Обратная сторона Луны

Ночь. Луна, словно замёрзший, огромный глаз, висела в незыблемой чернильной бездне, казавшись не просто небесным светилом, а порталом в иные, неведомые измерения. Не таким, каким его представляли в обыденной жизни, а чем-то более глубоким, таинственным, метафизическим.  Её бледный свет, пробиваясь сквозь дымку облаков, словно выплëскивался из другого мира — мира, сотканного из просветлённых снов и призрачных отражений, где привычные нам правила теряли свою власть, а время плыло непредсказуемо, подобно реке, то ускоряясь до бешеного потока, то замирая в ледяном оцепенении. Это было не просто зеркало, отражающее физический мир в его обыденной плоскости. Нет, это был хрустальный шар, показывающий его скрытую, потустороннюю сущность, его глубины. За этой лунной завесой, за этой бледной дымкой, как за вуалью из паутинного шëлка, скрывались миры, непостижимые для обычного, житейского человеческого восприятия — там были миры, где причинность была не более чем причудливой игрой света и тени. Миры, населённые существами, чья природа оставалась загадкой, чьи мысли, сплетающиеся в сложные узоры, представляли собой неземную музыку из сфер, недоступную грубому, привыкшему к простым мелодиям, человеческому уху. Эти мысли, точно бабочки, порхали в моей голове, пока я стояла у окна, в тот час, когда лунный свет уже полностью завладел землёй, окутывая её серебристым покрывалом. Мои пальцы машинально поправляли очки, и воображение, затаив дыхание, с трепетом рисовало параллельную вселенную. Не просто мир, где всё было бы «иначе», а мир, ткань которого была бы пронизана иной сутью бытия, другим уровнем реальности. В этом мире я могла бы быть кем угодно. Например, мудрой чародейкой, владычицей запретных знаний, хранительницей древних тайн... Моя душа, на самом деле, рвалась к этому званию ещё с раннего детства, словно жаждущий путник, шедший к роднику воды. Но, в нашей действительности, очевидно, это было невозможно. Ну... Или, например, в том мире я могла стать мастером лунной призмы..? Представляла, как мои руки управляли бы сиянием луны, превращая его в магические узоры. Или, на худой конец, я могла бы быть просто мальчиком. Даже забавно с этого. Мальчиком, свободным от условностей, ограничений моего настоящего «я». Быть может, где-то там, он тоже стоял у окна, думая ровно так же, как думалось мне. Возможно, он и мечтал точь в точь, как я: избавиться от давления ожиданий и жить свободно, будто ветер. Эта мысль вызывала во мне смешанные чувства — и неясность, и восхищение, и странное ощущение близости к этому неизвестному двойнику. Возможности моего воображения были безграничны, каждая мысль манительно мерцала своей непостижимой красотой. Я мечтала о других жизнях, других реальностях, где моё существование могло бы раскрыться иначе. Где могла бы быть чуть сильнее, чуть мудрее, свободнее. Где правила и законы были бы другими, а границы возможного — чуть шире. Эти мечты согревали мою душу, давали надежду на нечто большее, чем привычная рутина. Конечно, прямо сейчас нельзя было назвать положение дел рутиной, однако... Внезапно, словно вынырнув из глубин дремотного забытья, я услышала музыку. Но... Это была не просто мелодия — это был шëпот луны, переведённый на язык тонкой, чувственной флейты. Звуки были кристально чистыми, подобно горному ручью, только что освободившемуся от ледяных оков весеннего таяния. Вода в этом ручье звенела бы так же, если бы её капли были из чистого серебра. Я прислушивалась к музыке, которая наполняла ночной воздух, словно живой организм, пульсирующий в такт биению сердца самой Тайги. Но в этой мелодичности таилась загадка, таинственный, завораживающий зов, точно шуршание листьев в дремучем лесу в безветренную ночь — тихий, но пробирающий до костей темп. Звуки проникали в меня, обволакивали, просачиваясь в самое сердце, пробуждая неизвестные, глубинные чувства — тоску по чему-то давно потерянному, призрачному, забытому. Одновременно с этим во мне проснулось предвкушение чего-то ещё не найденного, но уже живущего в моей душе. Казалось, эта мелодия заключала в себе все тайны этого странного, захолустного места, шифруя их в извилистых линиях музыкальных фраз. Я почувствовала, как внутри меня просыпались древние архетипы, то есть ассоциации, образы мифических созданий, оживающих в сознании, подобно иллюстрациям старинных книг. Резко отдëрнув тяжёлую штору, я увидела необыкновенное зрелище. Заснеженное поле, освещенное мягким, серебристым светом луны, походило на огромный, бесконечный лист белой бумаги, на котором расписалась сама зимушка-зима. На этом белом полотне танцевали фигуры, отдалённо напоминающие зверей — то ли волчиц с их грациозным изгибом спины, то ли хитрых лисов, изящно перебирающих лапами, то ли медведиц, но обладающих невероятной, человеческой грацией. Это были не звери. Это были существа, ходящие на двух ногах. Их движения были наполнены таким изяществом, такой неземной пластикой, что захватывало дух. Казалось, они рассказывали историю, сложную и многогранную, описывая её языком тела, языком, который я интуитивно понимала, чувствовала каждой клеточкой, но не могла описать словами. Это был язык древний, забытый, но пробуждающийся в моей памяти с каждой нотой флейты. Они кружились вихрем белого снега вокруг загадочной фигуры, похожей на сгусток света — но не просто света, а живого, дышащего, переливающегося всеми оттенками белого огня, словно мириады снежинок, объединëнных в единое целое. Даже вырисовывалось что-то, похожее на белоснежное, длинное одеяние. Оно жило, дышало, движения были согласованы с мелодией флейты, точно оно дирижировало их танцем, было их сердцем, их душой. Источник музыки, без сомнения, исходил именно от него. И вдруг... Всё замерло. Существа резко остановились, их движения оборвались так же внезапно, как обрывается тончайшая нить, перерезанная острым ножом. Музыка исчезла, пропала, оставив после себя глубокую, пугающую тишину.  Их глаза — большие, блестящие, наполненные загадочным, наводящим ужас светом — обратились ко мне. Прямо как фонари. Я чувствовала, как моë собственное тело становилось невесомым, словно пушинка, которую вот-вот подхватил бы зимний ветер. Затаив дыхание, моё сердце ощущало, как оно растворялось в лунном свете. Но вместе с этим пришёл страх, холодный, вязкий, липкий, будто ледяная змея, обвившая меня своими смертоносными кольцами. Ждала, приготовившись ко всему, что могло произойти в эту минуту, в эту ночь. ...Я проснулась. Комната была погружена в темноту. Луна всё ещё висела за окном, но видение исчезло. Сон? Или что-то большее? Ощущение страха, смешанное с чем-то необъяснимым, не покидало меня. Сидя на кровати, я пыталась воссоздать в памяти мельчайшие детали танца, мелодию флейты, блеск лунного света на заснеженном поле. Складывалось ощущение, что это было не просто видение, а послание, зашифрованное в символах сновидения. Ночь сгустилась, подобно вязкой чернильной краске, размазанной по холсту беззвёздного неба. Ветер, как неистовый художник, рисовал на оконном стекле затейливые узоры из инея. Его дыхание, холодное и пронзительное, проникало в комнату, будто ледяные пальцы, напоминая о хрупкости границ между сном и явью. Шум ветра стал эхом таинственного танца, ещё одним напоминанием о неведомом мире, скрытом за лунной завесой.  И я знала — это была не последняя встреча. Луна ещё позовёт, и в следующий раз, возможно, мне доведëтся не просто наблюдать, а стать участницей этого завораживающего танца. Ведь граница между снами и явью так тонка, а призыв луны — так силён... Наверное, я слишком сильно романтизирую. Хотя, что в этом плохого? Пока я сидела на холодной кровати, у меня всё сжалось внутри, прислушиваясь. Ветер, не просто любопытный детский палец, а скорее, дирижёр зимнего оркестра, барабанил по оконному стеклу. Оставляя за собой только узкие спирали инея, он дышал над моим ухом. Его дыхание, холодное и пронзительное, проникало сквозь щели в рамах, как ледяные иглы, вызывая лёгкий трепет в запястьях. Он не просто скрëбся когтями — он рычал, выл, стонал, проявляя всю гамму звуков, доступных зимнему ветру. Это была целая стая звуков. Они бродили по бескрайним полям, завывающие не то голода, не то от вековой тоски. Их вой, резонирующий с гулом старого дома, пронизывал до самых костей. Пробудились забытые воспоминания, вместе со страхами. В этом доме всё казалось неправильным, каким-то... Чужим. Я вспомнила дедушку. Его уже не было в живых больше пяти лет, но дом дышал его присутствием. Он помнил его шаги по скрипучим половицам, его хрипловатый кашель, запах табака и трав, которые он сушил здесь. Однажды мне даже довелось случайно подслушать разговор родителей. Мама шёпотом говорила отцу, что дедушка, предчувствуя скорый конец, заранее обо всем позаботился: «Эх... Все свои накопления с пенсии отнёс. И гроб себе купил... Гробиком его ещё ласково называет.»  Он стоял в чулане, в самой дальней его части, где пахло сырой землёй и пылью. Чёрный, лакированный, с обивкой внутри цвета сырого мяса. Воочию я увидела этот гроб лишь во время похорон. Вид дедушки тогда поразил меня, и сейчас, в темноте комнаты, он снова возникал перед глазами. Холодный, пугающий... Помню, как подошла к гробу. Мой дедушка лежал в нём, и не мой.  Мой — это улыбчивый старичок с седой бородой, широкими плечами и этой горбинкой у носа, а тут лежало чахлое подобие на моего деда. Дедушка, его бледное, почти прозрачное лицо, как будто вырезанное из воскового листа. Закрытые глаза, застывшие губы, которые казались ненастоящими, пластиковыми. Неживые руки, сложенные на груди. Воображение дорисовывало мерзкие подробности: казалось, будто из-под его закрытых век проступали капельки влаги, словно он пытался проснуться. Или ещё хуже виденье — мёртвые губы начинали чуть заметно шевелиться, и было ощущение, что сейчас он откроет рот и скажет что-то тихое, но невыносимо пугающее. Гранёные края чёрного гроба тускло блестели под солнцем, холодно отражая скупо распределённый свет. Но после дедушкиной смерти дом остался почти таким же. Старая мебель, выцветшие обои, скрипучая лестница на второй этаж. Только фотографии... Их куда-то убрали, оставив на стенах лишь блëклые квадраты. Будто хотели стереть его из памяти дома. Я представила, как дедушка зашёл в спальню к моей маленькой маме. Присел на край кровати, где теперь спал Олег. Явственно слышала его тихий, вкрадчивый голос, пропитанный тайнами леса: — Тайга — место особое, дитятко. Древнее, чем ты можешь себе представить. Она к тебе присматривается, принюхивается, словно дикая. Очень хочет понять, что ты за зверь такой, в её лесу. Понравишься — в беде не бросит. Оберегать станет. А будешь проказничать, озоровать, лес гневить, то схватит за бочок и утащит за собой, под землю. В омут бездонный. И дело с концом. Ищи потом ветра в поле. Так тут ведётся, доченька... Испокон веков...  Я немного поëжилась. Слова дедушки, сказанные когда-то давно, сейчас звучали как зловещее предостережение. Тайга... Моё нутро чувствовало её присутствие здесь, в доме, в каждой скрипучей половице, в каждом шорохе ветра за окном. И казалось, что она тоже присматривалась к нам, к Петровым. И пока не решила, что мы за звери такие. Эх... Каждый шорох хранил в себе замёрзшее эхо прошедших событий. Шёпот давних историй и невыплаканных слёз ушедших поколений... Бесконечная песня снежных ветров, действительно, была сложной симфонией. Она звучала не только в морозном воздухе, но и внутри меня, отражаясь в глубине моих мыслей, в ритме биения сердца. В этой мелодии слышно и бурное кипение непрекращающейся жизни, и грозное молчание безжизненной зимы. Мой дом, затерявшийся в снежном царстве, стоял одиноко, словно застывший в своём вековом безмолвии. Его крыша, покрытая белым пушистым одеялом, напоминала о многочисленных зимах, которые он пережил. Каждый треск сжимающегося от мороза дерева рассказывал свою историю. Историю тех, кто жил в этих стенах, радовался, страдал, любил, терял. Пыль, осевшая на старых книгах и нескольких потемневших фотографиях, хранила в себе призрачные отголоски прошлого. ...