звук был уже по-настоящему смешливым. — Да ты просто распустил его совсем. – проворчала она, но её пальцы уже щекотали собачий живот. – Теперь он от нас не отвяжется. Совсем балованный у тебя. — А чё, пущай балованный! – вступилась Ира, садясь на корточки рядом и протягивая Мелосу обертку от барбариски, которую тот тут же обнюхал и проигнорировал. – Хоть кто-то тут весёлый, на. А то вы все как на похоронах. Паша рассмеялся, и его смех теперь был свободным и лёгким. Он потрепал Мелоса по боку. — Предатель. Совсем границ не знает! Я сидела, держа в руке поводок, и смотрела на них. На Рамину, которая, склонившись над собакой, улыбалась той самой, редкой улыбкой. На Пашу, чьё лицо светилось спокойной радостью. На Олега, который был в полном восторге. И на этого лохматого пса, который, сам того не зная, стал мостиком через пропасть. Внутри всё ещё ныло от боли и глупой, щемящей нежности. Но впервые за этот долгий день в этой боли появился крошечный, хрупкий лучик чего-то похожего на надежду. Или на примирение. Хотя бы на минуту. — Да, он преданный, но ток не тебе! – Ира потянулась, чтобы обнять пса, но Мелос, фыркнув, увернулся и лизнул её прямо в щëку, вызвав новый взрыв хохота, со стороны Олежи. Атмосфера на площадке растаяла, как снежинка на тёплой ладони. Напряжение утекло куда-то в сугробы, оставив после себя лишь лёгкую, светлую усталость и это странное, новое чувство общности. Паша сидел, скрестив ноги, и смотрел то на Рамину, гладящую собаку, то на меня. В его взгляде было что-то задумчивое, тёплое. Он молчал, и это молчание было комфортным. Но тишина долгой не бывает. Его взгляд снова скользнул по моему лицу, задержался на фиолетовом пятне под глазом, которое уже начинало отливать жёлтым по краям, а потом перешёл на переносицу, где обычно сидели очки. — Тонь... – начал он осторожно, и в его голосе снова прозвучала та самая нотка заботливого беспокойства, что была и всегда. – А всё-таки... Что случилось? И где очки? Без них же неудобно... Я замерла, чувствуя, как все взгляды разом устремились на меня. Рамина перестала чесать Мелоса. Ира притихла, жуя последнюю барбариску. Олег поднял на меня глаза, полные детской непосредственности. — Да она просто упала! – бодро выдал он, не дожидаясь моего ответа. – Возле школы. На льду. Очки разбились. Жалко, конечно... Он говорил это с такой уверенностью, с какой повторял выученное стихотворение. И от этой его искренней веры в мою ложь мне стало вдруг невыносимо стыдно. Паша посмотрел на меня, и в его глазах я прочла не сомнение, а искреннее сочувствие. — Ой, Тонь... – начал он, и его рука инстинктивно потянулась, будто чтобы проверить, не больно ли, но он тут же опустил её, смутившись. – Надо же... И теперь без очков... А потом случилось это. Сначала я увидела глаза Рамины. Они только что были совершенно нормальные, а тут — сузились, как у кошки перед прыжком. Глянула на Пашу. Потом на снег рядом с собой. И всё. Рука метнулась вниз — раз! — снег в горсти, хлоп! — и комок уже летит. Швырк! Прямо Паше в грудь. Звонко так, сочно. Снежная пыль взметнулась фонтанчиком. Паша ахнул, откинулся назад, глаза круглые. — О-ё-ёй! – протянула Бяшка. У неё аж голос сорвался от восторга. Секунда тишины. Паша смотрит на своё пальто, потом на Рамину. А у неё на лице — ухмылка. Не её обычная, а настоящая, хулиганская, с огоньком. И Паша ответил. Тоже молча. Рука в снег — и горсть ледяной крупы летит в неё. Он даже не стал лепить как следует, просто швырнул снег в её сторону. Комок разлетелся по воздуху, осыпав Рамину искрящейся пылью. — Вот тебе! — Хах! Ага, так значит война? – прошипела она, но в её голосе не было злости. Был азарт. Чистый, детский азарт. — Война! – гаркнула Ира и, не целясь, запустила свой снежок — кривой, рассыпающийся — и попала Паше в плечо. Тишина и неловкость взорвались громким, безудержным смехом и криками. Адреналин ударил в кровь, смывая остатки тяжёлых мыслей. Паша вскочил на ноги, отступая за ржавый каркас горки, уже лепя новый снаряд. Рамина, забыв про всё на свете, металась по площадке, уворачиваясь от его снежков и отвечая меткими, болезненными попаданиями. Ира, визжа от попавшей в рот смешинки, стала стихийной силой, швыряя снег во всех подряд, но больше пачкая себя, чем других. А Мелос... Мелос пришёл в неистовый восторг. Он забыл про поводок, который я выронила, и носился между нами, точно ураган. Он прыгал, пытаясь поймать на лету летящие снежки, хватая их зубами, отчего они рассыпались у него в пасти, заставляя его фыркать и трясти головой. Лаял — звонко, радостно, подбадривая эту внезапно начавшуюся битву. Кидался под ноги, хватал за штанины, валялся в снегу и снова вскакивал, его уши-лопухи и хвост-помпон мелькали то тут, то там, сливаясь с белой круговертью. Олег, не в силах сдержать восторга, вскочил и, не раздумывая, примкнул к «армии» Паши. Он лепил маленькие снежки и с несерьёзным видом запускал их в Иру, которая, заметив это, только фыркнула и швырнула в ответ специально сделанный мягкий, пушистый комок, угодивший ему прямо в шапку. Однако это нисколечки не мешало брату играть дальше. — Попал! Паша, я попал! – вопил Олег, ещё больше воодушевляясь. Я стояла сначала в стороне, оглушённая этим внезапным хаосом. Но смех был заразителен. Вид Паши, отряхивающего снег с волос и смеющегося таким открытым, свободным смехом, каким я его никогда не видела... Вид Рамины, задорной и азартной, с горящими щеками и сверкающими глазами. Этот счастливый пёс... Всё это подхватило и меня. Я нагнулась, набрала в ладони холодного, колючего снега. Слепила комок. И не думая, целясь куда попало, швырнула его. Он угодил Ире в спину. — А-а-а, ботаничка взбунтовалась! – заорала она и закидала меня так, что я даже увернуться не успела. Дальше всё смешалось. Крики, смех, лай, снег в лицо, снег за шиворот, падения в сугробы, мокрые руки, холодные щёки, дикий хохот до колик в животе... Снежная пыль сверкала в косых лучах солнца, как миллионы алмазов, подхваченных вихрем. И пока Мелос носился кругами, сшибая с ног Олега и весело лая на летящие снежки, а Паша, спасаясь от Рамины, споткнулся и повалился в сугроб, затягивая её за собой под хохот остальных, я поняла, что эта минута — та самая. Та самая невыносимо желанная, живая искра. И пусть завтра всё вернётся на круги своя, но этот смех, этот снег, этот лай — они теперь будут жить во мне. Как тёплый уголёк в самой глубине ледяного сердца. Олег орал «я победил!», хотя никто уже не помнил, кто в какой команде. А потом всё кончилось так же внезапно, как и началось. Мы просто попадали в снег кто где стоял, образуя беспорядочный круг. Все мокрые, красные, дышали как паровозы. Я лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо. Где-то рядом сопел Мелос. Ира и Олег возились в сугробе, пытаясь отдышаться и всё ещё хихикая. Я повернула голову, присела. Паша сидел, прислонившись к ржавой стойке качелей, его пушистый друг устроился у его ног, тяжело дыша... Рамина полулежала рядом, отряхивая снег с волос, пока на её лице играла усталость. Она поймала мой взгляд. В её тёмных глазах мелькнуло что-то настолько ясное и понятное, что у меня перехватило дыхание. Это была благодарность. Не словами, даже не жестом — просто тихое, беззвучное признание: «Я поняла. Спасибо». А потом — чуть заметно, одними уголками губ — улыбнулась. У меня внутри всё ёкнуло. И после её взгляд плавно, почти невесомо, скользнул на Пашу, который в этот момент вытирал мокрое лицо рукавом. Химия между ними витала в воздухе, стала такой ощутимой, как запах хвои после снегопада. Рамина это почувствовала. Поправила волосы, отвернулась, потом снова глянула на него. Они не смотрели друг на друга влюблённо — это было бы не про них, конечно. Но когда Паша, улыбаясь, протянул Рамине скомканную резинку для волос, которую она обронила в сугробе, распустив водопады из своих локонов, их пальцы соприкоснулись на секунду дольше, чем нужно. И она взяла резинку не с привычным ворчанием, а молча, чуть кивнув, и в уголках её глаз заплясали те самые «золотистые искорки», что я видела раньше только лишь в полумраке туалетной кабинки. Павел, в свою очередь, смотрел на неё не с опаской или любопытством, а с мягким вниманием, будто видел впервые. Я видела это и чувствовала странную пустоту где-то под рёбрами. Не больно. Просто пусто. Как будто я что-то потеряла, но сама не знаю, что именно. А потом подумала: это же я сама всё устроила. Сама сказала ей тогда, на ухо. Сама. Ну и молодец... В этот момент Олег, отдышавшись, переполз поближе к Паше и устроился рядом с Мелосом, нерешительно поглаживая его по боку. — Паш... – начал он, и в его голосе звучала вся серьёзность шестилетнего человека, задумавшего великое. – А можно мне... Твою собаку? Одолжить. Ненадолго? Я бы с ним гулял, и кормил, и всё... Я всегда хотел себе пса! Ну пожалуйста? Тишина, повисшая после его слов, была нарушена сдавленным хихиканьем Иры, которая тут же зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Даже Рамина фыркнула с какой-то удивительной нежностью, глядя на моего брата. Паша улыбнулся, но его улыбка была немного грустной. Он притянул к себе Мелоса, обнял его за шею. — Олеж, собак, к сожалению, не одалживают. – мягко начал объяснять Морозов. – Они как члены семьи. Понимаешь? Он мой друг. А друзей не передают на время, как... Как книжку. Олег потупился, его лицо вытянулось от разочарования, но он кивнул, пытаясь выглядеть взрослым и понимающим. — Понял... – пробормотал он. — Хах... Но ты можешь приходить и играть с ним! – тут же добавил Паша, желая смягчить удар от своих слов. – Когда захочешь. Я только... Морозов замолчал, и его лицо внезапно омрачилось. Он посмотрел куда-то в сторону посёлка, и его брови сдвинулись. — Чёрт... – тихо выругался он. – Совсем забыл! Мне бежать надо. Бабушка ждёт. К ней сегодня, это... Гости. Он встал, отряхиваясь, и его движения стали резкими, напуганными. — Какие гости? – невольно спросила Ира, поднимаясь на ноги. Паша на секунду замер, его взгляд скользнул по мне, и в нём мелькнуло что-то вроде сожаления. — Дедушка Симы, и... Она сама. – он выдохнул эти слова быстро, будто стараясь избавиться от них. – Бабушка моя с ним... Старые знакомые. Он обещал зайти по какому-то делу. Мне надо дома быть. Помочь. Лёд пробежал по моей спине. Весь тёплый, размягчённый снежной битвой мир вдруг резко сжался, стал острым и колючим, как железная пружина. Дедушка Симы. Тот самый, которого она боится до паники. И она сама... Будет у Паши дома. Мысль о том, что Серафима там, возможно, с разбитым носом, в слезах, расскажет свою версию вчерашнего дня... Меня затошнило. Я не могла ничего сказать. Не могла пошевелиться. Просто сидела и смотрела, как Паша надевает на Мелоса поводок, как он кивает нам на прощание: — Ладно... Всем пока! – сказал он. – Олег, приходи, договорились? Тоня... Выздоравливай. И он развернулся, и зашагал прочь, увлекая за собой Мелоса, который, прощаясь, ещё раз радостно тявкнул на всю площадку. Они быстро скрылись в переулке, оставив после себя тишину, нарушаемую только нашим тяжёлым дыханием и далёким воем ветра в проводах. Тёплый уголёк в сердце снова стал ледышкой. Радость испарилась, оставив после себя тяжёлую, липкую тревогу. Сима. Дедушка. Пашина бабушка. Всё снова сплеталось в один тугой, опасный узел. И я сидела в снегу, чувствуя, как холод через промокшие штаны медленно пробирается к коже, а внутри нарастает тихий, бессильный ужас. Паша ушёл туда, где была она. И я ничего не могла с этим сделать. Тишина после ухода Морозова повисла над площадкой густая, как смола. Ещё минуту назад здесь всё звенело смехом и радостью, а теперь — только наше дыхание белыми облаками в морозном воздухе да далёкий-далёкий скрип шагов, быстро тающий в переулке. Рамина стояла, засунув руки в карманы куртки, и смотрела туда, где скрылся Паша с Мелосом. Взгляд у неё был какой-то... Пустой, что ли. Не холодный — просто отсутствующий. Она словно забыла, что мы здесь. Ира первой не выдержала этого вакуума. Она шумно выдохнула, хлопнула себя по бёдрам и выдала с преувеличенной бодростью: — Ну чё, замёрзли, на? Двигаться надо, а то околеем совсем. Олег, который всё это время тоже молча смотрел вслед Паше с таким выражением, будто у него только что любимую игрушку отобрали, встрепенулся. — А вот когда я смогу с Мелосом опять поиграть..? – спросил он жалобно. – Паша сказал, что можно приходить. А когда? Завтра? Ира фыркнула и потрепала его по шапке, сбив её набок. — Завтра, послезавтра — какая разница? Придёшь — никуда не денется твой пёс. А щас домой надо: Тонька вон вообще без линз, не видит нихрена, заблудится ещё. Я машинально коснулась пальцами переносицы — пусто. Привычка, от которой теперь не избавиться, пока новые очки не купят. — С вами не заблужусь. – тихо сказала я, но голос прозвучал глухо. Рамина глубоко вздохнула, будто очнулась. — Ладно. – сказала хрипловато. – Пошли. И развернулась первой, выбираясь с площадки на тропинку. Мы двинулись обратно. Снег поскрипывал под ногами, а я шла чуть позади, смотрела на спину Рамины, на её распущенные тёмные волосы, которые она так и не собрала в хвост, и думала о том, как несколько минут назад её пальцы касались пальцев Паши, когда она брала у него эту проклятую резинку. Господи, зачем я это сделала? Зачем сказала ей тогда, на ухо, пока Мелос лизал мне руку?! «Он хороший. Ты ему небезразлична». Откуда я вообще это взяла? Что я вообще об этом знаю? Боль под глазом снова заныла — тупым, напоминающим о себе толчком. А может, надо было Пашу спросить, что он чувствует? Олег, не чувствуя нашего напряжения, бежал впереди, то и дело оборачиваясь и подпрыгивая. — А Мелос, когда Паша его позвал, сразу к нему побежал! А ко мне тоже бегал! Я бы стал лучшим хозяином для любой собаки! Ир, а ты видела, как он за снежками прыгал? — Видела, видела. – отозвалась Ира, но как-то рассеянно. Она шла рядом со мной и тоже косилась на Рамину. Мы с ней переглянулись. Ира приподняла брови — вопросительно, мол, «чё это с ней?» Я едва заметно пожала плечами. Мы потихоньку отстали. Будаева вдруг сбавила шаг, и дёрнула меня за рукав. — Тонь. – сказала она тихо, покосившись на Рамину и поправляя волосы. – Слушай... Как ты думаешь, чё там с Рыжей вчера было? Ну, после того, как мы ушли? Я не сразу поняла. А когда поняла — внутри всё сжалось. — В-в смысле? – переспросила я, хотя уже догадывалась, к чему она. — Ну, Сима эта. – Ира говорила тихо, но быстро, словно боялась, что Рамина обернётся. – Она ж тогда в