Шёпот забытых голосов, прикосновение давно ушедших рук. Сквозь заиндевевшее окно я видела лес, стоявший неподвижно. Его могучие ветви, укутанные в белый снежный пух, казались руками, обращёнными ко мне. В глубине я чувствовала присутствие чего-то непостижимого,  древнего, могучего. Это была не просто природа — это была живая сущность, дышащая своей древней мудростью и таинственной силой. Шум леса создавал сложную, многоголосую мелодию, в которой было слышно и ликование, и трепет, и глубокий покой. Этот шум говорил мне...  «Ты не одна!»  «В тебе есть нечто большее, чем ты думаешь... Лишь приглядись!» Но я прекрасно понимала, что это лишь моё воображение. Мне ведь уже двенадцать. Но всё же... Стоило попробовать уснуть, томительно ожидая утра. Меня ждало много «интересного»...  Утро. Я уже не помню, как очутилась за столом. В голове, словно в калейдоскопе, всплывали обрывки пробуждения. Мама... Она, как королева Берилл, зашла ко мне в комнату, включив свет. Лампочка сияла противным, немного раздражающим светом. Закрыла глаза тыльными сторонами ладоней, уже поднимая торс с кровати. Я не любила, когда она так делала. Было время, когда мама заходила, садилась рядышком на кровать, ласково просила вставать. Под такое было приятно подниматься с постели. Эх... Где же это сейчас? Превратилась в строгую королеву, захватившую трон. Мои веки в тот миг очень болели — я так сильно прижимала руки к глазам, что на их стенках начали появляться странные белые пятна, галлюцинации, которые колючей рябью вибрировали где-то в переносице. Всё же, мне теперь стоило доедать кашу. Мама ждала моего подчинения, требовала, чтобы я доела.  «Итак худенькая, ещё от еды отнекивается!» Ещё и все встали с утра пораньше, только ради меня одной... Очень неудобно себя чувствую.  Завтрак медленно остывал, а я всё ещё за столом, тяжело продвигалась к последней ложке постной манки. Сегодня школа, и перспектива этого дня не слишком радует. Пред глазами предстала такая картина: шумный, переполненный класс, где царила какофония голосов, похожая на бесконечный океан воплей. Я никого не знаю — меня никто не знает. Мне предстояло дочитывать «Робинзона Крузо» — книга замечательная, но чтение в такой враждебной и чужой атмосфере — настоящее испытание. У этой мысли есть забавная параллель.  Школа напоминала необитаемый остров, а мы, ученики, — своего рода колонисты, пытающиеся выжить в этом диком мире. Они, как и я, находили свои способы адаптироваться к школьной среде. Это были своеобразные законы джунглей. Каждый выживал, как мог. Вместо кровожадных, диких людоедов — немногословные учителя. Требовательные, вечно спешащие завучи слегка напоминали аборигенов с их не всегда логичными требованиями. Да, мне нравилось думать об этом. — Тонь, ты чего там, опять задумалась..? Ну Тонь! – прервал мои мысли Олежа.  Голос брата был высоким и звонким, как колокольчик, однако в нём слышалась лёгкая нетерпеливость. Когда он звал меня, его интонация становилась мягкой и слегка воркующей, будто он пытался привлечь моë внимание, не вызывая при этом раздражения. Он сидел напротив, почти уже всё доев, мне на зависть, тыкал пальцем в замëрзшее стекло окна.  — Смотри, смотри! Лис нарисован!  — Это просто конденсат. – лениво ответила я. – Там ничего нет. Узоры, только и всего.  — Сама ты конденсат! Ну смотри, вот нос, вот...  Он ткнул в окно, на очертания чего-то непонятного.  — Да не вижу я никакого лиса. Не похоже.  — А я говорю: похоже!  — Не похоже. Конденсат. Ещё раз говорю. – заумно заключила я.  — Нет, это лис! Настоящий! Он нас охраняет! – не унимался брат. Его зелёные глаза блестели одновременно от восторга и испуга. — Охраняет от кого? – с лёгкой усмешкой спросил наш отец, войдя на кухню. – От твоего воображаемого филина? Он появился на кухне, ни свет ни заря. Его густая борода, украшенная несколькими седыми волосками, придавала ему строгий и зрелый вид. Проседи на висках подчеркивали его возраст и опыт, а проницательные глаза, казалось, видели всё насквозь. Его голос был грубым, но в нём чувствовалась власть и уверенность, а слова прозвучали с долей иронии, однако в них не было злобы.  — Ну па-а-ап..! — Сынок. – начал он, стараясь говорить мягко. – Филины — это ночные птицы. Они живут в лесу и редко подходят близко к домам. Твой филин, скорее всего, просто вымышленный.  Олежа скуксился, нахмурился, как он обычно это делал, если ему что-то не нравилось.  — Нет, он настоящий! – настаивал брат. – Он прилетает... Прилетает и смотрит на меня, своими глазищами... Они у него ещё светятся, как фонарики! Честно!  Ох уж этот Олежа... В городе его всё пугало точно так же — гроза, или огромные, рычащие собаки. Он у меня всегда был трусишкой. А тут, в нашем новом доме, в посёлке, вдруг появился филин. Сначала я думала — обычный детский страх, всё как по нотам.  Папа говорил: «Перерастёт, привыкнет». Но Олежа... Олежа переживал об этом всерьёз. Он рассказывал, что это не просто филин, а какой-то... Чудовищный, что-ли. Это не была обычная птица. Это был исполин, чёрная тень с крыльями, распростёртыми, как мрачные облака, с глазами, словно два раскалëнных добела угля, сверлящими душу сквозь темноту. Олежа описывал филина с пугающей детализацией: пронзительный, белёсый свет, разливающийся из этих глаз, холодный, неживой. Брат говорил родителям, что он садился за окном, рядом с его кроватью, и смотрел. Смотрел всю ночь, не моргая, и Олежино лицо, на утро, становилось бледнее мела. Его рассказы о перьях, о когтях, впивающихся в деревянную раму, о тихом, угрожающем щëлканье клюва, заставляли мою кровь стынуть в жилах. Я читала про филинов, знаю, что они велики, что обладают острым слухом и зрением. Но Олежин филин... Словно он был воплощением первобытного ужаса. Он питался детским страхом, растил его, делая его осязаемым, реальным. Конечно, я понимала, что это фантазия. Наверное, обычный филин, даже не очень большой. Но Олежка же верил! И описывал он его так... Убедительно, для меня. Олежин филин далеко не из книги. Он... Он из его страха. И от этого становилось ещё страшнее. Две ночи подряд я почти не спала. Каждый шорох за окном, каждый скрип ветвей, каждое дуновение ночного ветра заставляло меня вздрагивать. Я слушала, прислушивалась, ждала... Ждала его. Олежиного филина. Его холодных, светящихся глаз в темноте. Мне становилось страшно. Но не за себя. За Олежу. Его страх стал моим страхом. Это не просто воображение. Это что-то более ужасное. Что-то, что пробирается под кожу, оседая в душе ледяным комом. Что-то, что выглядывает из тьмы. Вдруг... Этот гигантский филин проведает и меня? Что, если это не просто филин, а какое-то... Не знаю... Олицетворение его страхов от переезда..?  Может, это и правда просто воображение, но это воображение такое настоящее, осязаемое. И я начинаю понимать Олежу. Начинаю чувствовать этот холод от его страха, это ощущение чьих-то больших, светящихся глаз в темноте... И мне страшно. Надо что-то придумать...  В этот момент в разговор вклинилась мама. — Прилетает, прилетает... А спать в своей комнате когда будешь? Устала уже от тебя. Доедай. – попросила она, пока в её голосе слышалось раздражение. Отец посмотрел на жену. Его взгляд был холодным и пронизывающим. Между ними мгновенно возникла напряжённость. Казалось, невидимая нить натянулась до предела. — А где документы для работы? Я их кажется где-то оставил... – спросил папа. Его голос звучал как-то отрешённо, словно он говорил не с мамой, а с пустым пространством. Мать резко бросила вилку на тарелку, оставив мытьё посуды. Звук металла, брошенного на фарфор, пронзительно резанул тишину. Её лицо стало белым, губы сжались в тонкую, напряженную линию.  — Где-то оставил? – спокойно, но с ноткой упрёка спросила она. И тут началось, по нарастающей. – Да ты всю свою жизнь где-то оставляешь. Документы — это мелочи, а вот семью оставлять в этой глуши, забыв, что у тебя есть жена и дети, которым нужна хоть какая-то стабильность, это уже край. Всегда всё «где-то», а ответственность — нигде.  Отец не ответил, лишь сжал челюсти, пока в его глазах застыл лëд. Он, наверное, знал, что она права, и это знание било по нему сильнее любого упрёка. Молчание между ними стало тяжёлым, давящим, наполненным годами накопившейся горечи. Воздух в кухне сгустился предгрозовой тучей. Я сжала кулачки под столом. Наш с Олежей маленький мир рушился, словно карточный домик. Я почти ничего не понимала в этих взрослых разговорах, но чувствовала — это не просто очередная ссора. Это что-то большее. Что-то страшное, что могло навсегда разделить маму и папу. Я представляла, как отец уходил бы, как мама плакала, как пустела бы её кровать, и стало очень страшно. Но ладно я... А как же мой брат? Мне казалось, что его маленький мир расколется пополам, и он останется один, потерянный, такой маленький... Олег боялся тишины, боялся этих холодных, пронизывающих взглядов родителей, боялся того, что может произойти дальше. Я это знала. Так было печально наблюдать за тем, как портилось его настроение. Помню тот момент, как мы с ним под моим столом сидели. Когда в городе жили. Я ему уши закрывала, пока мама с папой кричали друг на друга... И сейчас — та же картина.  — Я отложила их в ящик, у входа. Так что иди. – ответила она, стараясь говорить нейтрально, вернувшись к мытью посуды.  Отец кивнул с тихим придыханием, а его лицо при этом оставалось непроницаемым. Он направился к выходу, пока Олежа посмотрел ему вслед. Зелёные глаза были полны сомнений и страха. Он опустил голову и угрюмо прошептал: — ...И всё равно, филин — настоящий. И лис — тоже. — Ты слишком много фантазируешь.  — А ты слишком много читаешь! Прям... – огрызнулся он. – Лучше бы помогла мне нарисовать динозавра! Ты обещала...  — Олег, Тоня, прекратите! – вмешалась мама. Её голос звучал резко и устало, после чего последовал приказ. – Тоня, доедай кашу, иначе в школу опоздаешь.  Я вздохнула, подчиняясь настойчивому голосу мамы. Ночной свет фонаря, пробившись сквозь занавески, рисовал на столе пылинками сложные узоры, словно иллюстрации к забытой сказке. Полная тишина в доме и шум на кухне, от мытья посуды, был настолько густой, что казалось, можно услышать лишь малую часть звуков, даже своих мыслей. С невольным сопротивлением я доела остатки манной каши: её приторная тягучесть нисколько не портила это общее ощущение потерянности и безысходности от утренней конфронтации родителей. И тут...  Моё внимание привлекло нечто странное. На старинном кухонном столе, поверхность которого была покрыта сетью тонких, едва заметных царапин, свидетельствующих о годах верного служения и множестве семейных историй, прямо возле моей тарелки, я заметила почти невидимую надпись. Она была выцарапана, кажется, чем-то острым — возможно, концом ножа или заострённой иголочкой — словно тайное послание, зашифрованное в древесной пучине, пришедшее из глубины времени.  Я наклонилась ближе, погружаясь в этот мирок семейных секретов. Свет ласково освещал загадочные знаки. И я прочитала: «Карина». Имя моей мамы. Буквы были неровными, дрожащими, написанные детской рукой, полной непокорности и живого бунтарского духа. Они дышали энергией, свидетельствуя о торжестве детской импровизации над строгими канонами взрослого почерка.  Я провела пальцем по нацарапанным буквам. Холод старого дерева, впитавшего в себя годы старых семейных радостей и печалей, будто лёгкое обжигающее дуновение прошлого, пронзил мою кожу. Мои губы вздрогнули в немом вопросе, переполненном удивлением и нескрываемым интересом. Значит, мама была хулиганкой? Мебель портила. А за испорченные Олежей обои в квартире такой нагоняй был! Ответ был заложен в этих хрупких знаках, в этих живых буквах, напоминающих о том, что даже в самых идеальных семьях было место для маленьких секретов и чуть озорных приключений. Но это осталось лишь со мной.  — Хватит копаться! – рявкнула мама. Потерявшая терпение, она грубо схватила мою куртку с вешалки и сунула мне в руки. – Опаздываешь! И сегодня чтоб без четвёрок! Не посрами, как говорится.  Первый день, а уже без четвёрок. Отлично. Для меня — четвёрка, это какой-никакой, а всё-таки успех, а для мамы возмущённый вопрос: «почему не пять?» Я молча натянула куртку, стараясь не смотреть ей в глаза. Каждое её слово, как ледяной осколок, ранило меня. Раньше она провожала меня с улыбкой, желала удачи. Я иногда задавалась вопросом: что же случилось..? Куда делась моя добрая, ласковая мама? Но сейчас, кажется, я уже смирилась с таким положением вещей. Это ведь началось почти сразу, как у них с отцом начали портиться отношения. Потому мы с Олежей попадали под горячую руку.  — Хорошего дня, Тонь! – тихо пробормотал братик, робко улыбаясь, выглядывая из кухни. Он был единственным светлым пятном в этом утреннем кошмаре, словно Маленький принц, затерявшийся на чужой планете, в мире взрослых. Я кивнула ему в ответ и выскользнула из дома, словно уйдя из плена. Холодный воздух обжëг мои щëки, похожий на поцелуй зимы. Эх...  Да, поистине странный народ, эти взрослые! Порой я смотрю на них и думаю: они будто живут в другом измерении. Берём, к примеру, самую обычную ситуацию: я хочу рассказать им что-то важное для меня, какую-нибудь радостную новость. Но вместо того, чтобы просто выслушать и порадоваться вместе со мной, они требуют доказательств. Как будто моя искренность, мои сияющие глаза, вместе с трепещущим от волнения сердцем — недостаточный аргумент. Им нужны понятные, но иногда такие душные факты, доводы... Кажется, будто они сами придумали эти слова, эти абстрактные понятия, которые, как будто, служили им лишь для того, чтобы создать сложную систему защиты от... От чего?.. От искренности? От правды, которая и так очевидна? Они усложняли всё до такой степени, что, кажется, сами запутывались в своих же рассуждениях. А ещё взрослые ужасно занятые. Вечно куда-то спешили, вечно были заняты своими «важными» делами. Я это понимала, но они просто проскакивали мимо чудес, которые окружали нас каждый день. Когда мы жили в городе, в квартире, я видела, как папа утром мчался на работу, даже не взглянув на обычный рассвет — на то самое невероятное волшебство, когда небо окрашивалось в нежные розовые и золотые оттенки. А вечером, когда солнце садилось, играя с облаками, он уже думал об отчётах. Они не видели красоты мира, потому что их взгляд был затуманен «важностью» своих дел. Заняты, заняты, заняты... Может, они просто забыли, как видеть красоту в мелочах? Может быть... Мне стоило перестать загоняться в мыслях, а просто оглядеться вокруг. Я остановилась. На улице меня встретил зимний пейзаж, словно сошедший со страниц с иллюстрациями. Вернее... Передо мной стоял тёмный, зыбучий, таёжный лес, а я стояла перед ним. Мы «смотрели» друг-другу в глаза, а после, вдохнув, выпустив из лёгких белый, дымчатый пар, я направилась в путь. Так холодно, что даже больно. Где-то под деревьями виднелись свежие сугробы, клубы пороши, а ветки прогибались под слоями пушистого снега. Постарался на славу Студенец, или Морозко... Меня всю трясло от холода. Но, как любил говорить отец: «Ученье да уменье всегда найдёт применение!». Но в последнее время всё чаще возникало ощущение, что он не то, что с нами не проводил время, а даже дома, казалось, не ночевал...  Ветер выл очень тихо, точно на подкорке моего подсознания. Он обдавал шею, залезал под куртку, щекотал рëбра, морозил, даже доводил тело до сильной дрожи, вперемешку с зябкостью. Нельзя дрожать, нельзя...  Ноздри щипало от крещенского мороза, и совсем скоро, я подошла к мосту, под которым текла речка. Она тихо гудела и шумела, выглядела как река из чёрного янтаря, что красиво струилась, переливалась! Деревья, одетые в белые шубы, стояли неподвижно, словно застывшие фигуры на шахматной доске. Под ногами хрустел снег, как будто подражая флейте, которую я слышала во сне. Этот сон... Он никак не выходил у меня из головы. Сквозь замёрзшее стекло окна, точно через магический портал, я видела танец. Не то звери, не то люди. Что это значило..? Это была галлюцинация? Я же не выпила свои таблетки... Точно! Как бы не произошло чего-нибудь в школе, из-за этого. Я шла по заснеженной дороге от нашего нового дома, расположенного на самой окраине посёлка. Мы жили будто в другой реальности, отрезанные от мира. Мои ноги вели меня прямо в школу, в этот «необитаемый остров», где я вынуждена буду выживать каждый день, среди других детей. Мысль о новой школе, куда меня перевели совсем недавно, вызывала у меня тягостные чувства. Для меня это был настоящий удар, ведь я скучала по книжным магазинам и ярким впечатлениям из города, тосковала по своей подруге, по привычной обстановке. Единственным утешением оставались любимые книги и альбом, в котором я рисовала фантастических существ, которых иногда видела в своих снах. Но выбора остаться на домашнем обучении у меня особо не было. Мама решила, что так будет лучше для меня. Точно отдала приказ, который не подлежал обсуждению. А что делать? Оценки-то нужны. Но я не сдамся. Как Усаги Цукино, я всегда найду в себе силы бороться со злом.  Школа для меня — это не только место для мучений, но и источник знаний. А знания — это сила. Я умная, я начитанная, и я уверена, что справлюсь со всеми трудностями. Пусть все эти «аборигены» и «людоеды» трепещут! Пф!  Заснеженные ели ощетинились иглами, их когтистые лапы были готовы вцепиться мне в глотку. Снег, скрипящий под ногами, был не просто белым — он был серо-голубым, пропитанным ледяной тишиной, нарушаемой лишь глухим, медленным хрустом веток под невидимым весом. Что это было? ...И тут я почувствовала его. Нет, не холод. Даже не движение воздуха, а нечто другое. Не ветер, пронизывающий до костей. Не движение, а присутствие. Тошнотворное, вязкое ощущение. Это был взгляд, впившийся в мой позвоночник, холодный, даже тяжёлый, как свинцовая гиря. Чей-то пристальный взор, будто направленный прямо мне в спину. Резко обернулась. В глубине леса, там, где начинались заснеженные ели, стоял он, неподвижный, как статуя. Мальчик?.. Или, вернее, фигура, напоминающая мальчика.  А на лице — маска. Лисья маска. Рыжая, с огромными, выразительными чёрными глазами, и такими же большими ушами. Сама маска была выполнена очень искусно. Приоткрытая пасть придавала ей забавное, но одновременно немного жутковатое выражение. Застывшая гримаса насмешливой хитрости. Чёрные усы поблëскивали в уличном свете, а рыжий и пушистый мех, пропитанный ледяным туманом, казался не просто мягким — он был... Дышащим. Огромные, чёрные, как провалы в бездну, глазницы, сияли в полумраке, отражая блеск снега. Они не смотрели, они видели меня насквозь. И это пугало меня больше всего. Как долго он наблюдал за мной?.. Но глаза... Глаза были не живыми. Это были два раскалённых добела угля, в которых не было ни малейшей искры человечности. Они сверлили меня, проникая сквозь кожу, сквозь кости, до самой души. Я заметила, как он, не отворачивая от меня своего взгляда, повесил на ветку грязную, белую перчатку. Ме-е-едленно потянулся к ветке. Что за... Я застыла на месте. Моё сердце уже не колотилось, оно дребезжало в груди, как пойманная в ловушку птица. Я стояла, оцепенев от ужаса. Кто это? Очередной зверь, обладающий неестественной способностью принимать человеческий облик? Призрак, обитающий в зимнем лесу? Или просто сельский мальчишка, решивший повеселиться за мой счёт. Скажем, напугать меня?.. И действительно. Его образ, его пристальный взгляд, вызвали необъяснимое чувство страха, смешанного с невольным любопытством. Мне вспомнились слова Олежи о зимнем лисе, которого он видел в заиндевелых узорах на стекле... А я не верила.  Не выдержав этого напряжения, этого немого сюра, я резко развернулась и бросилась бежать. Снег хрустел под ногами, но этот звук был похож на хруст ломающихся костей.  Перед глазами — лишь эти чёрные глазницы, преследующие меня даже в бегстве. Ноги сами несли меня вперёд. Каждый хруст под ногами отдавался эхом в ушах, словно шёпот преследующего меня лесного духа. Я чувствовала, как ледяной воздух обжигал лёгкие, но не останавливалась, точно от этого зависела моя жизнь. В горле пересохло от страха, а в голове пульсировала одна мысль: «Бежать! Бежать, как можно дальше от этого места!» С каждой секундой расстояние до первых фонарных столбов уменьшалось, но ощущение чей-то слежки не покидало меня. Лёд хрустел под ногами, заглушая стук собственного сердца. Фонарные столбы, освещающие дорогу, казались далёкими, недостижимыми.  А за спиной — этот нечеловеческий взгляд, этот холодный рыжий мех, этот ужасающий хруст веток. Я бежала задыхаясь, чувствуя, как ледяной ужас проникал в самую глубину моей души. Выбежав на окраину посёлка, я остановилась, тяжело дыша. Передо мной открывалась развилка. Да, я помнила её. Один путь, длинный и извилистый, тянулся вдоль домов, освящённых фонарями. Второй, короткий и прямой, вёл через узкую тропинку, лежащую между полуразрушенными сараями. Интуиция кричала, что нужно выбрать длинный путь, держаться подальше от тёмных переулков, но желание как можно скорее добраться до школы пересилило страх. Я выбрала короткий путь. Свернув на тропинку, я почувствовала, как холод проникает в самое нутро. Доски, зачем-то выложенные под ногами, предательски скрипели, словно предупреждая о неминуемой опасности. Ветхий сарай справа казался зловещей тенью, скрывающей в себе нечто жуткое. Ветер завывал, как предсмертный крик, а серые облака нависали над головой, предвещая беду. Внезапно, из-за угла одного из сараев появился он. Нет. Не странное наваждение в маске лиса, а вполне реальный мальчик. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета спелой пшеницы, собранными в аккуратный хвост. Как он так смог выйти на улицу без шапки? Тем не менее, его лицо было настолько красивым, словно его выточил из мрамора сам скульптор. Не мальчик, а картинка. Точно принц, но... Что-то в его глазах выдавало нечто зловещее. Он меня заметил. Остановился, а я рядом с ним.  — Новенькая? – спросил он, кивнув в мою сторону и одарив меня своей улыбкой, обрамлëнной ровными зубами. Его голос был низким и бархатистым, как шёпот змея-искусителя. — А-а..? – нерасторопно переспросила я.  — Я тут всех знаю в лицо. Тебя ещё не видел. Так ты приезжая?  — Да. – пробормотала, стараясь скрыть волнение. — Константин. – представился он, протянув мне руку. Как официально.  — Тоня. – ответила я, слегка пожав его руку. Его ладонь была холодной, словно лёд, а прикосновение вызвало у меня странное чувство тревоги.  — Стало быть, Антонина. – усмехнулся он. Да, моё имя часто вызывало усмешки у мало знакомых мне людей, даже у одноклассников. – Ну что ж, Тоня, добро пожаловать в этот богом забытый уголок всей нашей необъятной... – произнёс Костя с ироничной улыбкой. – И что же тебя сюда привело?.. Неужели наша живописная природа? — Отец. – я ответила, стараясь смотреть прямо ему в его мутно-зелёные глаза. – Его сюда перевели по работе, он у меня бухгалтер. — Бухгалтера? Сослали в нашу глушь? – усмехнулся Костя. – Что-то не верится. Здесь отродясь никаких бухгалтеров не видывали. Да-да-да!  Его язвительные слова задели меня за живое. Ещё это хитренькое «да-да-да»... Будто он ставил под сомнение всю мою правду, всё что мне было известно. В его глазах читалось не только любопытство, но и что-то ещё. Превосходство? Презрение?.. Или что-то более серьёзное, вроде гордыни? Высокомерный тип. Словно тень пробежала по его лицу, превращая принца в демона. — Я знаю, что говорю. – огрызнулась я. – И вообще, какое тебе дело? Константин.  Я повторила его имя с ноткой холода, сжимая лямку своего рюкзака до характерного хруста у ткани.  — Просто интересно. – ответил Костя, пожав плечами. – В нашем захолустье редко появляются новые лица. А уж такие красивые...  Его взгляд скользнул по моему лицу, будто оценивая меня. От него по спине пробежали мурашки. Словно ледяные пальцы коснулись моей кожи.  — Лучше помолчи. – процедила сквозь зубы, умело маскируя смущение.  — Ох, какие мы холодные. Идём, Снежная Королева, я провожу тебя до школы. – сказал Костя совершенно невозмутимо. – Короткий путь, хоть и очень неудобный своим расположением, выглядит заманчиво. Не находишь? Я ничего не ответила ему, лишь кивнула, в думах о своём. Какая же я дура... Место страшное, а я пешком шла. Тут наоборот, в себе зарыться и бежать надо было. А я ещё и остановилась, с блондином решила поговорить, что из-за старого сарая вышел. Ну дура же! Если бы была быстрее, может быть, не пересеклись бы. Мы шли молча какое-то время. Ветер свистел в ушах, скрип досок под ногами был всё таким же назойливым, прямо как мой провожатый. Наконец, я решила нарушить молчание. — Зачем ты это делаешь? – спросила я, не оборачиваясь на него. — Что именно? – равнодушно ответил он. — Провожаешь меня. — Просто мне скучно. И наблюдать за тобой интересно. Ты очень... Занятная. Я фыркнула. Занятная. Как будто он меня знает. Костя продолжал идти рядом, его шаги были размеренными и уверенными, а он сам выглядел непринужденно, словно прогулка с незнакомкой была для него обычным делом. Я чувствовала себя некомфортно рядом с ним, но старалась сохранять внешнюю невозмутимость. — Пф... Ну так что, бухгалтерская дочка?.. – начал Костя. Его голос был слегка насмешлив. – Ты ведь из города? Как там училась? Какие предметы любишь? Я нахмурилась: его вопросы быстро начали раздражать. Такое ощущение, что он докапывался до меня. Конечно, понимала, что он пытался вывести меня из себя, но не собиралась поддаваться на провокацию. — Я отличница. – ответила, стараясь говорить спокойно. Консервативные взгляды моей мамы делали из любой четвёрки ужасный инцидент, который нужно было сразу исправить. Глупость, но я уже свыклась.  — Отличница — беспорядка зачинщица. – Костя усмехнулся, рифмуя оскорбление, явно наслаждаясь эффектом своих слов. Я не могла сдержать раздражение, его дерзость выводила меня из себя. — Ты чего дразнишься? Тоже мне, Пушкин! Раз так, разговаривать с тобой больше не буду. – ответила я, стараясь сохранить достоинство. Глаза Кости блеснули, брови вздёрнулись наверх, после чего, на удивление, посыпались извинения. — Прости, не хотел обидеть. – сказал он, хотя его голос звучал не слишком искренне. – Просто интересно узнать побольше о новом человеке, особенно если этот человек — отличница. Ты не подумай, я ведь сам отличник. — Ладно. – наконец ответила, немного смягчаясь. Деваться мне всё равно некуда. – Любимые предметы..? История немного, и литература с русским, это точно. Костя кивнул, его улыбка стала чуть теплее. — История и литература? Как интересно. – нотка сарказма проскользнула мимо моих ушей, осталась незамеченной жужащей мухой на фоне. – А что тебя привлекает в этих предметах? Я вздохнула, решив продолжить разговор. — Мне кажется, история позволяет понять, как мы дошли до сегодняшнего дня, а литература помогает увидеть мир глазами других людей. Для меня это нечто захватывающее. – ответила я, слегка оживляясь. — Хах... Звучит довольно увлекательно. – заметил он. – А есть какой-то конкретный исторический период или литературное произведение, которое тебе особенно нравится?.. Я подумала немного, прежде чем ответить. — Однозначно «Мастер и Маргарита», Булгакова. – сказала я, чувствуя, как разговор начинает становиться более приятным для меня. – Его, конечно, проходят в старших классах, но это произведение мне нравятся тем, что в нём есть многослойность и глубина. То, как автор мастерски переплетает реальность и мистику, создавая уникальный мир, полный контрастов и парадоксов. Там полным-полно философских размышлений. Для меня это интересно. А ты сам, как бы ответил на свои вопросы? Костя усмехнулся, его глаза блеснули. Он определённо ждал вопросов о своей персоне. — Меня интересует математика. Но, больше всех предметов я люблю... Знаешь, стратегические игры. Особенно те, где нужно просчитывать ходы противника наперёд. Я подняла брови: его слова показались мне любопытными. Звучало как-то... Слишком расчётливо для обычного мальчика. — Стратегические игры..? – я переспросила, не скрывая своего клокочущего удивления. – Интересно. И какие же игры тебя особенно привлекают? Костя чуть сбавил шаг, а его взгляд стал более пристальным. — Шахматы, покер... Всё, где важен не только талант, но и умение предугадывать действия других. Видеть их слабые места. — ...И что же ты планируешь делать с этими знаниями? Костя улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то хищное. — Просто играть. – ответил он, продолжая идти. – В жизни ведь тоже есть свои игры, правда?.. И кто лучше подготовлен, тот и побеждает.  Я почувствовала, как внутри меня нарастала тревога. Костя явно пытался прощупать почву, понять, что я из себя представляю. Но я не собиралась так сразу раскрывать все карты. — Знаешь... – сказал он, слегка усмехнувшись. – Всегда полезно знать, с кем имеешь дело. Это как перед игрой изучить своего соперника. Я нахмурилась: его слова звучали крайне занимательно, но я старалась не подавать вида. — Да уж... Довольно интересные рассуждения, для такого юного мальчика. Сколько тебе лет? — Двенадцать. Я удивлённо раскрыла глаза, не веря своим ушам.   — Правда? – спросила, невольно повышая голос. Я думала, ему лет четырнадцать, минимум. – Ты же шутишь, да?..   Костя посмотрел на меня с лёгким вызовом в глазах, явно наслаждаясь моим изумлением. Выпалил своё коронное: — Да-да-да. А чему тут вообще удивляться? – ответил он. – Я выгляжу старше, потому что высокий. Всем мальчикам на зависть. И девчонкам на загляденье. Я прищурилась, рассматривая его. Действительно, Костя был довольно высоким для своего возраста, но его поведение вполне соответствовало детскому.  — Хм... – неопределённо чиркнула я звуком, как спичкой о коробок. – Но ведёшь ты себя, как ребёнок...  От возмущения Константин чуть не подавился воздухом и выпалил первое, что пришло ему в голову, в свою защиту. — Вот увидишь моих одноклассников, изменишь своё мнение. В отличие от других, я многое о всех знаю, много думаю. А тебе сколько лет? Чуть помедлила, но решила, что скрывать возраст будет бессмысленно.   — Мне тоже двенадцать. – ответила я, выпрямляясь. – Учусь в шестом классе.   — Значит, мы ровесники. – заметил Костя. – Как интересно. А как ты относишься к новому месту..? Не скучаешь по старым друзьям? Если они у тебя, конечно, были.  — Была. И я по ней скучаю. Очень сильно. – призналась я, вспомнив свою подругу, с которой делила все радости и переживания. С которой встречалась в библиотеке каждую большую перемену. Как это было здорово... Я осторожно продолжила мысль. – Но я надеюсь, что здесь тоже смогу найти себе друзей.  Но вообще... Если быть честной, я любила быть одной. Когда моей подруги не было рядом, казалось, что мне совсем не нужна была эта дурацкая дружба. Тем более, ей было наплевать, какая я на самом деле. Пока у меня были и будут хорошие оценки, я чувствую, будто нахожусь на плаву, мне больше ничего не нужно. В это время Костя медленно кивнул, как будто обдумывая мои слова. По его лицу не скажешь, что он разделял мою надежду.  — Друзья — это, конечно, важно, не спорю. – произнес он, словно размышляя вслух. – Но иногда они могут быть и обузой.  Я приподняла бровь, не понимая, что он имел в виду.  — Почему ты так думаешь? — Ну... – начал он. – Друзья могут ожидать от тебя чего-то, оставлять на тебе свои надежды. А если ты не оправдаешь их ожиданий, могут возникнуть проблемы.  Я почувствовала, как меня настораживала его точка зрения.  — Но ведь дружба — это поддержка и взаимопонимание. – поспешно возразила я. – Мы должны помогать друг другу, а не усложнять жизнь.  Костя усмехнулся, и в его глазах вновь появилась игривость.  — Ты наивная, Тонь. Иногда поддержка может обернуться бременем.  Не могла придумать, что ответить. Его слова звучали слишком цинично для меня. — Может быть и так, но я всё равно верю в дружбу. – сказала я, стараясь сохранить уверенность в своих словах, что у меня получалось едва ли.  — Хорошо. Живи дальше в своём розовом мирке. – сказал Костя, и его голос стал чуть мягче, он обращался ко мне как к несмышлённому ребёнку. – Давай проверим, как у тебя получится.  Мы подошли к школе, и я заметила, как он остановился, чтобы взглянуть на здание.  — Ну... А вот и наша ветхая обитель знаний. – произнёс он с лёгким сарказмом.  Школа стояла перед нами, окружённая старым, ржавым железным забором, который, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью зимнего снега. Холодный ветер пронизывал до костей, заставляя даже воздух вокруг казаться ледяным. Небо было тёмным, почти чёрным. Старшеклассники, закутанные в толстые куртки и шарфы, спешили по заснеженной дорожке к главным воротам. Их шаги были быстрыми, но осторожными, чтобы не поскользнуться на льду, что скрывался под свежим снегом. В руках у некоторых были портфели, сумки. Разговоры были такими приглушёнными, словно даже звук их голосов мог замёрзнуть в этом холоде. — Иди ты нахуй! – послышалось от одного из старшеклассников. Громкий гогот заполнял тишину, которая царила вокруг школы, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами и редкими криками ворон, кружащих над крышами. Окна здания были тускло освещены, и сквозь них можно было увидеть силуэты учителей, готовящихся к урокам. Стекло было покрыто тонкой сеткой инея. На школьном дворе, покрытом слоем льда, валялись старые санки, забытые детьми. Рядом с забором стояла старая пожарная лестница, ведущая на крышу, но она давно не использовалась и была покрыта ржавчиной. Этот вид школы, погружённой в зимнюю стужу, создавал атмосферу какого-то отчуждения. Казалось, что время здесь остановилось. Я вздохнула, чувствуя, как волнение нарастало внутри меня снежным комом. Костя посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.  Он распахнул дверь школы, и меня, словно штормовая волна, накрыло шумом. Это был не просто шум, а оглушительная какофония — смех, крики, шёпот — все это смешивалось в грохочущий оркестр, похожий на рой разъярённых пчёл в огромном улье. Пахло затхлостью старой одежды, мелом и чем-то кислым, напоминающим то ли борщ, то ли грязные, залежалые тряпки, пропитанные невыветрившимся запахом канализации. Все бегали, кричали, соревновались. Дети сновали туда-сюда, как хаотичные частицы, не подчиняющиеся никаким законам физики. Кто-то играл в догонялки, врезаясь в прохожих, кто-то что-то бурно обсуждал, размахивая руками, кто-то даже играючи дрался. Полный хаос. В раздевалке, как в бермудском треугольнике, пропадали шапки, шарфы и сменка. В воздухе висел густой запах пота и мокрой обуви. Ветер свистел через щели в окнах, разнося по помещению холод и сырость. Я пыталась протиснуться сквозь это бурлящее море детей, стараясь не потерять из виду Костю. Он шёл уверенно, словно хозяин положения, легко лавируя между школьниками, даже успевая здороваться с кем-то из знакомых. И тут я заметила, как он свернул в коридор, ведущий к учительской. Открыл дверь, словно к себе домой. И исчез. Оставив меня одну, в этом кишащем жизнью муравейнике. Вздохнув, я решила осмотреться. Притормозила у доски объявлений. Она была старая, облупившаяся. Тут и расписание уроков, и пожелтевший список дежурных, поздравления с давно прошедшими праздниками... И листовка. Листовка, приклеенная чуть криво, словно последний крик о помощи. Сердце ёкнуло. Крупными, чуть смазанными буквами было написано на листке бумаги, желтеющим по краям:

Внимание! Пропал ребëнок!