лес побежала. А мы ушли. И чё с ней дальше? Я сглотнула. — Н... Не знаю. Домой пошла... — Ага. – Ира криво усмехнулась. – Домой она, видимо, доползла. Раз живая. Но если б она настучала сразу, нас бы уже вчера знаешь кто разбирал? Я похолодела. Про это я как-то не подумала. — Дед бы сразу прибил. – продолжила Ира задумчиво. Я вспомнила, как Сима съёживалась при одном упоминании деда. И как она тогда, в лесу, резко рванула в чащу, когда увидела что-то за нашими спинами... — А может, она вообще ничего не рассказала? – выдохнула я с надеждой. — Может. – Ира пожала плечами. – А может, сказала, но не всё. Иль соврала чë-то. Типа сама упала, нос разбила. Она ж гордая, унижаться перед дедом не захочет. Да и перед нами тоже... — Тогда почему она сейчас к Паше идти собирается? С дедом? Ира помолчала, кусая губу. — А вот это и стрёмно... – сказала она наконец. – Если дед с бабкой Пашиной знакомы... Может, они просто в гости идут. А может, Сима там расскажет всё под чай, размажется, и дед тогда... Она не договорила. Я представила эту картину: Сима сидит на кухне у Паши, с разбитым носом, с заплаканными глазами, и дед её слушает. И бабушка Пашина слушает. И Паша тоже... — С одной стороны, жалко её. – Ира поморщилась, будто от чего-то ужасно кислого. – По-человечески жалко. Но с другой... Если она на нас настучит, нам же пизда. Меня замутило. — Блин... – сказала я тихо. — Вот тебе и блин! – Ира обречённо вздохнула. – Ладно, прорвёмся как-нить. Если чё — мы ж вместе, да? Я посмотрела на неё. Ира стояла, вжав голову в плечи, и в глазах у неё была не обычная её дурашливость, а что-то настоящее. Она боялась. Так же, как я. — Вместе. – уверенно сказала я. Она кивнула, выдохнула. — Ну и норм. Значит, если что — будем отмазываться, что она сама напросилась. А она и напросилась, кстати. Сама первая полезла. — А нос? — А нос — защита. Рамина ж за тебя заступилась. Конечно, отмаза так себе... Эх... Знаю, звучит по-свински. – она глянула на меня виновато. – После того, что я ещё утром несла. Но что делать? Себя спасать надо. Я кивнула. Врать мы умели. Вопрос был в том, поверят ли нам взрослые. Мы пошли дальше, догоняя Рамину и Олега. Спустя какое-то время Ира снова стала болтать с Олежей, подначивать его, дёргать за шапку. А я шла и думала о том, что же сейчас происходит в доме у Паши. Пришли ли они уже? Сидит ли Сима на кухне с разбитым носом, пьёт чай и молчит? Или рассказывает всё своему деду, и тот уже собирается идти разбираться? Или давно уже рассказала... Мы вышли к мосту. Ольшанка под нами булькала и ворочалась, тёмная, живая, совсем не зимняя. Олег, как и ранее сегодня, перегнулся через перила, но теперь уже молча, уставший от впечатлений. Ира остановилась рядом с ним, на всякий случай придерживая за капюшон. Рамина вдруг замерла на середине моста. Остановилась, глядя в воду, и я, поравнявшись с ней, тоже замерла, не зная, идти дальше или стоять. — Тонь. – вдруг сказала Рамина, не поворачивая головы. Я вздрогнула. — М?.. Она замолчала. Её пальцы, сжимавшие перила моста, побелели от напряжения. — Ты это... – хулиганка запнулась, подбирая слова, и это было так на неё не похоже, что у меня сердце пропустило удар. – Чё ты мне там на ухо шептала? Про Морозова. Я похолодела. Сейчас начнётся. Сейчас она скажет, что я лезу не в своё дело, что она сама разберётся. Я сжалась внутренне, готовясь к удару. — Это ты... – Рамина сделала паузу, глубоко вздохнула и вдруг резко повернула ко мне голову. В её тёмных глазах плескалось что-то, чему я не могла найти названия. Не злость, не насмешка. Что-то другое. – Ты зачем это сделала? Вопрос прозвучал тихо, но от него у меня ноги подкосились. — Я... – голос сорвался. – Не знаю. Просто... Ты же смотрела на него. Всегда. А он... Ну он хороший. Я подумала... Если вы... Я замолчала, потому что горло сдавило. Слова были дурацкими, неуклюжими, я сама в них путалась. Рамина смотрела на меня. Долго. Очень долго. А потом уголок её губ дрогнул. Чуть-чуть. Совсем немного. — Дура ты, Петрова. – сказала она, и в голосе не было обиды. Было что-то... Усталое. Пятифанова отвернулась обратно к реке. — ...Спасибо. – сказала она почти беззвучно, в воду. Так тихо, что я не была уверена, послышалось мне или нет. Я стояла, боялась дышать. — Рам! – позвала Ира с другого конца моста. – Вы чё там, статуи? Идти надо, Тоньке ещё братца кормить, на! Рамина выдохнула, слегка тряхнула мокрой от снега головой — волосы рассыпались по плечам — и пошла вперёд, к Ире и Олегу. Я за ней, на ватных ногах. Всё внутри дрожало. Олег, увидев нас, радостно спросил: — А можно мы, когда придём, в снежки ещё поиграем? Во дворе у нас? Там места тоже много! Ира засмеялась — привычно, громко, разряжая обстановку. — Ох, мелкий, да тебя не остановить! Рам, слышишь? Пацан требует продолжения баталии, на. Рамина, уже перешедшая мост, оглянулась на Олега. Девочка улыбнулась почти ласково. — Пусть играет. – сказала она просто. Олег засиял от счастья, и мы пошли дальше. Деревья, кусты, сугробы — всё становилось призрачным, нереальным в этом сумеречном свете леса. Тонуло в синеве, становилось каким-то ненастоящим, будто нарисованным. Лес за спиной чернел, и оттуда тянуло холодом. Я шла и чувствовала, как внутри что-то потихоньку оттаивает. Не всё, конечно. Заноза всё ещё сидела — Сима, Паша, эта дурацкая боль от того, что я сама всё устроила, а теперь непонятно что чувствую. Но здесь, сейчас, рядом со мной шли Ира и Рамина. Олег снова бежал впереди, поднимая снежную пыль. И в этом было что-то правильное. Настоящее. Всё только начиналось. И я понятия не имела, что будет дальше. Но идти домой с ними, к ночёвке, к этому странному, хрупкому теплу — хотелось. Очень. Я догнала их, и мы стали идти вместе, вчетвером — смешная компания: девочка с фингалом, две пацанки и маленький счастливый мальчик в смешной шапочке. Лес кончился, потянулись пустыри, занесённые снегом. Тропинка вилась между сугробов, и я уже на автомате ставила ноги след в след за Раминой — без очков всё равно не разобрать, где снег, а где яма. — Ни хрена не видишь? – спросила Ира, толкая меня плечом. — Ага. — Жесть. Как ты вообще живёшь? — Привыкла... Рамина шла чуть впереди, но уже не так отстранённо. Пару раз оглянулась — на меня, на Олега с Бяшкой. Молча, будто проверяла, что мы ещё здесь. Сразу стало намного светлее, ветренее, холоднее — ни деревьев, ничего, только белое поле до самого горизонта и наша тропинка, которая вилась через сугробы к одинокому силуэту вдалеке. Наш дом. Тёмная громадина леса с одной стороны, и бесконечное поле с другой. Снег здесь был глубже — никто не чистит, кроме нас. Тропинка еле угадывалась, и я щурилась, стараясь не сойти в сторону. Без очков всё расплывалось — и поле, и небо, и дом впереди. Олег уже не бежал — окончательно устал. Шёл рядом со мной, держась за ручку, и молчал. Только раз спросил: — Как думаешь, мама дома? — Не знаю. – сказала я. – Может, уже приехала. — А если нет? — Значит, посидим во дворе, подождём. — А в снежки поиграем? — Поиграем. Он удовлетворённо кивнул и засеменил дальше, проваливаясь в снег. Сугробы становились всё выше — это наш двор начинался. Ира нащупала щеколду, дёрнула — калитка заскрипела, от неё посыпался снег. — Эх, приползли. – выдохнула она. – Ну чё, мелкий? – Бяша повернулась к Олегу, расставив руки в боки. – Давай снежки лепить, пока предки не приехали. Брат ожил на глазах. Усталость как рукой сняло. Он рванул в сугроб, провалился почти по пояс, засмеялся и начал сгребать снег, кидаясь им во все стороны сразу. Рамина остановилась у крыльца, сунула руку в карман и достала пачку сигарет. Щёлкнула зажигалкой. Я глянула на брата — он носился по двору, счастливый, с красными щеками, ловил снежинки ртом. — Рам... – сказала я тихо, подходя ближе. Боялась, но говорила. – Не надо при нём. Она замерла с незажжённой сигаретой в зубах. Глянула на меня, потом на Олега. Поморгала. — Чего? — Ну... – я мотнула головой в сторону братца. – Олег... Учить его этому... Не надо. Рамина хмыкнула, как-то легкомысленно. — Не учу я его ничему. Да и вообще, я в его возрасте и начала пыхать! – пожала плечом. – Нормально всё. Я покачала головой. — Всё равно. Не надо. Пожалуста. Пятифанова посмотрела на меня, дольше, чем в прошлый раз. Я уже думала — ну всё, сейчас начнётся: скажет, что я ей не указ, но она вдруг вытащила сигарету изо рта, сунула обратно в пачку, а пачку — в карман. — Ладно. – сказала коротко. Прислонилась к перилам, засунув руки в карманы. Смотрела, как Олег носится по двору, как Ира лепит снежные снаряды и кидает их в него. Без сигареты она казалась какой-то... Другой. Проще, что ли. — Иди. – сказала она мне, кивнув в сторону брата. — А ты? — Я потом. Помедлила секунду, глянула на неё. Она отвела взгляд, смотрела куда-то в поле. Я рванула во двор. Снег скрипел под ногами, холод щипал щёки, но внутри было тепло. Дурацкое, непонятно, откуда-то взявшееся тепло... Олег, увидев меня, сразу запустил мелким снежком — и, конечно, промазал. — Не попал! – раздосадованно заорал он и побежал к новому сугробу. Ирка уже вовсю хозяйничала — налепила кучу рассыпающихся комков и теперь швыряла их во всё, что движется. Больше всего доставалось нашему сараю и Олегу, который визжал от каждого попадания. — Бяш, ты куда целишься вообще? – крикнула я, уворачиваясь от очередного снаряда, который просвистел в сантиметре от уха. — А я стратег, на! – гордо заявила она, замахиваясь снова. – Создаю видимость, будто специально мажу, чтоб враг расслабился! — ...Создаёшь видимость, что у тя руки из жопы растут. – раздался голос с крыльца. Мы обернулись. Рамина стояла, всё ещё прислонившись к перилам, но в руках у неё уже был слепленный снежок. Она взвесила его на ладони, глядя на Иру с прищуром. — Опа, боец подключился! – Ира обрадовалась. – Давай, Рам, покажи класс! Рамина неторопливо сошла с крыльца, прямо в сугроб, даже не поморщилась. Размахнулась — и снежок, описав красивую дугу, врезался Ире точно в плечо. — Ай! – Будаева схватилась за ушибленное место, но сразу заулыбалась. – О-о, проснулась! А я уж думала, ты там примерзла к перилам, на! — Не дождёшься. – Рамина уже нагибалась за новой порцией снега. И тут снова началось. Двор превратился в поле боя! Снег летел отовсюду. Мы орали, падали, вскакивали, снова орали. Сарай давно покрылся снежной оболочкой, калитка скрипела от каждого попадания, а Мелоса с Пашей сейчас очень не хватало... Олег носился между девочками, пытаясь попасть сразу в обеих, и чаще всего попадал в меня. Я, кстати, тоже включилась — слепила пару снарядов, запустила в Иру, промазала, получила от Рамины в спину и засмеялась так, что чуть не подавилась. Ирка подхватила снежок, прицелилась в Пятифанову — и снова мимо, снег рассыпался в воздухе, попав ей же на лицо. — Да ёлки, опять! – выдохнула она, отплёвываясь. Рамина, не теряя времени, метко залепила ей в бок. — Ты бы хоть рот прикрывала, когда кидаешь! – сказала она с усмешкой. – А то ветер свистит в дырочку от зуба. Ира глянула на неё, вытирая лицо, и вдруг расплылась в своей щербатой улыбке: — Зато у меня интеллект через эту дырочку не выдувает, в отличие от некоторых! Рамина замерла. Я увидела, как она набирает воздух — прям грудью, шумно так, будто собирается нырять. Глаза округлились, брови поползли вверх. — Ах ты... – выдохнула она и, не дожидаясь, пока слепит нормальный снежок, просто зачерпнула пригоршню снега и запустила Ире прямо в лицо. — Э-э-э! – Ира замахала руками, отплёвываясь и хохоча одновременно. – В глаза попала, дура! В глаза! — Поделом! – Рамина смеялась так, что хищные зубы видно было. – Будешь знать, как интеллектом мериться! Олежа, наблюдавший за этим, заливался так, что чуть в сугроб не упал. Я тоже не выдержала — смех вырвался сам, громкий, дурацкий, до слёз. А потом во двор въехала знакомая машина. — Тихо! – скомандовала Ира шёпотом, и мы замерли все втроём, как статуи. Олег, весь белый, с красными щеками, подбежал ко мне и вцепился в куртку. Машина заглохла. Хлопнули дверцы. Из машины вышли родители. Мать — с сумками, усталая; отец — молча, с одной лишь газетой подмышкой. Мама глянула на нас: на Рамину с Ирой, на Олега, на меня. На моём лице её взгляд задержался чуть дольше — на синяке. — Здрасьте. – хором сказали Будаева и Пятифанова. — Здравствуйте, девочки. – сказала она без особых эмоций. Мама прошла мимо, остановилась рядом со мной, вгляделась в моё лицо. Я замерла. – Синяк меньше стал, это хорошо. Олег, марш домой, руки мыть. Мама ушла в дом, папа за ней, мельком глянув на Рамину — на её куртку, на руки в карманах. Ничего не сказал, только хмыкнул и скрылся за дверью. Мы остались во дворе. Олег уже нёсся в дом, на ходу стягивая шапку и разматывая шарф. — Ну чё? – Ира поёжилась, прыгая с ноги на ногу. – Холодно уже конкретно, пальцы не чую. Зайдём? Я посмотрела на Рамину. Она стояла, глядя на дверь, за которой скрылись мои родители. Лицо — каменное, но я уже научилась видеть кое-что за этим камнем. — Зайдём, куда денемся... – сказала она и перевела взгляд на меня. – Предки у тебя строгие? — Не особо. – ответила я. – Мама просто устаёт. Папа вообще молчит обычно. — Ну и норм. – кивнула хулиганка. – Лучше, чем ор. Через мгновение поднялись на крыльцо. Я потянула дверь на себя, и нас обдало теплом, запахом маминых духов и чего-то родного, домашнего. Из кухни доносился Олежин голос — он уже вовсю рассказывал маме про Мелоса, про снежки, про то, как он сегодня был самым главным бойцом, и как Паша обещал научить его играть на скрипке. — Скрипка — это хорошо... – донёсся мамин голос. – А руки мыть? — Сейчас! Я оглянулась на девчонок. Ира заулыбалась во весь рот, вновь разглядывая прихожую, вешалку с кучей курток, старые мамины сапоги в углу. Рамина стояла, стреляя глазами, в которых была какая-то настороженность, но не враждебная. Будто она входила на чужую территорию и не знала, как себя вести. — Заходите. – сказала я. – Раздевайтесь. Ира начала стаскивать пуховик. Рамина молча стянула куртку, повесила на крючок. Поправила волосы, огляделась. Из кухни высунулся Олег, уже без шапки, с мокрыми после мытья руками. С них тихонько спадали капельки воды, падая на деревянный пол. Его щёчки всё ещё были розовыми от мороза. — Мам! – заорал он. – А я им сейчас журавлика покажу! И умчался наверх, топая как табун из лошадей. Мы переглянулись. Будаева засмеялась. — Ну, пошли, что ли, журавликов смотреть, на. После этого поднялись на второй этаж. Олег уже носился по своей комнате, вытаскивая из-под кровати коробку с «сокровищами». — Во! – гордо объявил он, когда мы наконец зашли. – Смотрите сколько! На кровати уже лежали разноцветные бумажные журавлики — кривоватые, с несимметричными крыльями, но явно сделанные с любовью. Рядом пристроились несколько квадратиков, сложенных гармошкой, с треугольными кармашками для пальцев. — Это гадалки. – пояснил Олег, нацепив одну на пальцы. – Ну, тут всё сложно... Но вот Тоне я нагадал, что у неё будет суженный! Высокий блондин с добрым сердцем. – прочитал он. Я почувствовала, как щёки заливаются краской. Высокий блондин. Доброе сердце... В голове всплыло другое лицо — тоже высокий, тоже блондин. Костя. С его наглой ухмылкой, с его железной хваткой на моём запястье, с этим чёртовым поцелуем, от которого меня до сих пор передёргивало. Доброе сердце. Ага. Как же... Ира прыснула. Рамина, кажется, подавилась воздухом — из неё вырвался короткий хриплый звук, похожий на кашель, но глаза при этом смеялись. — Чего? – Олег переводил взгляд с одной на другую, ничего не понимая. – Я правильно сказал! Сам написал! — Всё правильно, мелкий. – Ира потрепала его по голове. – Всё ты правильно сказал. Иди лучше чаю попроси у мамы, а? Мы тут пока посидим. Олег, польщённый вниманием, кивнул и вылетел из комнаты, топая по лестнице вниз. Дверь закрылась. Будаева повернулась ко мне, и глаза у неё блестели от сдерживаемого смеха. — Блондин, высокий, суженный... – Ира подалась вперёд, ухмыляясь во всю свою щербатую пасть. – Прям в точку брателло попал. — Замолчи. – буркнула я, но щёки всё равно горели. — Да ладно, чë ты, колись! – не унималась она. – Чё он к тебе лезет? Я ж видела, как он на тебя смотрит. Да и не только я. Как кот на сметану... — Угу, как хорёк на курятник. – поправила Рамина, небрежно плюхаясь на кровать Олега. – Только этот хорёк думает, что курятник ему по праву принадлежит. Я уставилась на неё. Как будто мои мысли прочитала! — Ага... – выдохнула я. – Вот именно. Ему кажется, что если он захотел, то уже всё. Типа я должна быть счастлива, что такой крутой парень вообще на меня внимание обратил. — Классика! – спокойно сказала Ира, закинула ногу на ногу и откинулась назад, к стенке. – «Домагатор3000» и «я не знаю, как этот лопух прилепился к моей жопе, но да похуй, стерплюсь-слюблюсь». Я аж поперхнулась. — Чего? Какое «слюблюсь»? Я с этим идиотом мутить не собираюсь! Особенно после того, что он сделал. Рамина приподняла бровь. Ирка тоже притихла, глядя на меня с любопытством. — Он... – я выдохнула, пытаясь успокоиться, в себя прийти. – Он просто не понимает слова «нет». Для него это игра. «Она ломается, значит, надо быть ещё настойчивее». И плевать, что я реально не хочу. Что я человек вообще-то, а не игрушка. — А Паша ему за это по морде дал. – вдруг сказала Будаева. Негромко, но так, что мурашки по коже пошли. Я кивнула. — Да. Рамина усмехнулась, но как-то по-доброму: — Морозов — тихий, а за своих стоит. Я, на самом деле, не ожидала. — Да, вон какой! – Ира присвистнула. – За бабу впрягся по-настоящему. Уважаемо, на. — Он не за «бабу» впрягся. – поправила я тихо. – А за друга. Рамина глянула на меня внимательно. В её тёмных, как жжëная карамель, глазах мелькнуло что-то странное — не ревность, нет. Скорее задумчивость какая-то. — А ты сама, Петрова... – вдруг сказала она. – Тоже не пальцем деланная. Я не совсем поняла. — В смысле? — Ну... – она довольно мило усмехнулась уголком рта. – Костьке-то кто зарядил? При всех, за кулисами? Мы ж с Бяшей видели. Ира закивала, довольно скалясь: — Ага! Я тогда так ахуела! Он стоял такой, с красными пятнами на щеках, и хлопал ресницами, как придурок. Целых две пощёчины — это тебе не хухры-мухры, на! Я почувствовала, как снова краснею, но на этот раз — от гордости. — Ну... Он заслужил. — Ещё как заслужил. – подтвердила Рамина, хмыкнув. – Я, если честно, не думала, что ты на такое способна. Тихая такая, в очках, всего боишься... А тут — и по морде. Красиво. — Дважды! – напомнила Ира с уважением, оттопырив указательный палец. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то растёт. Тёплое, уверенное. — Эх... А он потом ходил с красными щеками... – добавила Ирка мечтательно, заводя руки за голову. – Даже Лилька у него спросила, тип, а чо случилось? А он промямлил что-то про аллергию. Аллергия у него на пощёчины, видимо. — А ты молодец. – перебила Пятифанова, обращаясь ко мне. Коротко, жёстко, но в голосе — тепло. – Так этим уродам и надо. Думают, раз они пацаны, раз у них мамочки в школе работают, то всё можно. А ты им, хуяк, и сразу видно, кто есть кто. — Ага! – вновь подхватила Ира. – А Смирнов он ж вообще... С началки такой был, на. Чуть что — сразу «да моя мама», «да я староста», «да вы никто»... Бесил просто! — И сейчас бесит. – добавила Рамина. Бяша сжала кулаки, обращаясь к подруге. — Может, нам с тобой с ним поговорить? По-нашему? — Не надо. – я покачала головой. – Он только разозлится. Или придумает что-нибудь ещё... Он же мстительный. Рамина посмотрела на меня — долго, внимательно. — Слушай, Петрова. – уверенно сказала хулиганка. – Ты это... Если что — мы рядом. Поняла? — Поняла. — А этого козла... – она скривилась. – Мы как-нибудь уроем. Не сегодня, так завтра. Ира кивнула: — Ага. Мы теперь команда. А команда своих не сдаёт! Из коридора донёсся топот — это Олег возвращался с подносом, на котором стояли четыре кружки с чаем. Пыхтел, но нёс гордо, как заправский официант. — Мама сказала, чтоб вы пили, пока горячий! – объявил он, осторожно ставя поднос на табурет рядом с его кроватью. — Пасиба. – Ира осторожно взяла кружку, грея ладони. – Ты спас нас от обморожения. Олег расплылся в улыбке и полез показывать Рамине остальные свои бумажные сокровища. Я смотрела на них, грея руки о горячую кружку, и думала о том, как странно всё устроено. Ещё недавно я боялась этих девчонок. А сейчас они сидят в комнате брата, пьют чай, и я знаю — они правда за меня. А Костя... Ну, пусть молится, чтобы больше никогда ко мне не подошёл. Потому что в следующий раз это будет не пощёчина. — Тоня! – донеслось снизу через какое-то время. Мамин голос. Почему-то я испугалась. – Иди-ка сюда! Поставила кружку, глянула на девчонок. — Я быстро. Рамина кивнула, не отрываясь взглядом от бумажного журавлика, которого крутила в руках. Ира только небрежно отмахнулась — мол, иди, не тормози. Я вышла и прикрыла дверь. Внизу мама стояла в прихожей с пакетом. — Вот. – сказала она, протягивая мне чёрный футляр. – Папа в городе новые очки заказал, сегодня забрал. Померишь? Я открыла его. Очки как очки — обычная металлическая оправа, стёкла чистые. Надела. — Ну как? — Видно хорошо. – сказала я. И действительно — мир перестал быть размытым. — Ну и отлично. Только береги теперь. Кивнула и хотела уже бежать наверх, но мама задержала меня взглядом. — Тонь... – она замялась. – Девочки эти... Они точно нормальные? — Нормальные, мам. Мама вздохнула, но ничего не сказала. Просто так же небрежно махнула рукой, мол, иди. Я поднялась на второй этаж и уже взялась за ручку двери, когда услышала из комнаты голос Рамины. Спокойный, даже слегка ленивый: — Скажи «блять». — Блять! – радостно повторил Олег. У меня внутри всё оборвалось. — А теперь «сука»! – это уже Ира, с хихиканьем. — Сука! – голос брата звенел гордостью, как будто он только что выучил таблицу умножения. — Умница, мелкий, схватываешь на лету, на! Я распахнула дверь. Картина маслом: Олег сидит на кровати, разрумянившийся, счастливый. Рамина развалилась рядом, в руках всё тот же журавлик. Ира свесилась с другой стороны, довольно скалясь. Но увидев меня девочки помрачнели. — Тонь! – Олег подскочил ко мне и замер, увидев моё лицо в новом свете. – Ой! Очки новые! – глаза его пламенно загорелись. – Красивые! Ира, забыв про неловкость, тут же встряла: — О, правда, Тонь, классные, на! Тебе идёт. А то ходила как слепой котёнок, а вот теперь просто — во! Шик-блеск! Я уже открыла рот, чтобы смущённо поблагодарить, но краем глаза заметила, как довольно переглядываются девчонки, вспомнив, чем они тут занимались пять секунд назад. И Олег стоит, сияет, явно гордясь и очками, и новыми «взрослыми» словами. Перевела взгляд на подруг. Рамина подняла бровь — невозмутимо, мол, чё такое? Ира замерла, улыбка сползла с лица. — Вы охренели? – голос у меня был тихий, но, кажется, даже Рамина чуть напряглась от него. – Ему шесть лет! — Да ладно, Тонь. – Ира попыталась отмахнуться, но неуверенно. – Мы ж чисто по приколу, на. Чего он, не знает, что ли? В школе всё равно наслушается. — Не от вас! – рявкнула я. – И не в шесть лет! Олег замер, переводя взгляд с меня на девчонок. До него начинало доходить, что происходит что-то не то. — Тонь, а что... – начал он. — Помолчи. – отрезала я, но тут же прикусила язык. На него-то чего срываться? Рамина медленно села на кровати, отложила журавлика. — Петрова, ты чё кипятишься? Ну научили паре слов. Велика беда. — Это мой брат! – я ткнула пальцем в Олега. – И я не хочу, чтобы он в шесть лет матерился как сапожник! Ира открыла рот, чтобы что-то сказать, но Рамина остановила её жестом. Встала, поправила кофту. — Ладно. – сказала коротко. – Перегнули. Ну не подумали. Бывает. — «Бывает»? – я просто не верила своим ушам. – Вы вообще представляете, что бы мама сказала, если б услышала? Рамина пожала плечом. — Не услышала же. — А если б Олег ляпнул при ней? Повисла тишина. Ира виновато ковыряла край кровати, устремляя все свое внимание на этот процесс. Рамина смотрела куда-то в сторону, и на её лице впервые за вечер появилось что-то похожее на неловкость. — Ну извини. – буркнула она. – Не со зла. Я хотела ещё что-то сказать. Высказать всё, что накипело. Но Олег дёрнул меня за руку: — Тонь, я больше так не буду. – голос у него был жалобный. – Не хотел тебя расстраивать. Я выдохнула. Опустилась на корточки, заглянула ему в глаза. — Ты не расстроил. Ты молодец. Просто... Эти слова плохие. Их говорить нельзя. Особенно маленьким. — А большим что ли можно? — Большим тоже не надо, но они хотя бы понимают, что говорят. Олег кивнул серьёзно, потом повернулся к девчонкам: — А вы плохие слова говорите. Нехорошо! Ира прыснула в кулак, но тут же замерла под моим взглядом. Рамина вздохнула. — Всё, мелкий, поняли. Больше не будем. Честное пионерское. Тишина после этих слов повисла в комнате тяжёлая, как ватное одеяло. Олег всё ещё стоял рядом, вцепившись в мою руку, и смотрел на девчонок с такой серьёзностью, будто решал, можно ли им теперь доверять? Рамина первой не выдержала. Вздохнула, провела рукой по волосам — жест, который я уже замечала за ней, когда она нервничала. — Ладно, Петрова... – глянула на Олега и вдруг кивнула ему. – Бываешь прав, белобрысый. Слова правда плохие. Но ты забей. Олег моргнул, не совсем понимая, но напряжение в его плечах чуть отпустило. Ира тут же встряла, пытаясь разрядить обстановку: — А чё, Тонь, у тебя вон комната тут рядом? Покажи, что ль. А то мы тут чë-то в детской застряли, на. Я выдохнула: ну хоть переключились. — Пошли. Мы оставили Олега в его маленькой «сокровищнице» — он тут же забыл про всё и снова нырнул в коробку с журавликами. Я повела девчонок через коридор в свою комнату. Толкнула дверь, и пропустила их вперед. Комната как комната — маленькая, с одним окном, выходящим на поле и лес. Старый письменный стол, кровать у стены, книжная полка, забитая до отказа. И стены. Над столом, над кроватью, даже на дверце шкафа — везде были рисунки, с разным промежутком времени, которые я рисовала на протяжении всей своей жизни. Ира присвистнула: — Нифига себе галерея, на! Это ж ты сама? Кивнула, чувствуя, как щёки начинают гореть. Показывать свои рисунки всегда было страшно. Особенно этим девчонкам... Рамина подошла ближе к стене. Провела пальцем по краю листа, где была нарисована анимешная девочка в матроске, длинных перчатках, короткой юбке, высоких сапогах и длинных волосах до пояса. — А это кто? – спросила она без насмешки, просто с любопытством. Я замялась. Ну всё, сейчас начнётся... — Сейлор Мун. – сказала тихо. – То есть, Сейлор Марс... Из аниме, ну, мультика одного. Они... Девочки-волшебницы. Луну защищают и всё такое. Ира удивлённо раскрыла глаза, издала смешок, но тут же зажала рот. Рамина обернулась и глянула на неё так, что та сразу притихла. — Чего ржёшь? – спросила Пятифанова раздражённо. – Нормально нарисовано. Я не поверила своим ушам. — Правда? — Ну... – Рамина пожала плечом. – Я в этом не шарю, но видно ж, что старалась. Вон глаза какие... Ира подошла ближе, вглядываясь в другой рисунок — там была целая компания таких же девочек. — А это чё, команда? — Ага! – оживилась, видя, что они реально интересуются, а не прикалываются. – Это, например, Сейлор Меркурий, она умная: вечно с учебниками, всё время учится, мечтает стать врачом, как мама. А это Сейлор Венера — весёлая, романтичная, обожает всё блестящее и мечтает стать поп‑звездой. В аниме она даже песни поёт. А это... Я рассказывала, и по мере того как слова лились, чувствовала, как уходит напряжение. Девчонки слушали. Ира задавала глупые вопросы, но без издёвки, Рамина молчала, но рассматривала рисунки внимательно, будто видела что-то важное. Ами Мицуно, Минако Айно... Или вон та же Сейлор Марс — Рэй Хино. Она сразу цепляет характером: резкая, прямолинейная, с огнём внутри. Она жрица в синтоистском храме, умеет видеть будущее в пламени, чувствует злых духов за километр. А в обычной жизни — школьница, но в ней столько внутренней силы, что иногда даже немного страшно. А Усаги — вот уж кого я обожаю всей душой! Для меня она как лучик солнца в этом аниме: наивная, добрая, вечно опаздывает, плачет из‑за двоек, обожает сладкое... Но при этом именно она объединяет всех вокруг себя. Без Усаги не было бы команды — она не просто лидер по статусу, она сердце всей компании... — А чë они все в юбках? – спросила вдруг Ира. – Если они воины, должны же в штанах быть, на. Удобнее ж. Я улыбнулась. — Ну, это аниме. Там всё такое... Но они сильные. Сейлор Мун даже когда не в силах, дерётся до конца. Рамина глянула на меня. В её глазах мелькнуло что-то странное — узнавание, что ли. — Как ты. – сказала она тихо и язвительно. Я растерялась: — А? — Ну... – она повела головой. – Не в силах, но дерёшься. Вон Косте втащила. Симу словесно закопала. И за брата стоишь. Круто же. Ира закивала: — Ага! Только костюмчик сменить — и в бой. Мы засмеялись. Все трое. И в этом смехе не было ничего враждебного. Ещё немного посидели в моей комнате, болтая про аниме и про то, какие дурацкие костюмы у этих Сейлор