Владислава Матюхина, 10 лет. 

Ученица 4 «В» класса. 5 декабря примерно в 16:00 ушла из дома и не вернулась. В последний раз была замечена на мосту через реку Ольшанку. Была одета в светло-розовую куртку с капюшоном, вязаную шапку и шарф, а так же были белые перчатки. При себе могла иметь сумку, со значками персонажей из мультфильмов.  Особые приметы: рост 140 см, худощавого телосложения, волосы русые, заплетены в два хвостика, глаза зелёные. Всем, кто может сообщить информацию о местонахождении Влады, просьба позвонить: 3-67-22 или 02 — милиция 3-17-58 — мама Влады Я замерла, разглядывая листовку. «Пропал ребёнок!» — кричали печатные буквы. Владислава Матюхина, четвертый класс... Знакомое имя, хотя лично я Владу не знала. На чёрно-белом фото, зернистая, как старый снимок, эта девочка смотрела на меня. Боже, какая она... Мёртвенно бледная. Губы — две тонкие чёрные полоски. Глаза... Просто чёрные дыры, пустые провалы, которые затягивают куда-то в темноту. Белые банты на голове были единственным ярким акцентом, безнадёжно пытающиеся скрыть жуткую бледность лица. Маленькая девочка в светло-розовой куртке... Её образ, такой невинный и хрупкий, резко контрастировал с тяжестью этого объявления. Эта миловидность превратилась в страшный, неразрешимый кошмар. Персонажи мультиков не смогли уберечь от студëного ветра. Тёмный, зыбучий лес поглотил невинного ребёнка. Растворил её в своей непроглядной тьме, словно девочки никогда и не существовало. Куда она подевалась?.. Что с ней случилось? Жива ли она? Или её похитил не лес, а что-то более зловещее и реальное? Я отвернулась от листовки, пытаясь прогнать мрачные мысли. А эти глаза... Они всё продолжали смотреть на меня. Прямо в душу. Не просто смотрели, а будто буравили, молили о помощи, о чём-то таком, о чём я даже представить себе не могла. Мурашки побежали по спине. Я резко отпрянула, но взгляд Влады, застывший на снимке, продолжал преследовать меня. Нашла свой класс. Остановилась у окна, достала из рюкзака «Робинзона Крузо», но читать не хотелось. Мои мысли блуждали далеко, в сырых дебрях леса, где потерялась маленькая Влада. Школьный этаж, обычно гулкий и хаотичный, сейчас медленно наполнялся детскими стайками. Они сновали по коридору, как осенние листья, смеялись, толкались — живая, бурлящая школьная река. Я словно выпала из потока, наблюдая за ними со стороны. Меня почти не замечали. Может, и к лучшему. От раздумий отвлекла детская считалочка, доносившаяся из полумрака: К нам ты выходи, играй! И ты Филин, прилетай! Мимо пробегает лис, Он зайчишку чуть не сгрыз...  Тихие голоса чеканили слова, создавая своеобразную атмосферу в коридоре. Слова, казалось, были вырваны из какой-то детской игры, из тëмных сказок, которые рассказывали на ночь, чтобы попугать и научить осторожности. И ведь пугали... До сих пор пугают, если честно. Внезапно, от считалочки пришлось отвлечься. Из учительской послышались чëткие, уверенные шаги, сопровождаемые острым цоканьем каблуков. Учительница. Высокая, строгая, статная, с пучком на голове, затянутым в тугой узел, словно она и мысли свои так же крепко контролирует. С запахом дешёвых духов, въевшимся в ткань её старого пиджака, как напоминание о том, что даже в этом посёлке есть своя мода, она прошла мимо меня. За ней вышел Костя. Ухмылка, словно тень, скользнула по его лицу, когда он поймал мой взгляд. Хитрая, насмешливая, вызывающая. И этот лисий прищур... Будто он знал что-то, чего не знала я. И это «что-то» делало его сильнее, увереннее. Староста, наверное. Или любимчик. Такие всегда есть.  — Константин, возьми, пожалуйста.  Эту фразу учительница произнесла с какой-то даже замаскированной нежностью в голосе, вручая ему классный журнал. Он на мгновение задержал взгляд на мне, словно я некая диковинная бабочка, приколотая булавочкой к стене, а затем, забыв о моëм существовании, повернулся и последовал за учительницей, что открыла дверь в кабинет. Я прикрыла книгу, оставляя вместо бумажной закладки свой палец. Цокот каблуков стих, а вместе с ним исчез и Костя, оставив меня наедине со своими мрачными мыслями. Толпа школьников повалила внутрь, будто выпущенная из клетки стая птиц. Они ринулись, и среди этого хаоса появилась она. Девочка. Нет, не девочка — гора, тучная, с фигурой, больше походящей на переспелую грушу. Её движения были медленными, плавными, задумчивыми, как ход большой медведицы. Мне показалось, что она нарочно замедлила шаг, чтобы хорошенько рассмотреть меня. Рыжие, как сочный, яркий осенний закат, волосы — огромный, непричёсанный клубок, запутавшийся в один большой колтун, — обрамляли её полное, плотное лицо. Юбка до пола скрывала её ноги, но не могла скрыть общее впечатление неряшливости и запущенности. Её кожа на лице была покрыта прыщами, красными и воспалëнными. До странности напоминала мне сухой чернослив. Казалось, она постоянно их выдавливала, оставляя после этой процедуры багровые пятна. Девочка осмотрела меня с головы до ног, медленно, внимательно, прикидывая возможность съесть. Её веки то поднимались, задерживаясь на моëм лице, то опускались, скользя вниз по моей фигуре. В этом взгляде не было ни доброты, ни злости, только холодное, оценивающее наблюдение. «Смотрит, как на диковинный фрукт...» — пронеслась мысль в моей голове, пронзая меня острой иглой раздражения. И в этот момент я поняла. Поняла, что это чувство не ново. Я знаю таких ребят. Эти бегающие, неспокойные глазки, эта ехидная полуулыбка, этот пронзительный каркающий смех, который неожиданно вырывался из-за спины. Они похожи на стаю волков, на охотников, которые ищут слабого, особого, того, кто выпадал из их тесного, уютного, но такого жестокого мирка. Это ощущение пришло ко мне не впервые. Неуютная мурашка пробежала по шее. Будто волк учуял запах свежей крови. Это ощущение знакомо с детства. В них нет ни доброты, ни сочувствия. Только холодный расчёт и желание насладиться страданиями другого. Их жертвы — те, кто отличался. Те, кто не вписывался в их образцовые рамки. Они готовы на всё, на любую подлость, лишь бы поиздеваться, унизить, насладиться моментом своего превосходства. И я чувствовала, нет, знала — охота началась. И жертва тут — я. Но как-то мне даже довелось найти причину таким выходкам. Один задира однажды сказал, что «замерзает». Боль других давала ему то самое пекло в душе. Вот и вся правда. Зло никогда не рождалось просто так. Оно появилось тогда, когда о доброту начали вытирать ноги. В моей голове всегда должно быть объяснение. Это серьёзно было неоспоримым фактом. Зло вместе с добром не приходило просто так. Может, потому что люди не умели смотреть глубже? Путались, всё больше погружаясь в пучину непонимания и страха. Подошли ещё две девчонки.  Одна — с ярко выраженными бурятскими чертами лица: узкими глазами, широкими скулами, резкими линиями лица. У неё были побриты виски, а сзади был маленький пучок. Другая — с точëным, изящным лицом, тёмными волосами, собранными в тугой хвост, она была в модной куртке «Адидас», одетой поверх школьной формы. Выглядела дерзкой и уверенной в себе. Они что-то шептали, поглядывая в мою сторону. Словно стайка волчиц, оценивающих новую жертву. Что меня пугало больше всего — это не конкретный акт агрессии, а бесчувственность, которая таилась в этих глазах. Эта уверенность в своей безнаказанности... Они были уверены, что их мир — это закон, и любые нарушения допускались, лишь бы это доставляло им удовольствие. И вот я стояла перед ними, чувствуя на себе все эти взгляды. И ощущение ужаса сжимало моё сердце мёртвой хваткой. Ощущение того, что толпа — не просто толпа, а стая готовых к убийству волков. И это ощущение будет со мной ещё долго... Долго... После этого длинного, мучительного дня, наверняка останется. Внезапно, пронзительный звонок разорвал воздух, резко обрывая все разговоры и шëпоты. Двое из девочек зашли в класс. Полная девочка сделала неловкую попытку смахнуть с лица свои волосы передо мной, сделав неудачный пируэт. Её рука запуталась в густых кудрях, и она застыла на месте, пока на её лице осталась смесь разочарования и неловкости. Эта попытка произвести впечатление провалилась с громким шумом запутанных волос. Она медленно выдернула руку из своей шевелюры, скрестив руки на пышной груди, будто обиделась на эту ситуацию.  Я вздохнула. Похоже, выжить в этом «необитаемом острове» будет не так просто. В проходе замешкалась какая-то девочка, и рыжеволосая тут же её пихнула, даже не посмотрев. — Топай шустрее! Клуша...  Выплюнула она, словно проклятие. Девочка, не удержавшись, полетела в класс, отчаянно размахивая руками, пытаясь не упасть. А толстушка тут же разразилась хохотом. Её гогот, подхваченный двумя такими же злыми девчонками, звучал как щëлканье ножниц — огромных садовых ножниц. Как будто они срезали куски плоти, оставляя зияющие раны. Кабинет, словно ненасытная пасть, засасывал детей, и коридор постепенно пустел. А я... Я ощущала себя последним человеком на Земле, застрявшим в этом проклятом месте. Мне захотелось стать частью подоконника. Превратиться в дерево, в камень, в пыль — во что угодно, лишь бы не быть здесь, не чувствовать на себе эти взгляды, не слышать этот смех. За окнами редкие фонари тщетно боролись с густой темнотой. Их свет барахтался в ночи, точно рыба, запутавшаяся в чёрных сетях.  И мысль — навязчивая, соблазнительная — пронзила меня: а что, если сейчас просто убежать? Выйти туда, в этот мрак, и раствориться. Исчезнуть, как исчезла Влада?.. Я представила, как бежала бы по снегу, по этому дремучему лесу, который звал меня и пугал. Как снег скрипел бы под моими ногами, с каждым шагом отдаляя меня от этой школы, от этого посёлка, от всего этого кошмара. И никто не найдёт. Никогда. Но... Нельзя. Нельзя просто сдаться. С неохотой отлипла от холодного стекла. Несколько раз глубоко вздохнула, собираясь с духом, и шагнула в класс. В лицо ударил холодный, оценивающий взгляд чопорной учительницы, прятавшийся за мутными стëклами очков. Будто я незваный гость, который вторгся в её идеально выстроенный мир. — Я новенькая... Мне вот, сказали, к вам подойти.   