Воинов. Ирка всё допытывалась, есть ли там кто-то похожий на неё, и я на полном серьёзе сказала, что Сейлор Юпитер это именно она — такая же сильная и иногда глуповатая, но добрая. Будаева осталась довольна. Почти. — А чё, палево будет, если мы у мелкого телик посмотрим? – спросила Ира, когда мы вернулись в комнату Олега. – Он там внизу с мамкой, наверное. А у вас кассеты есть какие? — Есть. – сказала я и замялась. – Там... Ну, «Титаник» например. Мама недавно записала с телека. Хулиганка аж подпрыгнула: — О-о-о, давай! Я слышала, там этот... Ну, Ди Каприо! Говорят, он там голый рисуется! Рама закатила глаза: — Бяш, у тя всë-таки мозг через ту дырочку вытек? Не голый, а с голой тёткой. — Один фиг! Я хихикнула, нажала кнопку, и телевизор засветился мутным экраном и белым шумом. Вставила кассету — магнитофон зажужжал, зашуршал плёнкой, и этот звук всегда казался мне похожим на шёпот: «Сейчас начнётся, сейчас ты спрячешься». В детстве я обожала этот момент, когда реальность отступает, остаётся только светящийся экран и чужие голоса. Сейчас, наверное, тоже. Чтобы не думать о своём. За окном ветер бросал в стекло пригоршни снега, а мы устроились на кровати Олега втроём, накрывшись одним пледом — Ира развалилась, Рамина села, поджав ноги, а я приткнулась с краю, держа в ладонях кружку с остывшим чаем. На экране поплыли первые титры, заиграла музыка. — А чё, у нас же закусь есть! – вспомнила вдруг беззубая подруга и полезла в свой рюкзак. С таким видом, будто достаёт сокровище, вытащила те самые пакетики с сухариками. Один кинула Рамине, вторую разорвала зубами прямо посередине. — На, Тонь, держи. – она протянула мне горсть, и я машинально взяла. Сухарики хрустели на зубах громко, сочно, и в тишине комнаты этот звук казался каким-то особенно уютным, домашним, что ли. Рамина молча жевала, глядя на происходящее по ту сторону телевизора. Ира хрумкала так, будто голодный год пережила. — И долго там до голого? – выжидающе спросила Будаева. — Заткнись. – грубо ответила Рамина. – Дай посмотреть. Ира заткнулась. Минут на десять. Мы смотрели, как корабль плывёт, как Роза смотрит на него свысока, как Джек выигрывает билет в карты. Ира комментировала практически каждый кадр, пока Рамина не залепила ей в плечо подушкой. — Бяш, ты как бабка старая — ни минуты молча. — А чё сразу бабка? Я смотрю! — Смотри молча. В телевизоре поплыл корабль. Огромный, величественный — «Титаник» разрезал воду, и оператор показывал его то сверху, то сбоку, и в этих кадрах было что-то щемящее, потому что мы-то отдалённо знали, чем всё кончится. Ира этого не знала — она сказала, что смотрела первый раз — и просто таращилась на экран, открыв рот. — Красивый, гад. – сказала она про сам корабль. – А чё, правда такой огромный был? — Ага. – ответила я. – Его даже «непотопляемым» называли. Мы смотрели дальше. Кадр за кадром, история затягивала меня всё глубже. Роза поражала своей гордой осанкой, но взгляд её был полон тихой, затаённой печали. Длинные юбки шелестели вокруг, корсет стягивал плечи — всё это делало её похожей на прекрасную экзотическую птицу, запертую в роскошной клетке высшего общества. Каждый её жест, каждый вздох будто говорили о желании вырваться. А Джек... Он был её полной противоположностью. Живой, неугомонный и с улыбкой, от которой на душе становилось теплее. В нём не было ни капли фальши — только чистая, необузданная свобода. Он словно пришёл из другого мира, где не нужны титулы и богатства, чтобы быть счастливым. И эта разница между ними — клетка и бескрайний океан — вдруг стала такой осязаемой, что я забыла, что это всего лишь фильм... — Он ей в отцы годится. – заметила Ира, когда показали Кэла, жениха. – И рожа противная. — У него просто лицо такое. – я попыталась оправдать актёра. – Он не злой даже. Просто... Для него она вещь. Рамина покосилась на меня, но ничего не сказала. А потом был нос корабля. Джек стоял сзади, Роза — впереди, и ветер трепал её волосы, раздувал юбку, а она раскинула руки, как крылья. Камера кружила вокруг них, музыка нарастала — тягучая, прозрачная, как вода в море, и в ней было обещание счастья, такого огромного, что оно не могло не разбиться... Ира мечтательно вздохнула: — Вот бы меня так кто-нибудь за талию... А то всё одна да одна. Рамина фыркнула: — Ой, да кому ты нужна? – хмыкнула, но без злости, скорее с привычной насмешливой ухмылкой. – Ты ж сама всех пацанов гоняешь, кто к тебе ближе чем на три метра подходит. — Да ну тебя! – Ира швырнула в неё подушкой, но улыбнулась. – Просто... Красиво же, правда? Я молча кивнула, глядя на экран. В груди что‑то сжималось — от этой красоты, от этой свободы, от того, как Роза смеялась, раскинув руки навстречу ветру... Казалось, будто сама ощущаю солёный бриз, слышу гул океана и чувствую, как палуба дрожит под ногами. Дальше было то, ради чего Ира, собственно, и напросилась на этот просмотр. Роза приходит к Джеку в третий класс. В коридоре гулко раздаются шаги матросов, за окном — бескрайняя синева. Она говорит, что передумала, что хочет быть с ним, что ей плевать на Кэла, на мать, на всё. А он же нищий, у него даже чемодана нет, но у него есть карандаши и бумага. И он рисует. — Щас будет... – зашептала Ира, подаваясь вперёд, и даже подтянула колени к груди, обхватив их руками. – Щас! В сцене Роза снимает халат. Медленно, неуверенно, прикрываясь рукой. Джек говорит: «Ляг на кровать, на диван». Голос у него спокойный, но видно, что он волнуется, просто виду не показывает. Профессионал, блин... — Ого... – выдохнула Ира, когда Роза повернулась спиной к Джеку и легла на диван — медленно, почти робко, будто проверяя, выдержит ли этот момент её собственная смелость. Камера скользнула вдоль её позвоночника, подчёркивая изгиб спины, мраморную бледность кожи. – Ну нифига себе. Рамина молчала. Я глянула на неё — она смотрела на экран с каменным лицом, но в темноте было видно, как блестят глаза. Не от смущения даже, а от какого‑то другого чувства, которого я не могла назвать. Будто она увидела что‑то, чего ей никогда не иметь... Джек замер с карандашом в руке — на долю секунды, но я почувствовала, как и он сейчас балансирует на грани: между искусством и чем‑то гораздо более личным, между восхищением и желанием. Я невольно сжала край пледа. Щеки горели, в груди что‑то сжималось... Он сделал первый штрих — лёгкий, почти трепетный. Потом ещё один. Линии ложились на бумагу, повторяя контуры её тела, и в этом было что‑то до невозможности... Как там? Интимное. Не пошлое, нет — напротив, почти священное. Как будто он не просто рисовал, а прикасался к ней кончиком карандаша, запоминая каждую деталь, каждое несовершенство, превращая их в красоту. Розины волосы, её шею, её руку, такую нежная, что не верится в то, что такие девушки действительно существуют. — А чё она прикрывается? – шёпотом спросила Ира. – Он же художник, видал уже всё. — Она не от него прикрывается. – пояснила я тихо. – Она скорее от себя... Рамина глянула на меня. Кивнула чуть заметно. — Красивая. – сказала хулиганка про Розу. Без зависти, без насмешки. А Ира грустно вздохнула: — Ага... Вот бы мне так. А то щербатая, страшная... — Ты не страшная. – отрезала Рама. Резко, даже слишком внезапно для такого разговора. Будто Ира ляпнула какую-то глупую, обидную чушь, которую нельзя терпеть. Будаева замерла. Даже я удивилась — слишком это было не похоже на Пятифанову. Но Рамина, видимо, и сама испугалась собственной искренности. Потому что через секунду она хмыкнула, отворачиваясь к экрану, и добавила с привычной ехидцей: — ...Ты просто тупая. А это, Бяш, лечится сложнее, чем внешность. Ира открыла рот, потом закрыла. Пару раз моргнула, переваривая — то ли обижаться, то ли смеяться. Выбрала второе. — Ах ты зараза! – она запустила в Рамину подушкой, но та ловко увернулась, даже не глядя, не отрываясь от экрана. – Я тебе щас покажу «тупая»! — Тише вы! – шикнула я, хотя сама улыбалась. В воздухе висело такое напряжение, что, казалось, экран сейчас треснет. Я смотрела и думала о том, что это, наверное, и есть любовь. Не та, про которую пишут в книжках, с розочками и вздохами, а та, от которой становится страшно. Потому что ты понимаешь: это ненадолго. — А чё... – Ира нарушила тишину. – Он её потом всё-таки трахнет или как? И в этот самый миг, когда напряжение на экране достигло предела — когда Джек поднял глаза от рисунка, а Роза чуть повернула голову, и между ними повисло что‑то невысказанное, огромное — дверь скрипнула. Мы вздрогнули. В проёме, щурясь от света телевизора, стоял Олежа. — Тоня... – растянул по слогам он тонким голосом. – А что вы тут делаете? Можно я тоже посмотрю? Бяша первая отреагировала. Она подскочила, схватила ближайшую подушку и с воинственным кличем: — Пшол отсюда!! – швырнула её прямо в Олега. Олег испуганно пригнулся, закрывая голову руками, но подушка лишь задела плечо и шлёпнулась на пол. Он замер, глядя на нас круглыми глазами, в которых плескалась растерянность. Ладони так и остались над головой, будто он до сих пор защищался. — Но я... – начал было он. Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Слишком стыдно, слишком глупо это все выглядело. Ира, кажется, только сейчас поняла, как это прозвучало. Она замерла с вытянутой рукой, потом медленно опустила её и попыталась натянуть на лицо свою привычную ухмылку. Не вышло. — Слышь, мелкий... – начала бурятка, и голос у неё был непривычно сдавленный, будто она на ходу придумала отмазку. – Мы тут... Это... Взрослое кино смотрим. Тебе рано ещё. Там скука смертная, про любовь всякую. Сидят, разговаривают, в окно глядят. Ни тебе стрелялок, ни погонь. Ты ж уснёшь через пять минут. — Я не усну! – обиженно возразил Олег, топнув ногой. – Я тихо буду сидеть... — Ага, тихо. – перебила Ира, и её обычная язвительность наконец-то вернулась, хоть и звучала как-то наигранно. – Тихо — это когда человек спит. А ты будешь верещать на всю комнату: «Ой, а чё это они? А зачем? А почему?» Мы ж тогда ничего не увидим, на. Братишка покраснел. Даже в полумраке было видно, как краска заливает его щёки. — Я не буду... — Всё, топай давай. – отрезала Ира, махнув рукой. – Не позорься. Вот подрастёшь — тогда и посмотришь. А щас иди, мелочь. Олег глянул на меня. В его зелёных глазах стоял немой вопрос: «Ты тоже меня прогоняешь?» ...И я ничего не могла ответить. Просто сидела, сжимая край пледа, и чувствовала, как горит лицо. А он помедлил ещё секунду. Потом развернулся и исчез в темноте коридора. Дверь за ним мягко закрылась — он даже не хлопнул, просто притворил, будто боялся рассердить нас ещё больше. На экране всё ещё шёл фильм, но я уже не видела его. Слышала только, как стучит сердце и как скрипят половицы за стеной — Олежины шаги по лестнице. — Ну и зачем ты так? – вырвалось у меня тихо. Бяшка дёрнула плечом, демонстративно отворачиваясь к экрану. — А чё сразу я? Не маленький, должен понимать... — Понимать? – переспросила я. – Что он должен был понять? Ты его выгнала, да ещё и нагрубила. Будаева засопела, но на этот раз ничего не ответила. И тут решила вмешаться Рамина, тонко подметив: — А чё, Бяш? – сказала она лениво, растягивая слова. – Я думала, вы с мелким закентились. Он на тебя смотрел как на икону, ты с ним носилась как с писаной торбой. А тут вон как — подушкой в морду и за дверь. — Ничего он не смотрел! – буркнула Ира, но в голосе её не было уверенности. — Смотрел-смотрел. – Рамина зевнула, прикрывая рот ладонью. – Я ж видела. А ты его — хоба, и обидела. Молодец, заботливая. — Да прикуси ты! – Ира попыталась рукой нащупать, чем бы запустить в подругу, но увы, единственная подушка валялась у двери. – Ничего он не обиделся. Через пять минут забудет. Я молчала. Смотрела на экран, где Джек уже надевал на Розу ожерелье, и думала об Олеге. О том, как он сиротливо стоял в дверях — маленький, беззащитный... И о том, что я ничего не сказала. Не защитила. — Тонь. – вдруг позвала Рамина, и я вздрогнула. – Не парься. Перетрётся. Бяша, конечно, дура, но не со зла. Просто язык как помело. — Угу... – буркнула Ира. – Помело. Спасибо, Рам, утешила. — Всегда пожалуйста. Я выдохнула. Немного отпустило. — Ладно. – сказала я. – Давайте смотреть. Мы досмотрели до момента, когда корабль начал тонуть. Ира притихла, даже комментировать перестала. На какое-то время... — А он умрёт ведь, да? – спросила бурятка тихо. – Ну, Ди Каприо этот. — Не знаю. – соврала я. – Первый раз смотрю. — Врёшь. – сказала Рамина, но без злости, лишь усмехнулась. – По глазам видно. Умрёт. Она оказалась права. Когда Джек замёрз в воде, а Роза осталась жить, Ира шмыгнула носом. — Вот сука! – сказала она, но без обычной своей грубости. – Могла бы и подвинуться. Места на доске хватило б. — Так эт ж кино. – ответила Рамина, но голос у неё был какой-то... Необычный. – А там всегда так. Кто-то умирает, кто-то живёт. А в жизни — наоборот, иногда... Финальные сцены вскоре поплыли в экране. Роза, уже пожилая, лежит в своей кровати. Вокруг — темнота, только слабый свет ночника. Она закрывает глаза, и вот она уже снова молодая, на парадной лестнице «Титаника». Все те, кто погиб, стоят и улыбаются ей. Джек ждёт её наверху — в том самом пальто, с той же улыбкой, что и в начале. Он протягивает ей руку. Часы прыгают назад, все хлопают, встречают. Красиво, да. Щемяще... Ира вытерла нос рукавом и уставилась в экран с таким выражением, будто её только что обманули в магазине. — То есть... – начала она медленно, и голос её набирал обороты, как чайник перед закипанием. – То есть она чё, выжила? Ну, ладно, выжила. Нормально. Вышла замуж? Ну, допустим, бывает. Детей нарожала? Хорошо, жила там долго и счастливо? Я непонимающе кивнула. К чему это она? — Но она всю жизнь его любила? Даже после замужества, после детей, после всего? И в конце концов всё равно выбрала бы его? — Получается, да. – мне было интересно узнать, к чему это приведёт. — И вот это вот нормально?! – Будаева аж подскочила на кровати, чуть не сбив меня локтëм. – Она всю жизнь с другим проспала, детей ему родила, а сама, значит, мыслями всё время с тем, который утонул? То есть она валялась с ним на той доске, смотрела в его глаза, слушала про то, как он будет рисовать её в Париже, а потом нежданно-негаданно — хоба! — он замёрз, утонул, а она вышла замуж за какого-то левого ëбика, нарожала ему детей? И при этом хранила рисунок этого бомжа и вспоминала, какие они были крутые на носу корабля? Это чё за фигня, на?! Рамина закатила глаза, но в уголках губ дрогнуло. — Бяш, ты утрируешь. — Ничего я не утрирую! – Ира размахивала руками, распаляясь всё сильше. – Это ж нечестно! По отношению к мужику! Он-то думал, что у них любовь до гроба, все дела, а она, оказывается, всю жизнь другого в сердце носила. Бедный дядька даже не знал, что он так, замена, на. — А может, знал. – азартно предположила Рамина. – Может, ему и так норм было. — Да не норм! – ткнула пальцем в экран, где уже ползли титры. – Вот представь: ты живёшь с человеком, а он тебя не любит. Совсем. Просто ты удобный, под рукой. А любовь — она там, в океане утонула. И ты всю жизнь вторая после покойника. Рамина вдруг хмыкнула: — Слушай, Бяш, а ты у нас, оказывается, романтичная натура. Кто бы мог подумать. — Иди ты! – Будаева огрызнулась, но беззлобно. – Просто несправедливо это всё. Если любишь — будь с ним. А если не можешь быть — ну, тогда уж живи по-настоящему, а не вполноги, на. В комнате повисла тишина. Титры всё ползли, музыка играла та самая, тягучая. — Ладно. – Ира вздохнула и откинулась назад. – Всё равно фильм классный. Он закончился, бесконечные титры всё ещё ползли по экрану, когда снизу донёсся мамин голос: — Тоня! Обед готов! Зови девочек! Я переглянулась с Раминой и Ирой. Бяша тут же оживилась, забыв про свои философские терзания о несправедливости «Титаника». — О, жрать охота — сил нет! – она спрыгнула с кровати. – А чё там мамка твоя готовит? — Суп, наверное. – пожала я плечами, выключая телевизор. Кассета с тихим щелчком выехала из магнитофона, выплюнув её. – Идёмте. Мы спустились вниз. Кухня встретила нас теплом, запахом куриного бульона и жареного лука. На столе уже стояли четыре тарелки с дымящимся супом, тарелка с хлебом и масло в маслёнке. Мама хлопотала у плиты, помешивая что-то в кастрюле. — Садитесь, садитесь. – обернулась она, вытирая руки о передник. – Олег, а ну-ка убери! Олежа, который уже сидел за столом и нетерпеливо болтал ногами, тут же соскочил и умчался с чем-то небольшим в руках. Точно не игрушка. Ну да ладно. Я жестом показала девочкам, куда садиться. Рамина села рядом со мной, Ира — напротив, и сразу потянулась к хлебу. Мама разлила компот по кружкам, села во главе стола. Олег вернулся, плюхнулся на своё место и сразу схватил ложку. — Подожди, горячо же. – одёрнула его мама. Потом перевела взгляд на моих подруг, изучающе так... – Ну что, девочки, рассказывайте. Как у вас дела в школе? Ира замерла с ложкой у рта. Рамина невозмутимо дула на суп, делая вид, что вопрос не к ней. А я внутренне сжалась. Сейчас начнётся: «А какие оценки? А как поведение?» Мама всегда так — сначала вроде просто интересуется, а потом выясняется, что у неё уже целый допрос готов. — Да нормально... – осторожно ответила я, надеясь, что тема закроется. Но мама смотрела не на меня, а на Иру. Та, почувствовав внимание, отложила ложку и вдруг выдала с совершенно невинным лицом: — А вас как зовут? А то мы с Тоней всё «мама» да «мама», а по имени ни разу не спросили. Неудобно даже как-то, на. Мама удивлённо моргнула — такого поворота она явно не ожидала. — Карина. – ответила чуть мягче. – А что? — Красивое имя! – Ира аж засияла, так мило, что просто невозможно оторвать взгляд. – Редкое. У нас в школе таких нет. А можно я буду вас просто Кариной звать? А то «тётя» как-то официально, а вы вон молодая совсем, не тётя. Мама, кажется, даже растерялась. На её щеках появился лёгкий румянец. — Ну... Можно, конечно... — А вы давно здесь живёте? – продолжала Ира, ловко орудуя ложкой. – А то Тонька с вами, видно, недавно сюда переехали. А мы тут всю жизнь торчим, всё знаем. Если чё надо — подскажем, на. Мама отставила ложку, и я заметила, как расслабились её плечи. Она даже улыбнулась — чуть-чуть... Что это с ней? — Спасибо. Да, переехали вот на прошлых выходных. Работу папа здесь нашёл, какую-никакую, вот и... – она запнулась, будто не знала, стоит ли об этом рассказывать. – Тяжеловато пока, но ничего, привыкнем. — О-о... – Ира подпёрла щёку рукой, изображая живой интерес. Рамина закатила глаза, но я видела — она тоже слушает. – А кем он работает? — Бухгалтером. – ответила мама, и в голосе её послышалась гордость. – На лесопилку устроился. Говорят, хороший специалист нужен был, с опытом. Вот и взяли. Я слушала и удивлялась. Обычно мама не любила рассказывать про папину работу. Точнее, она вообще не любила рассказывать про папу. А тут — говорит, и даже улыбается. — Бухгалтер. – Ира округлила глаза. – Это ж считать всё время надо, цифры там, отчёты. У меня б мозг взорвался, на. — Хорошо, что взрываться нечему. – Рама решила вмешаться. — А ну цыц! – игриво огрызнулась Ира. – Я вообще-то с человеком разговариваю. Мама смотрела на эту перепалку, и в её глазах мелькнуло что-то странное. Кажется, она пыталась понять, шутят они или всерьёз ссорятся. Я уже привыкла, а для неё это было в новинку. — А вы давно дружите? – спросила мама осторожно. Ира и Рамина переглянулись. — Ну... – протянула Бяша. – С детства, считай. Вместе росли, вместе в школе тусим. Она меня от всяких придурков отбивает, а я ей мозги вправляю, когда надо. — Я тебе вправлю. – буркнула Мина, но беззлобно. Олег, который всё это время молча хлебал суп и делал вид, что его не существует, вдруг подал голос: — А Рамина драться умеет! Она меня научит, когда вырасту! Мама удивлённо приподняла брови: — Драться? — Ну... – я вмешалась, пока ситуация не вышла из-под контроля. – Она боксом занималась. Немного. — Ага! – подтвердила Ира с набитым ртом, закивала. – Она любого пацана уложит, если чё. Мы с ней — сила, на! Мама перевела взгляд на Рамину. Та сидела с каменным лицом, но я заметила, как она чуть смущённо опустила глаза. — Что ж. – сказала мама после короткой паузы. – Уметь постоять за себя — это хорошо. Главное, чтоб впустую не применяла. — Не. – Рамина наконец ответила. – Токо если доведут. Мама одобрительно кивнула. Я даже замерла. Мама, которая всегда переживала, что я не умею давать сдачи — и вдруг такая реакция на Рамину, которая умеет это делать профессионально. Ира, почувствовав, что лёд тронулся, снова включила своё обаяние на полную катушку. — Карина, а вы сами откуда? – спросила она, пододвигая тарелку за добавкой. — Из города, ясное дело. – ответила мама, наливая ей ещё супа. – Тоня там родилась, Олег тоже. Работали, жили... А потом папе предложили сюда переехать. — И не жалеете? Мама задумалась. На секунду её лицо стало серьёзным, почти грустным. — По-разному... – произнесла она тихо, поправив волосы. – Город — это возможности, конечно. Но здесь... Страшно только за детей пропавших. А так... Воздух чище. Люди проще. — Ага. – хмыкнула Ира. – Проще некуда. У нас тут если кто чужой — его сначала носом в снег, а потом уже знакомятся. Рамина пнула её под столом. Ира ойкнула, но быстро нашлась: — Но мы не такие! Мы сразу с Тонькой подружились. Она нормальная, не зазнаëтся. А то приезжают некоторые из города, нос воротят, мол, мы крутые, а вы тут «деревня»... Мне приходилось слушать этот разговор вполуха, и вдруг меня кольнуло. Оглядела кухню — папиного стула у стола не было, его пальто не висело в прихожей, а тапочки сиротливо стояли у двери. — Мам... – перебила я. – А папа где? Он же вроде с тобой приехал. Мама отставила кружку, вытирая руки о полотенце. — Уехал. По делам. – она вздохнула. – В район, какие-то бумаги оформлять. Сказал, может, задержится. Так что обедаем без него. Ира понимающе кивнула: — Бывает. Мой тоже вечно мотается. То туда, то сюда. А батя у вас ничего, что бухгалтер — это ж солидно, на. Мама улыбнулась, но как-то грустно. — Солидно не солидно, а работать надо. Хоть какая-то копейка в доме. Я опустила глаза в тарелку. Папа снова уехал. Он часто уезжал — то на работу, то по делам, то просто... Ну, просто. Мы с Олегом уже привыкли. Но каждый раз, когда он исчезал вот так, без предупреждения, в доме становилось чуть холоднее. Будто лампа гасла. — А сам дом? – вдруг спросила Рамина, и я удивилась — она редко влезала в разговоры. – Вы его купили или как? Мама покачала головой. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое. — Нет, это не покупной. Это мой дом. Я здесь выросла. Ира аж ложку выронила. — Серьёзно? А чё тогда в город мотали, если тут дом свой? — Жизнь такая. – коротко пожала плечами, отводя взгляд. – Молодость, замужество, работа. Думали, что насовсем уехали. А потом... – она запнулась, но всё же договорила. – Потом дедушка умер. Дом пустовал долго. А когда в городе всё пошло наперекосяк, решили: а почему бы не вернуться? Рамина, кажется, так же, как и я, оценила происходящее. Она покосилась на меня и чуть заметно усмехнулась: — Бяша умеет, когда надо. — Вижу. – шепнула я в ответ. — Ничего себе! – выдохнула Ирка. – То есть вы, Карина, вообще коренная, на! А Тонька ваша — почти местная, хоть и городская. — Почти. – улыбнулась мама. – Но ей ещё привыкать надо. И вам, девочки, спасибо, что помогаете. Я рада, что вы поладили. — Да не за что. – беспечно отмахнулась беззубая. – Тоня своя теперь. Правильно, Рам? Мина кивнула. Коротко, но я-то знала, чего стоит этот кивок. Олег, успевший доесть суп, заёрзал на стуле. — Мам, а можно мы с девчонками ещё поиграем? — После того как поможешь мне посуду собрать. – ответила мама строго, но глаза её смеялись. – Иди пока, я позову. Олег соскочил и умчался, топая как маленький слон. Мы остались втроём за столом, допивая компот. — Хороший у вас мальчик. – заметила Ира неожиданно серьёзно. – Добрый. Не то что некоторые. Мама посмотрела на неё внимательно, но ничего не сказала. Только спросила: — Компота ещё? Рамина коротко кивнула, а Будаева расплылась в довольной улыбке. Ира, конечно, не отказалась от добавки. И заодно рассказала ещё пару историй про местных, про школу, про то, как она однажды жвачкой залепила свои волосы, лишь бы ей их остригли. В итоге получилась модная причёска. Наша балагурщица была в своей стихии: тараторила, смеялась, задавала вопросы и умудрялась одновременно пить компот и не проливать его на скатерть. Мама смеялась. Снова не могла поверить своим ушам — она смеялась по-настоящему. Я сидела и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Не от компота — от того, что всё было... Нормально. Действительно нормально. Без подозрений, без допросов, без этого «Тоня, кого ты в дом привела?» Ира заморочила маме голову так ловко, что та даже про оценки забыла. А когда мы уже вставали из-за стола, мама вдруг сказала: — А вы чем дальше заниматься собираетесь? С Олегом играть? Ира с Раминой переглянулись. Я замерла, потому что сама не знала, что мы будем делать. Ну, посидим, поговорим, может, ещё что-нибудь включим... Но Ира, кажется, думала быстрее меня. — А можно... – она замялась, что было на неё совсем не похоже, и даже как-то стеснительно улыбнулась. – Карина, а у вас косметика есть? Ну там, тени, помада... Может... Ну, типа час красоты устроить. По-девчачьи, на. Я чуть не поперхнулась остатками компота. Ира — и косметика? Это было так неожиданно, что я заморгала чаще обычного. Но Рамина, кажется, ничуть не удивилась. Стояла с каменным лицом, но в уголках губ пряталась усмешка. Похоже, она знала об этой Ириной слабости. Мама тоже удивилась — я это заметила по тому, как дрогнули её брови. Она перевела взгляд на меня, будто спрашивая: «А твоя подруга вообще понимает, что просит?» Я только плечами пожала. Мол, сама в шоке. — Ну... – мама замялась, явно колеблясь. Косметика у неё была — не ахти какая, конечно, дешёвая, из городского ларька, но всё же. И я знала, как она к ней относится. Помаду «на выход», тени, которые она берегла для особых случаев, тушь, которая стоила каких-то бешеных денег, по её словам. – Не знаю даже... Она же не детская, косметика-то. — Карина, мы аккуратно! – Ира сложила руки на груди в умоляющем жесте и сделала такие глазëнки, что я чуть не рассмеялась. Никогда не думала, что увижу что-то подобное, в особенности от самой Будаевой. – Честно-честно! Ничего не сломаем, не размажем, всё вернём как было. Просто примерим немного. Мы ж девочки, нам хочется иногда... Ну, покрасоваться, на. Мама смотрела на неё и, кажется, боролась с собой. Я видела это по тому, как она покусывала губу — привычка, которая у неё появлялась, когда она не знала, как поступить. С одной стороны — жалко косметику. С другой... Я вдруг поняла, что маме, наверное, очень хочется, чтобы эта ночёвка прошла хорошо. Чтобы я подружилась с этими девчонками по-настоящему. Чтобы у меня были подруги. Она всегда переживала, что я одна, пускай этого не показывала. И, кажется, желание, чтобы я была счастлива, перевесило. — Ладно. – выдохнула мама и махнула рукой. – Берите. Но только смотрите, аккуратно! Там у меня в шкафу, на полке, коробочка такая. И зеркало там же возьмите, большое. Ира аж подпрыгнула на стуле. — Карина, вы лучшая! Честное слово, на! Мы всё вернём в лучшем виде! Рамина только фыркнула, но я заметила, как она чуть заметно улыбнулась. Кажется, ей не нравилось то, что сейчас должно было произойти. Я же сидела и смотрела на маму. Она заулыбалась — устало, но тепло. И вдруг поняла, что она тоже когда-то была девочкой, которая хотела краситься с подружками, примерять тени и хохотать до упаду. Просто жизнь закрутила — работа, заботы, мы с Олегом... — Спасибо, мам. – произнесла я тихо, чтобы никто кроме неё не услышал. Она кивнула и легонько сжала моё плечо, после чего подошла к плите. — Бегите уже. – сказала громче. Мы вылетели из кухни, чуть не сбив друг друга. Ира неслась впереди с криком: — А-а-а-а-а, мы сейчас таких красавиц из себя сделаем, на! — Я тебе сделаю! – буркнула Рама, но сама уже улыбалась. В глазах её плясали чёртики. — Бяш, ты хоть знаешь, как тени наносятся? — А чё их наносить? Там мазюкнула — и красота! — Господи, за что мне это... Мы влетели в спальню родителей, и Будаева сразу рванула к шкафу, где стояла заветная коробочка. Рамина остановилась на пороге, скрестив руки на груди, и наблюдала за этим бедламом с выражением лица «я здесь просто за компанию, я вообще против». — Осторожнее! – шикнула я, но Будаева уже вытащила её и плюхнулась на кровать, нетерпеливо открывая крышку. — О-о-о! – выдохнула девчонка, разглядывая содержимое. – Смотрите, сколько всего! Тени, помада, тушь... А это что за фигня? Рамина закатила глаза, но подошла ближе, рассматривая добычу. — Пудра, наверное... – вздохнула я, усаживаясь рядом. – Ты хоть понимаешь, что со всем этим делать? — Научусь! – беспечно отмахнулась она. Пятифанова устроилась в дедушкином кресле в углу, скрестив руки на груди, и наблюдала за нами с выражением ленивого скептицизма. Было ясно — участвовать в этом она не собирается. — Рам, давай к нам! – позвала Ира. – Ты первая! — Я пас. — Ну Рама-а-а! — Сказала — пас. Ты вообще себя слышишь? «Покрасоваться» она захотела... Ира хотела ещё что-то добавить, но тут дверь скрипнула, и в проёме показалась белая взлохмаченная голова Олега. — А вы чё тут делаете? – спросил он, с любопытством разглядывая разложенную на кровати косметику. – Это же мамино... А зачем вам? Ира и я переглянулись. В глазах Бяши зажёгся нехороший такой огонёк. — Олеж... – сказала она голосом, от которого у меня побежали мурашки, но скорее из-за накатившего понимания ситуации и нервного смеха, еле-еле сдерживаемого. – Иди-ка сюда. Брат насторожился. Он уже достаточно хорошо знал Иру, чтобы понимать — такой тон ничего хорошего не предвещает. — А зачем? – осторожно спросил он, не двигаясь с места. — Мы тут эксперимент ставим. – Ира поднялась с кровати и медленно двинулась к нему. – Ну как бы поиграть хотим. Ты же любишь играть? — Ну... – Олег сомневался. – Люблю... Но с вами не буду! – отрезал он. – Вы меня обидели! Прогнали, когда я посмотреть хотел! А теперь играть зовёте? Неа! Мы с Ирой переглянулись. Я даже растерялась — Олежа редко так упрямился. Обычно он отходчивый, быстро забывал обиды. Но тут, видно, задело серьёзно. Ира на секунду замерла, но быстро нашлась. Сделала глаза честные-пречестные. — Олеж, ты прав. – сказала она неожиданно серьёзно. – Я тогда погорячилась, дурой была. Извини, а? Олег смотрел на неё подозрительно, но уже не так враждебно. — Честно? — Честнее некуда, на! – Ира приложила руку к груди. – Ну так что, будешь с нами? — Ну, наверное... А что... – Олег не договорил, его перебили. — Вот и отлично! Мы проверяем, как косметика на мальчиках смотрится. Для чистоты эксперимента нужен доброволец. Ты же хочешь помочь науке? Рамина фыркнула в углу. Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. — Я не знаю... – Олег попятился, но Ира уже взяла его за руку и тащила в комнату. — Не бойся, это совсем не больно! Быстро, красиво и бесплатно! Где ты ещё такое найдëшь? — Ира, он же маленький! – попыталась вступиться я, но без особой уверенности. Потому что на самом деле мне было ужасно интересно, что из этого получится. — Тем более! – беспечно парировала девочка. – Молодая кожа, свежий цвет лица: идеальный материал! Олег оглянулся на меня с выражением загнанного в угол зверька, ища защиты. Но я только развела руками — мол, сам в это впутался, теперь терпи. Рамина, кажется, всё-таки решила поучаствовать. Она лениво поднялась с кресла и подошла к нам. — Держите его. – скомандовала хулиганка, и в голосе её звучало такое спокойное злорадство, что я поняла — Олегу не сбежать. Ира схватила братишку за плечи и усадила на кровать. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но Рама уже стояла с другой стороны, перекрывая путь к отступлению. — Вы чего? – голос Олега дрогнул. – Я не хочу! Тоня!! — Потерпи. – сказала я, доставая алую помаду. – Будешь самым красивым мальчиком в посёлке. — Не хочу быть красивым! — Поздно. – отрезала Ира. Весёлая возня наполнила собой пространство. Олег брыкался, но девочки держали крепко. Ира зажимала ему руки, Рамина фиксировала голову, а я пыталась попасть помадой по губам, пока он вертелся как уж на сковородке. — Расслабься! – приговаривала Ира. – Это для твоего же блага. Скоро все девчонки твои будут. — Не надо мне девчонок! – обижено орал Олег. – Пустите! — Не обессудь, братан. — философски заметила Рамина. Наконец, после нескольких минут борьбы, мы добились своего. Олег сидел на кровати, надутый как мышь на крупу, с ярко-красными губами, которые я накрасила маминой помадой. Ира для завершения образа мазнула ему по щекам какими-то румянами, а Рамина — надо отдать ей должное — даже его белые, словно снег, ресницы чуть-чуть подкрасила тушью. — Всё. – торжественно объявила Ира, отступая на шаг, чтобы полюбоваться результатом. Брат сидел с таким убитым видом, что я не выдержала и расхохоталась. Мина тоже фыркнула, прикрывая рот ладонью. Даже Ирка, главная зачинщица, зашлась смехом, глядя на его угрюмую моську с накрашенными губами. Ему очень шло. — Вы... Вы... – Олег пытался подобрать слова, но от возмущения у него ничего не получалось. Он насупился, сложил руки на груди и отвернулся к стене, демонстрируя всем своим видом глубочайшую обиду. — Олеж... – я подошла к нему и присела рядом, всё ещё давясь смехом. – Ты правда очень красивый. Честно. Он только сильнее надулся и отвернулся к стене, демонстративно не глядя в мою сторону. Я вздохнула, поднялась и подошла к маминому трюмо. На нижней полке, там, где мама хранила всякие мелочи, стояло небольшое ручное зеркальце в пластиковой оправе. Взяла его, вернулась к брату и сунула ему прямо в лицо. — Ну, посмотри на себя. Олег дёрнулся, зажмурился, потом всё-таки осторожно приоткрыл один глаз. Увидел своё отражение — и замер. Глаза его округлились, он уставился на себя с таким выражением, будто видел впервые в жизни. Потом медленно повернул голову, рассматривая профиль. — Это... Это что, я? – спросил он шепотом. — Ага. – кивнула я, подавившись коротким смешком. – Ну разве не красавчик? Братик ещё немного посмотрел, потом нахмурился, отодвинул зеркало и уставился на меня исподлобья. — Ты говорила, они хорошие. – кивнул в сторону Иры и Рамины. – А они вон какие! Меня поймали и разрисовали! Ира, стоявшая рядом, картинно прижала руку к груди: — Обижаешь, мелкий! Мы тебя не разрисовали, а украсили! Это разные вещи, на! — Одно и то же! – начал спорить Олег, но в голосе уже не было прежней обиды. Скорее, он просто для порядка вредничал. — Не одно и то же. – встряла Рамина со своего кресла. – Разрисовали — это когда страшно. А ты просто... Пф, не привык ещё. Олег глянул на неё, пытаясь понять, издевается она или нет. Не понял, но решил не углубляться. — Всё равно нечестно! – буркнул он. – Вы втроём, а я один. Ира вдруг хитро прищурилась и перевела взгляд на Рамину. — А ведь мелкий прав. – задумчиво протянула она. – Нечестно получается. Надо бы восстановить справедливость... Рамина, почувствовав неладное, выпрямилась в кресле. — Бяш, даже не думай. — А я ничего и не думаю! – невинно захлопала глазами Будаева. – Я просто хочу, чтоб у нас тут демократия была. Все должны быть равны. Олега накрасили, меня накрасят, Тоньку накрасим... А ты чего отсиживаешься? — Потому что я не хочу. – отрезала Рамина. — Вот именно! – подхватила Ира. – Сиди, не вырывайся. Ира двинулась к ней, и в этот момент Олег, забыв про свою обиду, соскочил с кровати и встал у Рамины за спиной. — Я помогу! – важно воскликнул он. — Э, э, куда? Тц... Предатель. – пренебрежительно бросила Рамина, но по её лицу было видно, что она просчитывает пути отхода. Путей было немного. — Рама, не сопротивляйся. – бурятка обошла её с другой стороны. – Это бесполезно. Мы всё равно сильнее. — Двое на одного? – приподняла бровь хулиганка. — Трое! – поправила я её. Пятифанова окинула нас взглядом, оценивая перспективы, и вдруг неожиданно расслабилась. — Ладно. – сказала она. – Но если сделаете страшно — я вас всех по углам раскидаю. — Не сделаем! – пообещала Ира. – Мы тебя такой красивой сделаем — закачаешься! Тонька, тащи кисти и тени. Те, которые тёмные. Я метнулась к коробке и вытащила палетку с серо-коричневыми тенями. Мама их почти не использовала — говорила, слишком тёмные для неё. Для Рамины, с её глубокими, почти чёрными карими глазами и острыми скулами, они подходили идеально. Усадить Рамину оказалось сложнее, чем Олега. Она не брыкалась, но сидела с таким видом, будто делает одолжение смертельным врагам. Я взяла кисточку, обмакнула в тени и замерла. — Ты как хочешь? Ярко или... Ну, чтоб просто глаза выделить? — Делай что хочешь. – буркнула Рамина, махнув рукой. – Всё равно сниму через пять минут. — Не снимешь! – пригрозила Ира. Я начала осторожно наносить тени на веки. Рамина сидела неподвижно, только ресницы подрагивали. Олег устроился рядом на кровати и внимательно наблюдал за процессом, забыв про свои накрашенные губы. — Тонь, а чего ты ей всё таким чёрным делаешь? – спросил он шёпотом. — Это не чёрное, это серое. – пояснила, растушёвывая тени к внешнему уголку глаза. – Чтоб взгляд был глубже. — А зачем? — Чтобы красиво было. Смотри, сейчас ещё подводку добавлю... Я взяла тонкую кисточку, обмакнула в жидкую подводку и замерла. Рамина смотрела на меня с лёгким напряжением. — Не дёргайся. – попросила я. — Я не дёргаюсь. – отрезала она, но веки чуть дрогнули. Я выдохнула и провела линию. Медленно, аккуратно, стараясь не дышать. Рамина замерла. Потом вторая сторона. Когда закончила, в комнате повисла тишина. — Ну? – не выдержала Рамина. – Что застыли? Ира молча протянула ей зеркало. Рамина взяла его, глянула мельком, потом пригляделась внимательнее, удивлённо приподняла бровь. — Ничего так. – сказала она будто бы нехотя. — Это не «ничего так»! – шутливо возмутилась Ира. – Это шедевр! Тонька, ты куда талант прятала? Давай мне теперь! — И мне! – подскочил Олег. – Я тоже хочу, чтоб глаза глубокие были! — Тебе рано. – отрезала Ира. — Неправда! — Правда-правда. Сиди, любуйся, пока ты наш главный красавчик. Олег надулся, но спорить не стал. А я взяла кисточку и повернулась к Ире, которая уже сияла в предвкушении. Но прежде чем начать, мой взгляд сам собой скользнул обратно к Рамине. Она всё ещё держала зеркало, рассматривая своё отражение с непривычным выражением — будто видела себя впервые. И, наверное, так оно и было. Потому что той Рамины, которую я знала, в этом отражении не читалось. Исчезла привычная колючесть, настороженность, этот вечный вызов в глазах. Осталось что-то другое... Тёмные тени мягко ложились на веки, делая взгляд глубоким, почти бездонным. Серо-дымчатая дымка растушёвывалась к вискам, подчёркивая острые скулы, которые вдруг перестали казаться угловатыми и стали... Красивыми. Очень красивыми. Тонкие стрелки, которые я вывела с таким старанием, придавали глазам кошачью, чуть хищную выразительность. В этом взгляде было что-то такое мягкое, притягательное, от чего невозможно было оторваться. Кофта, которую она так и не сняла, делала её бледную кожу ещё светлее, и в этом контрасте было нечто завораживающее. Тёмные волосы рассыпались по плечам, и теперь, с этим макияжем, она казалась не хулиганкой из подворотни, а... Я, если честно, не знала, кем. Героиней какого-то фильма, где есть место и опасности, и красоте. Или картинкой из модного журнала, который мама иногда покупала в городе — там всегда были такие женщины с загадочными, чуть отстранёнными лицами. Она поймала мой взгляд и чуть заметно приподняла бровь. — Чего уставилась? – спросила Мина тихо, без привычной грубости. Голос звучал низко, чуть хрипловато, и от этого мурашки пробежали по спине. — Ничего. – ответила я слишком быстро и отвернулась к Ире. Но краем глаза всё ещё видела её отражение. Видела, как она поправила волосы, как провела пальцем по стрелке, проверяя, не размазалась ли. Жест был таким... Неожиданно женственным, что у меня внутри что-то ёкнуло. Ира, кажется, ничего не заметила. Она уже нетерпеливо дёргала меня: — Тонь, давай быстрее! Я взяла кисточку и притворилась, что всецело поглощена подготовкой к Ириному макияжу. Но в голове всё ещё крутился образ Рамины в зеркале. Странное чувство. Незнакомое. Моргнула, прогоняя наваждение, и повернулась к ней. Ира сидела напротив, подавшись вперёд, и в её раскосых глазах горело такое нетерпение, что я невольно улыбнулась. — Сиди ровно. – скомандовала я, попросив Олежу достать из коробки палетку с нежными, блестящими тенями: золотисто-медовыми, с лёгким шиммером. Мама называла их «праздничными» и тоже почти не трогала. — О-о-о... – выдохнула бурятка, разглядывая переливающиеся оттенки в палетке. – Красиво как. А мне пойдёт? — Посмотрим. – я прищурилась, изучая её лицо. Вообще-то я уже знала, что пойдёт. Эти тени должны были заиграть на её смугловатой коже, сделать взгляд мягче, теплее. – Закрой глаза. Ира послушно зажмурилась, но тут же приоткрыла один глаз: — Только сделай нормально, ладно? А то я как клоун буду — меня Рама потом задразнит. — Если не будешь дёргаться — обязательно сделаю. – пригрозила я, и Ира замерла. Я начала водить кисточкой по её векам, стараясь растушевать тени как можно нежнее. Золотистый пигмент ложился легко, переливаясь в свете лампы. Блестящие искорки оседали на ресницах, делая взгляд распахнутым, почти детским, но в то же время... красивым. По-своему красивым. Рамина, кажется, тоже заинтересовалась. Я краем глаза видела, как она придвинулась ближе, разглядывая процесс. — Готово. – вскоре сказала я, отодвигаясь. Ира открыла глаза и сразу схватила зеркало. Замерла. Поднесла ближе. Отодвинула. Потом медленно подняла на меня взгляд — и в нём было что-то, от чего у меня защипало в носу. Она снова уставилась в зеркало, трогая пальцем скулу, будто проверяя, не сотрётся ли красота. Блестящие тени делали её глаза огромными, выразительными. Щербатая улыбка, которую она обычно прятала за дурашливостью, сейчас казалась не недостатком, а какой-то особенной, тёплой чертой. — Не верю. – выдохнула Ира. – Это не я. Тонь, ты меня подменила. — Сама ты подменила! – фыркнула я, но на душе было тепло. – Ты всегда красивая, просто не видишь. — Ага... – хмыкнула она, но в голосе не было привычной смешинки. – Красивая, как кобыла... — Кобылы тоже красивые! – встрял Олег, который всё это время наблюдал за процессом. – У меня в книжке была лошадь, красивая, с гривой. Ты похожа. Ира замерла, а потом неожиданно расхохоталась — громко, заливисто. — Спасибо, мелкий, удружил! С лошадью сравнил! — Но она красивая! – настаивал Олег, растягивая слова. – Правда-правда! — Ладно... – Ира снова посмотрела в зеркало, и улыбка её стала мягче. — Самая красивая. – добавила я тихо. Рамина, до этого молча наблюдавшая за нами, вдруг подала голос: — Да, Ир, правду очкастая говорит. Ира глянула на неё, и в глазах мелькнуло что-то уязвимое, почти детское. — Не врёшь? — Когда я врала? – хмыкнула Мина. — Ну... – Ирка замялась. – Ладно, поверю. Олег, которому надоело сидеть без дела, подскочил к зеркалу и начал кривляться, разглядывая свои накрашенные губы. — А я? Я тоже красивый? — Ты самый красивый. – заверила я, и он довольно заулыбался. — А теперь Тоньку давайте! – скомандовала Ира, откладывая зеркало. – Мы тут все при параде, а главная виновница торжества в стороне сидит. Непорядок, на! — Да ладно, я не хочу... – попыталась отмахнуться я, но меня уже усаживали на то же кресло, где до этого сидела Рамина. — Сиди и не рыпайся. – Рамина положила руки мне на плечи, и от этого жеста у меня почему-то снова побежали мурашки. – Бяш, тащи тушь. Ира порылась в коробке и извлекла маленький флакончик с чёрной крышечкой. Самый обычный, с щëточкой, которую нужно макать в тушь. Мама говорила, что такие ещё с её молодости остались, но работают исправно. Будаева хмыкнула, открывая крышечку от туши. Внутри была густая чёрная масса, пахнущая чем-то химическим, но почему-то приятным. — Щас мы тебе, белоснежка, такие ресницы сделаем — закачаешься! — Только аккуратно. – заботливо попросил Олежа, глядя на эту конструкцию с некоторым опасением. – Если в глаз попадёт — будет больно. Тут Рамина взяла моё лицо в ладони, чуть приподнимая его к свету. Её пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и я снова поймала себя на том, что не могу дышать ровно. Она смотрела мне в мои зелёные глаза так внимательно, будто видела что-то, чего другие не замечали, словно там было что-то кроме зрачков и роговицы. — Ресницы у тя и так нормальные... – она тихо рассуждала. – Но с тушью будут... — Не отвлекаемся! – Ира уже поднесла кисточку к моим глазам. – Замри, Петрова. И я по указанию замерла. Щëточка щекотала ресницы, тушь ложилась мягко, но я всё равно боялась моргнуть. Ира пыхтела от усердия, вывалив язык набок — картина была та ещё. — Готово! – объявила она наконец спустя какое-то время. – Смотри теперь. Рамина протянула мне зеркало. Я взглянула — и замерла. Из зеркала на меня смотрела почти незнакомая девочка. Глаза выглядели непривычно, ресницы были длинными, пушистыми, с комочками туши правда, но в них действительно появилось что-то... Другое. Взгляд стал загадочнее, что ли. Моргнула, лишь сейчас понимая, что мои белёсые ресницы можно было маскировать таким способом... — Теперь ты такая же красивая, как мы, на. Ну, почти. — Спасибо, конечно... – фыркнула я, но улыбка сама лезла на лицо. Олег, наблюдавший за процессом, вдруг встал в деловитую позу, сложив руки на груди. Вид у него был до того серьёзный, что мы все переглянулись. — Так. – начал он важно. – А теперь вы со мной мультики смотреть будете. — Чего? – удивилась Ира. – Мелкий, мы тут вообще-то... — Или я расскажу маме... – перебил Олежа, и в его глазах мелькнуло что-то такое... Хулиганское. – Чему вы меня сегодня научили. Девочки замерли. Ира молчаливо открыла рот. Рамина, как всегда, выразительно приподняла бровь. А я вдруг поняла, что мелкий манипулятор нас только что переиграл. — Олег... – начала осторожно. – Ты же не серьёзно... — А вот и серьёзно! – он даже подбоченился. – Вы меня красили, я молчал. Вы меня словам плохим учили — я тоже молчал. А теперь вы со мной мультики смотреть будете. Черепашек-ниндзя! Или всё расскажу маме. Ира хихикнула: — Охренеть, мелкий шантажист! Рама, ты видела? Он нас поимел, на! — Вижу. – спокойно усмехнулась Рамина, закатывая тёмные глаза. – Рэкетирщик растёт. — Ну что? – Олег смотрел на нас с таким торжеством, что спорить было просто бесполезно. – Пошли? Мы переглянулись и, качая головами, поплелись за ним в его комнату. Олег мигом включил телевизор и вставил кассету с Черепашками-ниндзя. На экране замелькали знакомые с детства зелёные морды, и Ира тут же оживилась. — Мне Рафаэль нравится! – сообщил Олег Ире, устраиваясь на кровати. – У него такие классные сай... Саи... Ну, эти вилки, короче! — Парные саи называются. – поправила я автоматически, усаживаясь рядом. Рамина плюхнулась на пол, рядом с кроватью, скрестив руки на груди. Смотрела на экран без всякого энтузиазма: было видно, что зелёные мутанты, борющиеся со злом, её не особо впечатляют. Но она молчала — то ли из уважения к Олегу, то ли просто не хотела буянить. С экрана полилась знакомая до дрожи мелодия, и Олег встрепенулся. Он подскочил на кровати, выпрямился и заорал во всё горло, ничуть не смущаясь: — Мы не жалкие букашки, супер-ниндзя-черепашки! Панцирь носим, как рубашки, юные таланты. Да-да! Ира сначала замерла с открытым ртом, а потом вдруг подхватила — громко, фальшиво, но с таким неподдельным восторгом, что у меня сердце защемило: — Наш отряд бойцов всегда еди-и-ин! Вредных, нерадивых, победи-и-им! Олег, вдохновлённый поддержкой, завопил ещё громче: — Нас атаки не страшат, злых уложим всех подряд! Они пели хором, перебивая друг друга, размахивая руками в такт музыке. — Учитель дал уроки мастерства, теперь мы знаем их как дважды-два! – орали они дуэтом. – Хладнокровен всюду будь, прикрывай надёжно друга грудь! Я смотрела на этот цирк и чувствовала, как губы сами расползаются в улыбке. Ира, с её накрашенными блестящими глазами, выглядела невероятно потешно, а Олег, с алыми губами и сияющими глазами, подпрыгивал на кровати, пытаясь изобразить каратэ-удар. Заставка всё гремела из старого телевизора, заполняя комнату той самой магией детства, которая не зависит ни от времени, ни от обстоятельств. — Тонька, давай с нами! – крикнула Ира, протягивая мне руку. Я засмеялась и, отбросив всю серьёзность, заорала вместе с ними последние строчки: — Мы не жалкие букашки, супер-ниндзя-черепашки, панцирь носим, как рубашки, юные таланты... — Да-да! – добил Олег и рухнул на кровать, зажигаясь смехом, точно лампочка. Я перевела взгляд на Рамину. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела на нас с таким пренебрежительным выражением... В темноте её накрашенные глаза казались почти чёрными, глубокими, как омуты. — Чего ты? – спросила я тихо, когда Олег с Ирой снова заспорили о том, какой ниндзя круче. Рамина чуть заметно покачала головой. — Ничего. Просто... Вы как дети. – ответила она. Посмотрела на неё удивлённо. В полумраке плясали отблески экрана, и от этого взгляд казался живым, тёплым, несмотря на холодные слова. — Ну... Мы же и есть дети? – сказала я просто. Мина замерла. Я увидела, как дрогнули её ресницы — длинные, пушистые, которые я так старательно красила всего каких-то десять минут назад. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было что-то... Растерянное. Или снисходительное. Мол, да неужели? Ты серьёзно, Петрова? А я не знала... Но ответ оказался неожиданным. — Дети... – повторила хулиганка тихо. Помолчала, потом отвела глаза. – Ну да. Наверное. И в этом «наверное» было столько всего, что у меня стрельнуло сердце. Потому что я вдруг поняла: для неё «быть ребёнком» — это не данность. Это то, что она потеряла когда-то давно, может быть, даже не заметив. Когда начала заботиться о пьяном отце. Когда научилась драться, потому что иначе нельзя. Когда перестала ждать, что кто-то придёт и защитит. — Рам. – позвала я тихо. Она повернулась ко мне. В относительной темноте комнаты, подсвеченной только голубым мерцанием телевизора, её лицо казалось вырезанным из тени и света. Острые скулы, тёмные глаза, блестящие от туши ресницы. Всё ещё красивая. Очень красивая. — Что? — Ничего. – улыбнулась я. – Просто... Хорошо, что ты здесь. Мы обе улыбнулись и продолжили смотреть. Я, честно говоря, видела эти серии уже столько раз, что могла цитировать их наизусть. Но Олег так сиял, устроившись между мной и Ирой, так радовался, что мы все тут, что я поймала себя на мысли — а ведь это и правда приятно. Сидеть вот так, накрашенными, в полумраке, смотреть на зелёных черепах-мутантов и слушать, как Ира комментирует каждый удар. Когда началась особенно боевая сцена, и Ира с Олегом увлечённо обсуждали, кто кого победит, Рамина вдруг поднялась и тронула меня за плечо. — Петрова, выйдем на минуту. Я удивлённо глянула на неё. Она кивнула в сторону двери — серьёзно, без тени улыбки. — Чего? – шёпотом спросила я, но послушно поднялась. — Надо поговорить. Мы выскользнули из комнаты, оставив Иру и Олега у экрана. Будаева даже не обернулась — она уже вовсю болела за черепашек. Рамина зашла за мной в мою комнату и прикрыла дверь. Прислонилась к косяку, глядя на меня в упор. Её накрашенные глаза блестели загадочно, почти жутковато. — Тонь. – начала она без предисловий. – Ты тогда про Пашу сказала... Это потому что Бяша тебе про меня взболтнула? Я замерла. Сердце забилось где-то в горле. — Что? – спросила осторожно, хотя прекрасно поняла, о чём она. — Не строй из себя дурочку. – отрезала Рамина, но без злости. – Я про то, что он мне нравится. Это Ирка сказала? Я молчала, не зная, как ответить. Предавать Иру не хотелось, но и врать Рамине... как-то неправильно. — Колись, Петрова. — Ну... – я выдохнула. – Да. Она сказала. Но не со зла, просто... Ну, чтоб я знала. И чтоб не лезла... Рамина хмыкнула. Оттолкнулась от косяка, прошла к окну, глянула на тёмный лес. Сердце почему-то стало набирать более высокие обороты. — Дебилка... — Почему? — Потому что не надо было тебе говорить. Это ж не её тайна. – Рамина обернулась, и в её взгляде была не привычная колючесть, а усталость, что ли. – Но раз уж ты знаешь... Что мне делать, а? — В смысле? – не поняла я. — С Пашей. – сказала Рамина, и в голосе её вдруг проскользнуло что-то совсем незнакомое — неуверенность. – Ты видела его. Он же... Ну, правильный весь из себя. Скрипка эта, бабушка его, книжки умные читает. А я... – она обвела рукой себя, всю, полностью — чёрную кофту, стёртые штаны, накрашенные глаза. – Я вообще не про это. — А про что ты? Блин, наверное это был глупый вопрос, но он вырвался как-то сам по себе. — Ну... – Рамина поморщилась, подбирая слова. – Я драться умею, материться, по гаражам лазить. А он стихи любит. Или музыку там всякую... Серьёзную. Что я ему скажу? «Паша, ты такой умный! Я конечно, не умею сонаты играть, зато могу за три минуты научить, как из двух сломанных велосипедов собрать один рабочий. Ну или как от участкового в кустах прятаться...» Думаешь, это его впечатлит? Я не сдержала улыбку. — Ну, не обязательно же сразу про это говорить... — А про что? – Рамина уставилась на меня с таким искренним недоумением, что я вдруг поняла: она правда не знает. Она умеет за себя постоять, умеет молчать и смотреть так, что все разбегаются, или не так дыхнуть боятся. Но говорить о чём-то нежном, тонком... — Слушай. – я присела на край кровати, жестом предлагая ей сесть рядом. – Ты с ним уже сколько знакома? Лет пять? — Ну, допустим. — И всё это время вы как общались? Рамина задумалась. Плюхнулась рядом со мной, закинула ногу на ногу. — Да никак... Разве что, когда мы на улице встречались, а он со своим собакеном гулял. — А сегодня? Ну, когда снежками кидались? — Ну... – Рамина чуть заметно улыбнулась, вспоминая. – Нормально. — Вот видишь. Ты с ним уже общаешься. Не словами, а делами. Собакой его занимаешься, смеёшься с ним, по сугробам валяешься. Это работает лучше любых стихов, честно! Рамина глянула на меня с сомнением. — Думаешь? — Уверена. Он же видел тебя другой. А дальше... Ну, может, спросить у него, что обычно он играет? Он про музыку любит рассказывать. Я по себе знаю. — А я в музыке ни бум-бум. – нахмурилась Мина. – Скажу что-нибудь не то... — А ты не говори, ты слушай. Он сам расскажет. Паша вообще любит, когда его слушают. Он в такие моменты светится. Рамина молчала, переваривая. Потом повернулась ко мне, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то новое — надежда, что ли. — А если я начну тупить? Если ляпну чего? — Ну. – я улыбнулась шире. – Во-первых, ты не тупишь. Ты просто не привыкла. А во-вторых... Знаешь, он не из тех, кто будет смеяться. Он скорее сделает вид, что ничего не заметил. А потом объяснит, если захочешь. Хулиганка кивнула, глядя куда-то в стену. Потом вдруг усмехнулась, оголяя один клычок: — Слушай, Петрова, а ты откуда всё это знаешь? Психолог, что ли? Я засмеялась: — Нет. Просто дружу с ним. И с тобой вот тоже... Рамина посмотрела на меня долгим взглядом. Потом хлопнула ладонью по моему плечу — не больно, скорее по-дружески. — Ладно. Спасибо. Посмотрим, что из этого выйдет. — Выйдет. – сказала я. – Ты главное не бойся. — Я? Боюсь? Такие как я ничего не боятся. — Ага. – улыбнулась я. – Конечно! Пятифанова фыркнула, но в глазах плясали те самые золотистые ручьи, которые я видела уже не в первый раз. — Пошли. – сказала она, поднимаясь. Мы вышли из комнаты и вернулись к мультикам. Олег махнул нам рукой, чтобы мы садились быстрее, Ира что-то увлечённо объясняла ему, а Рамина плюхнулась обратно на пол, прислонившись к кровати. И я заметила, что теперь она смотрела на экран с лёгкой улыбкой. Теперь я чувствовала себя купидоном. Время будто сгустилось, потеряло свою привычную линейность. За окном, за толстым стеклом, укрытым изнутри лёгкой изморозью, лежала едва пробивающаяся зимняя темень, а здесь, в маленькой комнате Олега, горел тёплый жёлтый свет, и старый телевизор гудел, как уютный домашний зверь. Черепашки-ниндзя снова кого-то спасали — кажется, уже третью серию подряд, но никто не жаловался. Я спустилась и села на пол, прислонившись спиной к кровати, наблюдала. Следила, как зелёные фигурки мелькают на экране, и как их характеры, знакомые с детства, вдруг начали складываться в моей голове в новую, неожиданную мозаику. Микеланджело — конечно же, Ира. Он вечно с нунчаками наперевес, вечно с шутками и прибаутками, с этой своей безбашенной любовью к пицце и к жизни. Он не самый умный, не самый сильный, но без него команда рассыплется, потому что он — её сердце. Тот, кто заставляет всех улыбаться даже в самой безнадёжной ситуации. Ира такая же — она может ляпнуть глупость, может засмеяться в самый неподходящий момент, но без неё этот вечер был бы просто никаким. Донателло... Я задумчиво прикусила губу. Ну да, это, наверное, я. Он всё время с техническими штучками, мыслит нестандартно, но часто остаётся в тени. Не лезет вперёд, не размахивает оружием, но именно он придумывает, как всех спасти. Тихушник со сложенным шестом за спиной. Созерцатель. Это про меня. Я всегда больше наблюдала, чем участвовала. Всегда была на втором плане. Но, может, и в этом есть своя сила? Леонардо. Я перевела взгляд на Рамину. Она тоже сидела на полу, обхватив колени руками, и даже в этой расслабленной позе чувствовалась скрытая пружина. Лидер. Тот, кто принимает решения. Тот, кто несёт ответственность. Тот, у кого в руках два меча, но кто никогда не ударит первым, потому что знает цену силе. Рамина — такой же лидер. Она не командует, не повышает голос, но когда она рядом, становится спокойно. Потому что знаешь: она не бросит. Она прикроет. Вытащит из любой передряги, даже если для этого придётся самой вляпаться по уши. Она — тот самый воин в синей маске, который всегда впереди, всегда на страже, всегда готов защитить своих. И тут же, как тень, как заноза, в мыслях всплыло четвёртое имя. Рафаэль. Вспыльчивый, резкий, с парными саями, которые он вечно крутит от злости. Всегда недовольный, потоянно на взводе, но при этом — свой. До мозга костей свой. Тот, кто пойдёт за тебя в бой, даже если ты его об этом не просил, а потом будет злиться, что ему пришлось это делать. Сима... Мысль царапнула больно. Серафима, которая сейчас неизвестно где. Рафаэль — самый сложный, самый противоречивый. И самый одинокий, потому что его гнев часто отталкивает даже тех, кто хочет быть рядом. Я сглотнула комок в горле. Где же она? Что с ней? Мой разум так глубоко ушёл в свои мысли, что перестала замечать, что происходит вокруг. А происходило вот что: время текло, как густой мёд. Оно потеряло всякий смысл. Две минуты могли растянуться в вечность, а час пролетал как одно мгновение. Мы были в каком-то особом пространстве — пространстве детства, уюта и безопасности, где не существует ни школы, ни обидчиков, ни страшных лесов, ни Филинов, ни странных масок. Только тёплый свет лампы, гул телевизора, переливы красок на экране и ощущение, что всё хорошо. Что всё будет хорошо... Ира с Олегом уже не просто смотрели — они жили внутри мультика. Комментировали каждый удар, спорили о том, какой приём круче, кто лучше. Рамина периодически фыркала, отпускала колкие замечания, но в её фырканье не было ни капли злости. Она тоже была с нами. По-своему. Теперь девочка позволяла себе быть ребёнком, которому не надо никого защищать. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Просто так, без причины. Даже не ясно, от чего именно. Может, от того, что рядом с этими девчонками, с моим маленьким братом, с этим мультиком я чувствую себя... нужной? Частью чего-то... И вдруг тишину дома разорвал мамин голос: — Тоня! К телефону! Я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Экран всё ещё светился, но я понятия не имела, какая это серия и сколько времени вообще прошло. Может быть полчаса, а может — все два. — Кто? – крикнула я в ответ, нехотя отрываясь от пола. — Мальчик какой-то! Спрашивает тебя! Я переглянулась с Раминой. Ира на секунду отвлеклась от экрана, но тут же вернулась к черепашкам — там как раз начался особо смешной момент. Сердце почему-то ёкнуло. Я поднялась, на ватных ногах вышла в коридор, спустилась по скрипучей лестнице вниз, где в прихожей, на тумбочке, стоял аппарат с крутящимся диском. Мама протянула мне трубку и жестом показала, что будет на кухне. — Алло? – мой голос прозвучал хрипловато. — Тоня? Привет, это Паша. Единственный мальчик, от звонка которого не хочется швырнуть трубку об стену. — Привет! – выдохнула я, прижимая трубку плотнее к уху. – Слушаю. — Я на счёт завтра... – голос у него был какой-то странный. Обычно звонкий, а сейчас — приглушённый, будто он говорил через силу. – Я не смогу с вами пойти. Ну, к Вадиму, видик смотреть. — Не сможешь? – я почувствовала, как внутри шевельнулось разочарование, но тут же задавила его. – А что случилось? — Бабушка не пускает... – коротко ответил Павел. И после паузы, словно оправдываясь, добавил. – Она не говорит почему, но я чувствую, что лучше не спорить. У неё иногда бывает... Ну, настроение такое. Она у меня женщина, знаешь, старой закалки — добрая, но с характером. Если что-то решила, переубедить её сложно. — Ясно. – сказала я, хотя ничего ясного не было. – Но ты же хотел кассету с тем репортажем посмотреть... — Посмотрю в другой раз. – отрезал он слишком быстро. Потом, видимо, понял, что прозвучало грубо, и смягчился. – Ты не думай, я не поэтому звоню. Я звоню, чтобы ты не расстраивалась. И чтобы спросить: хочешь, я тебе адрес Вадима продиктую? Вы с ребятами сходите без меня. Он предупреждён, всё нормально будет. Принесëшь кассету... Я знаю, тебе очень хочется. Почему-то моё тело замерло. Он прав. Та кассета, которую я записала на Олежину плёнку — тот странный репортаж о нашем посёлке, о мистике, Хозяйке леса, о пропавшем ребёнке — жгла мне руки. Нужно было, чтобы кто-то посмотрел это вместе со мной. Чтобы подтвердил: мне не показалось, это правда было, я не сошла с ума. — Диктуй. – быстро сказала я, кидая взгляд на стоящую рядом ручку и клочок бумаги. Морозов продиктовал адрес — улица Советская, дом четырнадцать. Я записала, стараясь выводить буквы ровно, хотя пальцы неизвестно от чего дрожали. После чего повисла пауза. Та самая пауза, когда нужно сказать что-то важное, но не знаешь, как начать. Я решилась. — Паш... – выдохнула я в трубку. – А как прошёл ваш вечер с гостями? Я не уточняла, с какими именно. Но он понял. — Сима... – он запнулся. – Серафима вообще не пришла. — Не пришла? – я почувствовала, как по спине пробежал холодок. – А дедушка? — Деда Витя пришёл один. – голос Павла стал совсем тихим. – Они с бабушкой закрылись в её комнате и очень долго о чём-то говорили. Я не подслушивал, это некрасиво, но... Ну, знаешь, стены в нашем доме такие... Иногда слова сами просачиваются. Я слышал, как бабушка плакала. — Плакала? Из-за чего? — Не знаю. – голос Паши звучал потерянно, я почти почувствовала как он пожимает плечами. – Я не разобрал. Но деду Витю вообще никогда таким не видел... Он всегда весёлый, громкий, любит шутить, а тут вышел от бабушки — белый как мел и молчаливый. Ушёл сразу, даже чай пить не стал. Я предложил — он отмахнулся. Слушала, и в голове не укладывалось. Бабурина не пришла. Что всё это значило? — Паша... – спросила я осторожно. – А про Симу они говорили? — Может, и говорили. Но я... Я не знаю, Тонь. Я запутался. Бабушка после ухода Вити сидела на кухне и смотрела в одну точку. Я спросил, всё ли хорошо, а она сказала, что да, но чтобы я сегодня и завтра сидел дома и никуда не выходил. — Поэтому ты завтра не идёшь? – наконец догадалась я. — Поэтому. – подтвердил Морозов. – Я чувствую... Не могу объяснить. Просто понимаю, что нельзя пока с ней спорить. Мы помолчали. Каждый думал о своём. — Слушай! – спохватился вдруг скрипач. – Я ж главное не сказал. Мы договаривались, что к часу подтягиваться будем, к дому Вадима. Он сказал, у него родители до вечера на работе, так что можно хоть до пяти сидеть. Так что, если что — приходи к часу. — К часу. – повторила я, чувствуя, как внутри что-то переключается с тревоги на деловой лад. – Запомнила. Спасибо. — Тонь. – позвал он вдруг. – Будь осторожна, ладно? Просто... Я не знаю, что происходит, но мне это не нравится. Бабушка никогда не плачет. А тут... — Я буду осторожна. – пообещала я, хотя внутри уже разрасталась новая, неприятная тревога. – Ты тоже. Если что — звони. — Позвоню. – он попытался улыбнуться, я это услышала по голосу. – Ну, давай. Пока! — Пока. Трубка с глухим стуком легла на рычаг. Я ещё минуту стояла, глядя на пластик, и пыталась переварить услышанное. Сима не пришла. Её дед вёл себя странно. Бабушка Паши плакала. Что за чертовщина тут происходит? — Тоня! – мамин голос, раздавшийся из кухни, вырвал меня из морозящего оцепенения. – Позови девочек, ужинать будем! Я оладьев напекла! Я кивнула, хотя она меня не видела, и медленно побрела наверх. Ноги были тяжёлыми, будто налитыми бетоном. В голове крутился вихрь мыслей, но одну я сформулировала чётко: завтра иду к Вадиму. И я покажу им ту кассету. Что-то мне подсказывало, что этот репортаж о мистике посёлка — не просто дурацкая передача для любителей страшилок. Что-то мне говорило, что всё это — и маски, и пропавшие дети, и странное поведение взрослых — связано в один огромный, тугой узел. И этот узел нужно развязать. Я толкнула дверь в комнату Олега, и меня накрыло волной знакомого тепла и смеха. На экране черепашки ели пиццу, Ира с Олегом смотрели, а Рамина, увидев меня, кивнула, мол, ну что там? — Мама зовёт ужинать. – сказала я, стараясь, чтобы мой тревожный голос звучал ровно. – Оладьи. Олег спрыгнул с кровати и помчался вниз, чуть не сбив меня с ног. Рамина поднялась с пола, отряхнула штаны и задержалась взглядом на моём лице. — Что-то случилось? – спросила она тихо, чтобы Ира не услышала. — Потом расскажу. – так же не громко ответила я. – Идём. Мы вышли из комнаты, и я в последний раз оглянулась на экран. Черепашки победно салютовали, разрушив очередной коварный план Шредера. И в этой победе было что-то такое, во что хотелось верить. Что зло будет наказано. Что друзья всегда придут на помощь. Что даже в самой тёмной ночи есть место свету. Спустились на кухню, и нас сразу накрыло волной тепла и умопомрачительного запаха свежих оладий. Мама стояла у плиты, ловко переворачивая румяные кругляши, и даже не обернулась, но я знала — она всё видит и замечает. — Ого! – Ира влетела в кухню первой и застыла, втягивая носом воздух. – Карина, вы чудо! Я такие с детства люблю, на! — Садитесь, садитесь. – мама обернулась наконец и... Замерла с лопаткой в руке. Её взгляд медленно скользнул по Ире, по мне, по Рамине и остановился на Олеге, который гордо восседал за столом с алыми, как маков цвет, губами. Пауза затянулась. — Ну надо же! – выдохнула мама, и в голосе послышалась смесь удивления, восхищения и едва сдерживаемого смеха. – Какие вы... Красивые. — Правда? – восхищённо спросил Олежа. – Это Тонька меня накрасила! Ну, не только она, они все вместе, но я самый красивый, да? — Самый, самый. – мама подошла и легонько взъерошила ему волосы. Потом посмотрела на меня. – А у тебя, оказывается, талант пропадает. Рамине очень идёт, а Ира прямо светится. Ира смущённо уткнулась в тарелку, но было видно, что ей приятно. Рамина только хмыкнула, но я заметила, как она чуть заметно расправила плечи. Мамина похвала — это был самый настоящий знак качества. Мне тоже стало приятно. — Ладно, красавицы и красавец... – мама поставила перед нами гору оладий, банку с вареньем и большую кружку с топлёным маслом. – Налетайте. Но перед сном — всё смыть! — Есть, Карина! – Ира отдала честь ложкой и тут же набросилась на еду. Мы ели долго, смакуя каждый кусочек. Олег умудрился измазаться вареньем по самые уши, так что его и без того яркие губы теперь сияли багрово-малиновым. Ира рассказывала очередную байку про то, как они с Раминой в детстве пытались испечь пирог и чуть не сожгли кухню. Рамина молчала. Мама слушала, улыбалась и подкладывала добавки. Потом был чай. Потом ещё чай... Потом мама сказала, что уже поздно и что нам пора наверх, если мы не хотим уснуть прямо за столом. — Идите, идите. – она махнула рукой, в котором было белое полотенце. – Завтра выходной, выспитесь. Только не шумите слишком. После этого нам предстояло подняться наверх. Я вдруг поняла, что даже не представляю, сколько времени. Часы на стене показывали начало двенадцатого. Невероятно! Казалось, мы смотрим мультики всего ничего, а на самом деле пролетело несколько часов. — Давайте ко мне? – предложила я после водных процедур, и девочки без слов согласились. В моей комнате было прохладно, но мы быстро соорудили на полу настоящее гнездо: достали все одеяла, какие были, натащили подушек, постелили поверх старого паласа. Получилось даже уютнее, чем на кроватях. Мы улеглись втроём — я посередине, Ира справа, Рамина слева. Свет погасили, но в комнате было не темно: сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался лунный свет, рисуя на потолке причудливые тени. — Тонь. – позвала Ира в тишине, поворачиваясь ко мне. – Рассказывай, что там Пашка хотел? Я вздохнула, собираясь с мыслями, и рассказала всё. Про Симу, которая не пришла, про странное поведение деда Вити и бабушкины слёзы. Про то, что бабушка запретила Паше выходить из дома. — Ни хрена себе... – выдохнула Ира, когда я закончила. – То есть Рыжая так и не объявилась? — Получается, так. И всё это как-то связано. Я думаю... — Связано. – согласилась Рамина, тоже поворачиваясь ко мне. – Но как — хрен поймёшь. — Может, она вообще с концами? – Ира хмыкнула в темноте. – Ну, свалила куда-нибудь. Вообще ж не отсвечивает. Я думала, она после вчерашнего сразу побежит жаловаться, а она вон как. Забилась, наверное, и сидит. — Или её дед сам не пустил. – предположила Мина. — Ага! – подхватила Ира. – Закрыл в подвале и ключ выбросил. Типа, сиди там, думай над своим поведением. Я невольно скривилась, на душе было муторно. — Не смешно. — А кто смеётся? – Ира вздохнула. – Я серьёзно. Если она и правда забилась куда-то, то теперь её хрен выцепишь. А нам бы поговорить с ней надо. Ну, чтобы... Ты поняла. Я поняла. Чтобы извиниться. Чтобы попытаться всё исправить. Но где её искать? В школе она не появится — это точно. Дома, наверное, её тоже не достать. — Может, оно и к лучшему. – тихо сказала Пятифанова. – Пусть пересидит. Остынет. Вскоре обсуждение иссякло, и я закрыла глаза. Однако сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного и того же: Сима, Паша, завтрашний день, кассета, тайны посёлка. Голова шла кругом. Я пролежала так минут двадцать, прислушиваясь к ровному дыханию Рамины и посапыванию Ирки, но тревога не отпускала. В конце концов я осторожно поднялась, стараясь не шуметь, и на цыпочках вышла в коридор. Спустилась вниз. На кухне горел свет — мама сидела за столом с чашкой чая и какой-то книгой. Увидев меня, она удивлённо приподняла бровь. — Тоня? Ты чего не спишь? Я подошла ближе. Я знала, что это нужно сделать. Что старая Тоня, которая прятала свои страхи и проблемы глубоко внутри, больше не имеет права на существование. Подошла к столу, села напротив. Посмотрела на неё — на её усталое, но такое родное лицо, на руки, которые за день сделали тысячу дел. — Мам... – сказала я тихо. – Можно мне таблетки? Мама смотрела на меня долго, очень долго. В её глазах было столько всего — тревога, понимание, какая-то глубокая, материнская боль. — Что случилось? – спросила она тихо. — Ничего. – я покачала головой. – Просто... Мысли. Много мыслей. И я не могу их остановить. Она не стала допытываться. Не стала читать нотации. Она просто встала, подошла к шкафчику с замком, где лежали мои таблетки, звеня одним ключиком, и протянула мне одну. — На. Запей. Я взяла. Проглотила. Запила тёплым чаем, который мама налила мне из заварника. — Ложись спать. – сказала она, когда я поставила кружку. – Всё будет хорошо. Кивнула маме и поднялась наверх, тихо, как мышка, прокралась в комнату и улеглась на своё место. Ира что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Рамина дышала ровно и спокойно. Таблетка начала действовать. Мысли замедлили бег, стали тягучими, как мёд. И перед тем, как провалиться в сон, я поймала себя на одной мысли. Завтра будет новый день. Завтра мы пойдём к Вадиму. Завтра, возможно, мы узнаем что-то важное.