Заснеженная тропка, которую я себе представляла, уходила куда-то вглубь тёмного леса, манящая и... Опасная. Умиротворенное шуршание сосен — лишь обманчивая маска. — Хм... – процедила учительница, и это «хм», как жало, вонзилось прямо в сердце. Она уткнула свой длинный нос в пожелтевшие страницы журнала, как будто в поисках чего-то, что никак не желало находиться. Листала, перелистывала, точно выискивала подвох. — А фамилия-то как? – голос, сухой, словно осенний лист, обжëг уши. — Петрова. – прошептала я, стараясь удержать дрожь в голосе. — Громче говори! Чего мямлишь? – еë взгляд, как ледяные иглы, пронзил насквозь. — Петрова! – выдохнула я, пытаясь казаться уверенной, но внутри всё сжалось в тугой комок. — Хм. Нет такой... – каждое слово, как молоток, вбивало гвоздь в крышку гроба, в котором меня уже хоронили. Её взгляд — долгий, пристальный, пронизывающий — словно пытался прожечь во мне дыру. Я ощущала себя нашкодившим щенком, прижавшим уши. Хотелось просочиться сквозь потрескавшийся линолеум, раствориться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Размытые лица слева — серые, безликие, как призраки. Класс, точно хищный зверинец, чьи глаза внимали к сложившейся ситуации. Они дышали в унисон, фыркали...  — Ты, случайно, не ошиблась?.. Тебя нет в списке. – слова, как приговор, прозвучали окончательно. Сердце предательски забилось в горле, сдавливая, мешая дышать. Голова кружилась, мир поплыл, теряя четкость. Казалось, земля уходила из-под ног. — Но мне сказали: 204 кабинет, Лилия Павловна, шестой «В»...  Пролепетала я, надеясь на чудо, на спасение. Но кажется, класс принял мои слова за неудачную шутку. Хриплый хохот, точно карканье ворон, разорвал тишину. — Так. Что за бардак?! – прорезал шум голос учительницы, точно удар хлыстом. Смех тут же сошёл на нет, так же резко, как и начался. Класс притих, затаив смешки для более подходящего момента. — Понаберут студенток... – она продолжала, не сбавляя своих оборотов. Я молчаливо возмутилась, пока женщина говорила. – Только и знают, что губища свои малевать, а я, разгребай, значит?! Который раз пихают в класс новеньких, бранных слов не оберëшься! По окончанию второй четверти! Учиться-то хоть будешь? Нет?.. Конечно нет, вот тут стоит передо мной, посидит до каникул, и всё с ней — чистенько! Понахватаешь двоек, как блох, а потом прибежишь ко мне, слёзы лить и дополнительные задания просить! А у меня своих дел по горло! Знаниями в тебя — как об стенку горох! – каждое слово, словно плевок в лицо. Я опешила. Кажется, я сейчас заплачу. Мир вокруг поплыл, слова складывались в какую-то бессмысленную кашу. — Но я отличница... – пробормотала я, пытаясь хоть что-то сказать в своё оправдание. — Мргх... Да что ты говоришь? – она презрительно скривилась. – А бумаги, бумажки-то кто заполнять будет?.. Пушкин, что ль? Не первый раз, не второй, уже сбилась со счёту! Сажать мне тебя негде, моя дорогая. Класс и так трещит по швам — тридцать два ребёнка! На пол садись, что уж тут сделаешь. Пока она выплёскивала свой яд, взгляды, как свора голодных дворовых псов, вцепились в меня, прожигая дыру в спине. Каждая насмешка, каждый презрительный взгляд — как удар ножом. Учительница, немного выдохнув и успокоившись, вдруг услышала тихий мальчишеский смех и моментально вскрикнула имя. — Константин! – рявкнула она, словно выстрелила. – Снова кости там всем перемываешь? Услышу ещё хоть одно слово — вылетишь из класса, как пробка! Забавно, как быстро она переключилась. Учительница, будто кошка, ощетинилась, но, видимо, поняла, что срываться на мне не стоило. Она кинула на меня быстрый, изучающий взгляд, словно решала, что со мной делать. — Ах, постой здесь. – сказала она, как будто одолжение сделала. – Сейчас... Сейчас я им всем устрою. И, проносясь мимо меня ураганом, Лилия Павловна, бубня что-то про тупое начальство и про то, что работать невозможно, скрылась за дверью. Её каблуки отбивали ритм, словно отсчитывали время до моей казни. Я осталась стоять посреди класса, как отщепенец, выставленный на всеобщее посмешище. Одна против тридцати двух пар глаз. Будто приговорённая к обстрелу перед строем безжалостных автоматчиков, я потупилась, опустила голову, пытаясь укрыться от голодного шквала взглядов. Они ощущались физически: трогали, царапали, словно стальные когти, скользили по коже, оставляя липкий след. И снова, как наваждение, представилось: я бегу... Бегу, далеко-далеко отсюда, наперекор ледяному ветру, взмываю над верхушками сосен в отчаянном прыжке. И ничего вокруг нет, только я, ветер в лицо и ошеломляющее чувство свободы. Но это лишь иллюзия. Жестокая, горькая иллюзия. В холодных глазах одноклассников читался немой вопрос, точно высеченный в камне: «Кто это такая..? Наша? Или так, случайная прохожая? Впишется?.. Или сломается...» Кто-то еле слышно процедил что-то колкое, и по кабинету прошелся нервный, сдавленный смешок. Словно предвестник бури. — А спой нам! И тут же раздался громкий, самодовольный хохот. Было легко понять, кто тут главная юмористка.  — Эй, белобрысая! Чë молчишь, как рыба об лёд? Застеснялась?! Давай, выдай что-нибудь! Спой нам про ёлочку! Или ты только книжки читать умеешь, а, заучка? Ржавая смотрела исподлобья, прищурив глаза, с гаденькой улыбкой. Меня охватило жгучее чувство стыда, будто краска горячей волной прокатилась по коже. Глупая, нелепая ситуация, точно я снова маленькая девочка, которую заставляли петь перед чужими гостями. Взгляд у рыжей был наглый, цепкий, как рыболовный крючок, впившийся за щеку. Её слова долбили, как топор, выбивая опилки из целой гаммы негативных ощущений: ненависть к себе, чувство собственной никчёмности. Стоило ей открыть рот, как в кабинете мгновенно установилась гнетущая тишина. Внутренний голос кричал: «Я не обязана выступать по первому требованию! Я здесь не для развлечений публики! Хотите песен?.. Купите билет в театр! Хотите увидеть клоуна? Посмотрите в зеркало!» В голове это звучало гордо и твёрдо, но слова точно застряли в моей глотке. Оставалось лишь смотреть ей в глаза и постараться изобразить на лице максимальное презрение, которое я только могла сделать. При этом молилась, чтобы учительница вернулась поскорее. Высшие силы услышали мои просьбы.  — Так, ну что мне с тобой делать-то... Куда сажать, а? Давай, наверное, сядешь с Бабуриной. Она всё равно одна.  — Пф! Ещё чего! – толстуха демонстративно сбросила тяжёлый рюкзак на соседний стул, отчего парту аж закачало. — Ты опять за своё..? Снова дедушку в школу вызвать? Класс притих, чувствуя, что ситуация приняла неожиданный поворот, вырвавшись из-под контроля рыжеволосой шутницы. Она переменилась в лице моментально. Как будто на неё вылили ведро ледяной воды. Ехидная ухмылка, словно маска, сорвалась, обнажив неприкрытое разочарование, а в глазах затаился испуг. Теперь этой рыжей бестии точно было не до насмешек. Стало понятно, почему девочка замолчала: очевидно, дедушка мог заставить её вести себя прилично. Вернее, бояться последствий. Лилия Павловна выжидающе посмотрела на меня, словно я должна была сейчас сделать ход в какой-то сложной шахматной партии. И я его сделала. — Извините пожалуйста, Лилия Павловна. – произнесла я, стараясь говорить как можно увереннее, хотя внутри всё дрожало. – Может, тогда я сяду... Туда?..  Мой палец указал на самый дальний угол класса, на последнюю парту, за которой складировали старые плакаты, и прочий школьный хлам. На парту, которую, наверное, обходили стороной даже самые отъявленные хулиганы. — Ну... Там, конечно, не очень чисто... Но, зато, никому не буду мешать. Кругом одни плюсы. – закончила я, с тревогой наблюдая за реакцией учительницы. Лилия Павловна нахмурилась, явно обдумывая моë предложение. Кажется, такой поворот событий её тоже удивил. — Там же... Завалы. – наконец произнесла она, покосившись на забитый угол. – И пыль. — Я приберусь. – заверила я её. – Мне не сложно. Класс, затаив дыхание, ждал развязки. Все взгляды были прикованы к Лилии Павловне и ко мне. Учительница громко засопела, словно пар выпускала. Было видно, что ей приходилось бороться с собой, чтобы не сорваться снова. — Ладно. – выплюнула она, как будто подавилась костью. – Садись пока туда. А с тобой, Серафима, мы ещё поговорим!  — Сколько раз говорить: не называйте меня так... – прозвучало, как упрёк.  Грубый тон учителя стал ледяным: — А ну цыц! Чтобы после уроков ко мне. Будешь по классу дежурить, пока не научишься себя прилично вести. Ясно? Сима отшатнулась, словно её ударили. Опустилась на стул, как подкошенная. На кончике её носа, словно насмешка судьбы, набухали прелые прыщи. Никогда не видела такого... Было противно. Я двинулась к последней парте. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине класса. В голове пульсировало: «Не споткнуться! Не упасть! Только не дай им повода для смеха!» Страх душил, словно удавка на шее. После упрёков учительницы, после этого унизительного представления, я чувствовала себя сломленной, раздавленной. Наконец, добравшись до цели, я села за самую последнюю парту, на которой, словно надгробная плита, высилась тяжкая груда старых плакатов. Места для изгоев заняты. Можно начинать урок. И тут... Дверь в класс скрипнула, и на пороге появился он. Время замерло. Это был мальчик. Но не такой, как все остальные. Чёрные, как смоль, волосы, уложенные в безупречную прическу. Белоснежная рубашка, словно из дорогого магазина, строгий чёрный жилет. И галстук-бабочка. Тоже тёмная, как ночь. Он выглядел... Элегантно. И стильно. Словно сошёл с обложки какого-то модного журнала. Или... Из старого фильма про аристократов. На фоне нашей пёстрой толпы в спортивных костюмах, растянутых свитерах и стареньких рубашках, он казался приверженцем другого мира. Тишина стала почти осязаемой. Он окинул меня спокойным, изучающим взглядом. И в этом взгляде было что-то... Загадочное. Словно он знал что-то, чего я о себе не знала. В моих глазах решение протереть и без того чистую доску, со стороны учительницы, казалось немного неуместным. Женщина даже не обратила внимания, что в кабинет зашёл этот мальчик. Странно как-то. Он опоздал, а ему ничего не сказали. Хотя, может, что-то случилось? Эта школа видимо не станет для меня понятной. Осталось дождаться, когда учитель закончит и объявит тему урока.  — Отлично... – провозгласила Лилия Павловна, словно объявила о помиловании. – Начнём урок! Открываем тетради, пишем число, классная работа... Тема: «И смех, и грех — сатира в рассказах Зощенко». Зощенко... В голове сразу всплыли комичные, но такие узнаваемые ситуации из рассказов. Смешно, но и немного грустно, ведь понимаешь, что в жизни, как и в литературе, ложь всегда приводит к неприятностям. Урок литературы — всегда что-то новое, интересное. Но сегодня мне было не до размышлений о тонкостях повествования. Все мысли, как хищные птицы, кружились вокруг одного: что будет дальше? Как сложится моя судьба в этом странном, незнакомом месте... Как будто любое слово, любой взгляд и даже движение могло стать причиной для новой порции насмешек. Толстуха, то есть Сима, обернулась ко мне. Её взгляд, как ледяной ветер, пронизывал насквозь. Он не предвещал ничего хорошего. Скорее, сулил бесконечную череду насмешек, издевательств, мелких пакостей, которые будут отравлять каждый мой день, каждую неделю, каждый месяц.  «Я тебя запомнила...» – словно выжжено на сетчатке, горели эти серые глаза.  «Посмотрим, как ты тут приживёшься...» – во взгляде — не просто неприязнь, а настоящая злоба.  Мне стало не по себе. Словно стоишь на краю пропасти и знаешь, что в спину кто-то дышит. Эта школа — не просто новое место, это... Испытание. Этап, который нужно пройти, чтобы выжить. Я старалась быть активной на уроке, чтобы реабилитироваться в глазах учителя. И уже через урок, я, с трудом открыв тетрадь, обнаружила неприятный сюрприз. Моя старательно выведенная первая строчка была грубо зачëркнута жирной чёрной кляксой. Рядом размазанная надпись: «ЗАУЧКА!». И под всем этим безобразием, расплывчатое пятно от ручки, словно кто-то злорадно вылил чернила на мою работу, желая уничтожить все мои старания. Тетрадь, которую я всегда берегла, сейчас выглядела как испачканная тряпочка. Отлично, теперь её можно спокойно выкинуть. И ведь не пожалела чернил... Прошëл ещё урок. Тут звонок гудит, заставляя детей как по команде сорваться с парт и побежать, по направлению школьного коридора. Выбегающие из класса ребята кричат: — Эй, мне место займи в буфете! — Жменьку мне оставь! — И смаженку купи.   — Ой иди ты. Ничего я тебе не куплю. Сам покупай! Хотелось хотя бы попить, но я никуда не спешила. Всё равно ничего хорошего меня там не ждало. Лучше уж пересидеть немного, переждать бурю. Может, порисовать?.. Пока время есть.  Вздохнув, я принялась перелистывать тетрадь, стараясь не обращать внимания на кляксы. Зощенко... Ну, хоть что-то интересное в этой школе. Ироничная усмешка тронула губы. Жизнь, как она есть. Школьная жизнь. Испорченные вещи, оскорбления... Что дальше? И что делать? Жаловаться?.. Смешно. Становиться такой же злой и мстительной? Не мой метод. — Здравствуй! – услышала тихий, чуть приглушенный голос. Подняла взгляд. Иссиня-чёрные волосы, галстук-бабочка, и глаза... Невероятно глубокие, словно голубые омуты. Взгляд такой спокойный. — Меня зовут Павел. – проговорил он, и его голос отозвался каким-то странным эхом внутри меня. Вежливо улыбнувшись, он, казалось, представился на светском рауте. И снова: как официально.  — Тоня. – ответила я, и вдруг почувствовала, что мои щëки предательски покраснели. — Зощенко тебя не впечатлил? – спросил Павел, уголки его губ чуть поползли вверх. Улыбка отразилась и на моём лице. — Да нет, как раз наоборот. Рассказы у него забавные, и грустные одновременно. Жизненные. — Да. – согласился парень. – Он умел видеть смешное в трагичном. А какой твой любимый рассказ? — Мне нравится «Галоша». Такая интересная история про то, как человек теряет важную вещь, а потом случайно находит. Как в жизни...  Павел чуть наклонил голову. — Тогда я буду твоим счастливым случаем. Знаешь, как в рассказе? – его глаза смотрели прямо в мои, и я вдруг забыла, как дышать. Мир словно перестал существовать. Остались только мы вдвоём, и тихий шелест школьных коридоров. — А ты... На какой рассказ Зощенко похож? – мой голос показался мне чужим, а вопрос — странным.  Павел усмехнулся. — На «Бедного Федю», наверное. Такой немного нескладный, неуклюжий, но искренний... Надёжный. Я рассмеялась, и этот смех был каким-то другим. Лёгким, искренним. — А ты... Ты похожа на «Случай в трамвае». Яркая, как вспышка. Такую невозможно не заметить. В животе запорхали бабочки. — Пойдём. – сказала я, стараясь взять себя в руки. – А то останемся голодными, как те аристократы из рассказа.  И мы пошли. Плечом к плечу, словно два магнита, притягивающиеся друг к другу. Не знаю, на сколько это было взаимно, но между нами словно искрился невидимый ток, лёгкий и обжигающий одновременно. Что-то менялось во мне. И это «что-то» цвело внутри, как первый весенний цветок. Столовая, значит... Ну ладно. Лёгким движением закинув сумку на плечо, я последовала за Павлом к выходу из кабинета. Никогда раньше не испытывала ничего подобного. Просто общаться. Не переминаться неуклюжими словами, не молчать, а просто... Разговаривать. Особенно с мальчиком. Пусть и нескладно, но разговаривать. Казалось невероятным, что такая забитая девчонка, как я, вообще может с кем-то общаться. Но сейчас это выглядело таким естественным. Все эти мысли мигом испарились, как только мы оказались в коридоре, ведущим к главному залу. Словно попала в оживший фильм! Яркие краски, приглушëнный свет, гомон голосов — всё сливалось в единую симфонию школьной жизни. Запахи витали в воздухе, дразня голодный желудок. Щи, пирожки, компот — казались невероятно аппетитными после этих уроков. Дети галдели, как птицы на ветке, учителя ворчали на шум и неразбериху. В этом хаосе было что-то по-настоящему живое, тёплое и трогательное. И тут нас настигло эхо детского голоса, снова напевающего считалочку: Тут волчица завывает, Тем друзей всех приглашая! Слышна мелодия везде: На поляне, на холме! Но на этом считалочка обрывалась. Павел улыбнулся, заметив моё удивление. — Это местная. – пояснил он. – Очень древняя. Её тут все знают.  — И что, никто не знает продолжения? – невольно вырвалось у меня. Павел пожал плечами. — Никто. Говорят, она обрывается на самом интересном месте.  Считалочка всё ещё звенела в ушах, будто это были не мои мысли, а глухое эхо само себя повторяло. Вокруг всё как в странном сне. А потом вдруг двери столовой распахнулись, и на меня обрушился этот шум... Словно море выплеснулось на берег, столько звуков сразу! Голоса, лязганье вилок, звон тарелок. Настоящий оркестр, только играет он не музыкой, а беспорядком детской непосредственности. Но в этом безумии была какая-то своя мелодия, такая уютная и родная. Все эти звуки смешались в один большой, вкусный аккорд. В воздухе пахло так... Странно.  Борщ — с этой кислинкой, которая щекотала нос. Картошка, а ещё... Свежие булочки, такие тёплые, что аж пар шёл! Очередь в буфет была длинная, как змея, что медленно ползла к обещанному пиру. А вокруг — столики, точно шахматная доска, за которыми сидели ребята — от совсем маленьких карапузов до почти взрослых, как я. И каждый из них — это отдельная история, своя маленькая вселенная, со своими мыслями, своими мечтами за тарелками с борщом и картошкой... В этом шуме и запахе чувствовалось что-то очень тёплое и уютное, как объятие. — Что будешь? – заинтересованно спросил Павел, кивнув в сторону прилавка с выпечкой. – Тут сегодня отличные булочки с корицей. — Да я... Не знаю. – чувствовала себя немного неловко. — Сейчас исправим! – Павел направился к прилавку, ловко маневрируя между учениками, пока очередь двигалась. Через пару минут он вернулся, держа в руках две пышные, аппетитно пахнущие булочки с корицей. — Держи! – протянул он мне одну. — Ой, да нет, что ты... Не стоило. – подступило стеснение, лицо залилось жаром. — Глупости! – отмахнулся Павел. – Я угощаю. Тем более, после такого сложного начала дня тебе нужно подкрепиться.  Я нерешительно взяла булочку, чувствуя, как внутри разлилось тепло. Это был такой простой, но такой трогательный жест. — Спасибо. – тихо произнесла, пока в голосе прозвучали нотки благодарности. Мы отошли к свободному столику у окна. — А чем ты увлекаешься? – спросил Павел, откусив большой кусочек булочки. — Я... Рисую немного. – робко призналась, считая своё творчество чем-то недостойным внимания. – Но так... Для себя. Ничего особенного.  — Да ладно, не скромничай. – с добротой улыбнулся Павел. – Я уверен, у тебя отлично получается. А что именно ты рисуешь? — Да всё подряд. Пейзажи, портреты... Иногда комиксы. — Комиксы? – небольшая пауза скрутила мои внутренности в один тугой ком. В ожидании его ответа я опять забыла, как дышать. – Круто! Мне бы хотелось увидеть твои рисунки. Жадно втянула носом воздух. Его слова окрылили меня. — Завтра обязательно принесу пару своих работ. А ты чем увлекаешься? Кроме Зощенко, конечно. – с улыбкой добавила я. — Я... Играю на скрипке. – смущенно признался Павел. – Правда, в этом ничего особенного я не вижу...  — Да ладно, не скромничай! – я повторила фразу Павла с заразительной улыбкой.  — Ну, что тут говорить: первый скрипач посёлка...  — Первый скрипач? Да ты просто звезда! — Да какая там звезда... – отмахнулся Паша. – Просто люблю музыку. Это моя жизнь. Я откусила кусочек булочки с корицей и закрыла глаза от удовольствия. Нежная, сладкая выпечка таяла во рту, словно облако. М-м-м... Вот это да! Наконец-то что-то приятное. Совсем ушли из моей головы колючие взгляды и шёпот за спиной. Вздохнула, открывая глаза. И тут мой взгляд случайно упал на окно. Там, у подоконника, стояли три девочки. Сима, девочка с бурятской внешностью, и та самая, в спортивке «Адидас». Мои одноклассницы. Они смотрели на нас. Вернее, на Павла и на меня. Девочка в «Адидасе» что-то шептала Симе на ухо, и та злобно усмехнулась, закивала. Всё тепло и уют, которое я только что почувствовала, мигом улетучилось. Снова этот мерзкий комок в горле, снова страх, снова тревога, снова ощущение того, что я — лишняя, чужая... Как будто я заперта в клетке этой столовой, а они — три хищницы, которые только и ждут, когда я сделаю хоть что-то не так. Даже эта булочка уже не казалась такой вкусной. Но из всепоглощающего чувства благодарности я промолвила: — Паш, ещё раз спасибо тебе за булочку. – тихо произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, хотя внутри всё сжималось. Хотелось спрятаться под стол. – Правда, очень вкусно. Павел улыбнулся и я вторила его улыбке. — Да ладно, чего уж там. Тебе же понравилось? Это самое главное. Он на секунду задумался, а потом, будто вспомнив что-то важное, заговорил: — Слушай, а ты правда интересуешься скрипкой? Или просто вежливость проявляешь? Я подняла на него глаза. — Нет, мне правда интересно. Просто... Никогда не общалась с музыкантами. Павел усмехнулся. — Ну, теперь общаешься!  — Хах... А сколько лет ты занимаешься скрипкой? — Около четырёх. Сначала, конечно, было ужасно. Пальцы болели, смычок скрипел... Но потом всё пришло в гармонию. Он сделал паузу, словно подбирая слова. — У меня учительница замечательная. Анастасия Ивановна. Она такая строгая, но справедливая. Говорит, что скрипка, это не просто инструмент, это самая настоящая душа. – он смущенно улыбнулся. – Звучит пафосно, наверное. — Да нет. – возразила я. – Наоборот, здорово! Значит, ты действительно любишь то, что делаешь. — А как же иначе? – пожал плечами Павел. – Без любви ничего не получится.  Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидела искреннее тепло. — А ты знаешь, я ведь раньше хотел стать мореплавателем. – вдруг признался он. – Но потом услышал, как играет скрипка... И всё перевернулось. Он замолчал, глядя куда-то вдаль, точно видел перед собой не школьную столовую, а бескрайние просторы океана. — А ты... Что чувствуешь, когда рисуешь? – внезапно спросил он. Я задумалась, отложив надкушенную булочку. Этот вопрос оказался сложнее, чем я ожидала. Как описать словами то, что происходит у тебя внутри, когда ты берёшь в руки карандаш или кисть? — Знаешь, мне кажется, это сложно объяснить. – наконец произнесла я, глядя в окно, где зимние хлопья кружились в медленном танце. – Это как... Как будто ты создаëшь свой собственный мир. Мир, в котором всё так, как ты хочешь. Мир, в котором нет места боли, страху или одиночеству. Я повернулась к Павлу, стараясь увидеть в его глазах понимание. — Когда я рисую, я забываю обо всём. О школе, о проблемах, о людях, которые пытаются сделать мне больно. Остаюсь только я и мой рисунок. И в этот момент я чувствую себя... Свободной. Я замолчала, смущенная собственной откровенностью. Он смотрел на меня внимательно, не отрывая своих глубоких, голубых глаз. Сердце отбивало чёткий ритм о грудную клетку, не хуже барабанной установки. Спешно задала вопрос: — Это как музыка для тебя, да?  Паша охотно кивнул. — Верно! Только ты создаешь мир образов, а я — мир звуков. В этот момент мне показалось, что между нами возникла какая-то особая связь, какое-то глубинное понимание. Будто мы нашли друг друга в этом огромном и враждебном мире. — Слушай, а ты... Ты читаешь стихи? Павел вдруг спросил, словно пытаясь сменить тему. Я удивленно подняла брови: — Конечно читаю. А что..?  — Просто... Мне кажется, ты похожа на какое-нибудь стихотворение. Знаешь, такое... Грустное и красивое. Я покраснела. — Ну, знаешь ли... Это уже слишком.  Пробормотала я, стараясь скрыть смущение. Павел рассмеялся. — Ладно, ладно, я больше так не буду! Он сказал это, поднимая руки в знак капитуляции. Я вздохнула. Горло пересохло.  — Паш, я сейчас, ладно? Мне воды хочется. — Конечно. – кивнул он. Встав, ощутила на себе взгляды одноклассниц. У края стола стояли несколько нетронутых стаканов с компотом. Отлично, компот лучше, чем вода. Я протянула руку к одному из них, и тут...  Я не заметила Симу. Она прошла близко, нарочито неуклюже потянувшись к стакану. Он выскользнул из её пальцев, упал на стол и с грохотом перевернулся, опрокинув липкую красную жидкость прямо на мою юбку. — Ой. Извини, заюш, я нечаянно!  Прошипела Сима, словно ползучая гадюка. Голос её звучал неестественно сладко, с явной ложью. Она даже не попыталась помочь, а грубо толкнула меня плечом, отступая прочь. Это не было случайностью. Я чувствовала этот презрительный взгляд, слышала глухой смешок, растворившийся в гуле школьной столовой. Сначала оцепенение. Компот растекался по ткани моей школьной юбки, как липкая, сладкая лужа, которая, казалось, впиталась в самую душу. Я стояла, не в силах пошевелиться: застывшая статуя, мерзкая, позорная, окружённая шумом жующих и говорящих детей, чьи лица расплывались в неразборчивом пятне. А потом — волна. Она накатывала медленно, сначала лёгким покалыванием в глазах, затем давлением на грудь, сжимающимся горлом. Слёзы пришли внезапно, горячие, солёные, с привкусом позора и бессилия. — Ты в порядке? – я услышала встревоженный голос Павла. Он подошëл ко мне, и я увидела в его глазах искреннюю обеспокоенность. Но я не могла вынести этого. Не могла вынести этих взглядов вокруг. Звуки столовой вдруг стали ещё громче, вместе с тем я начала слышать пульсацию в своих висках.  — Мне нужно уйти. – пробормотала, с трудом сдерживая слëзы. Схватив сумку, я стремглав выбежала из столовой. Мои ноги вели меня по коридору, параллельно с этим ощущая себя, точно раненая птица, не разбирающая дороги. Я металась, в поисках туалета. Он казался спасением, убежищем от всех взглядов, от всего мира. Слёзы застилали глаза, и я едва ли не врезалась в других учеников. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, услышала знакомый голос. — О, вы только посмотрите, кто тут у нас! – произнёс Костя. Он стоял в компании своих друзей и ехидно улыбался. – Что, Золушка, с бала сбежала? Компот не по чину? Я попыталась пройти мимо, пока он говорил мне в след: — Да ладно тебе, не обижайся!  Я ничего не ответила. Просто побежала дальше, чувствуя, как коридор наполняется ненавистью и отвращением к самой себе.  — Нет, ну вы видели..? – отдалялся голос Константина.  Наконец-то, туалет. Залетев в него, я захлопнула за собой дверь и заперлась в одной из кабинок, рухнув на холодную крышку унитаза. Разрыдалась в голос. Даже не смотря на то, что в туалете было ещё полно других девочек. Слёзы текли рекой, смешиваясь с бурлящими эмоциями. Голова пульсировала, пульсировала от боли, от безысходности, от невыносимого ощущения собственной никчёмности... Я ведь забыла выпить свои таблетки утром. И теперь всё намного хуже. Дышать стало практически невозможно, как будто лёгкие сжались в каменную скорлупу. Истерика накрыла меня с головой, глотая целиком, не оставляя никакого пространства для надежды или утешения. В этот момент я действительно почувствовала, что весь мир обрушился на меня, что я одна, беспомощная и затерянная в этой безграничной тьме отчаяния. И никакого света на горизонте не было видно. «Спокойно, Тоня... Спокойно. Соберись.» — думала я, пытаясь усмирить бушующий внутри шторм. Мои руки дрожали, когда я сорвала туалетную бумагу с рулона — тонкая, практически прозрачная, больше похожая на легко рвущуюся бересту. Удивительно, что бумага вообще была. Но она практически не впитывала компот, а лишь размазывала его по ткани ещё сильнее, как бы втирая позор в самое сердце моей юбки. Я настойчиво продолжала тереть, но каждая новая попытка приносила только ещё большую горечь и беспомощность. Капли солёных слёз падали на пятно, смешиваясь с липким компотом. Это было унизительно, противно и невыносимо. Мне хотелось просто исчезнуть, провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе... Я мечтала о том, чтобы всё это поскорее закончилось. Чтобы закончился этот день, эта школа, эта жизнь. Чтобы я больше никогда не чувствовала этой неприязни, этого страха, этой жгучей боли от истерики. Глубокий вдох. Ещё один. В голове возник образ. Я стояла посреди бескрайнего снежного поля. Вокруг — молчаливый, заснеженный лес. Небо — свинцовое, низкое, давило на плечи. Но мне не холодно. Я бежала. Бежала по хрустящему снегу, и ветер пел в моих волосах, свистел в ушах. Никого вокруг. Только свобода, лёгкость, полёт. Только я и эта бескрайняя, белая, таëжная пустыня. Снежинки мягко касались лица, таяли на ресницах. Упала. Мягко, без боли. Просто утопала невесомым телом в снегу, и смотрела в небо. Снежинки кружились в медленном танце, падая на лицо. Я прикрыла глаза и явно ощутила, как ушла вся боль, вся тревога, всё отчаяние. Тишина и покой. Растворилась в этой белой дымке, становилась её частью... Я вновь очутилась в грязной кабинке школьного туалета, с липкой от компота юбкой и опухшим от слёз лицом. — Нет... – прошептала я. – Так нельзя. Я должна что-то сделать.  Стряхнув с себя остатки видения, я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Сердце всё ещё колотилось, но паника немного отступила. Я начала быстро махать ладонями на лицо, пытаясь высушить слëзы и унять жар, зная, что это едва ли улучшит ситуацию. Затем промокнула лицо туалетной бумагой, стирая следы истерики. Вышла. Посмотрела в зеркало, у раковины. Оттуда на меня смотрела заплаканная, перепуганная девочка с красными пятнами на щеках и растрëпанными волосами. Вот так Сима впервые вызвала у меня истерику. Вернее, эта истерика была плодом накопившихся эмоций. С утра мама и манная каша, затем Лилия Павловна, со своим гаркающим голосом и упрёками о двойках, взятых из воздуха. Новая обстановка, незнакомые лица... Последней каплей стал пролитый компот. Я вздохнула, вновь глядя на своё отражение. Выглядела как побитая собака. А самое обидное и неприятное — я себя так и чувствовала. Что я здесь делаю? Зачем я вообще сюда пришла? Неужели я действительно смогу вписаться в эту школу?.. Разве я смогу подружиться с этими людьми? Сомнения роились в голове, словно мухи, возле трупа. Сегодняшний день был одним сплошным кошмаром. Начиная с испорченной тетради и заканчивая унижением в столовой. Казалось, что весь мир настроен против меня. Но в голове вдруг нарисовался образ Павла. Его мягкая улыбка, его добрые, голубые глаза, его искренний интерес к моим рисункам... Он был единственным светлым пятном в этом кромешном аду. Единственным человеком, который хоть немного меня понял. Единственным лучом надежды в этой тьме. Вспомнила его слова о том, что я похожа на какое-нибудь грустное стихотворение... Хах... Может, он прав? Может быть, не стоит так сразу сдаваться? Может быть, в этой школе есть что-то хорошее, чего я ещё не заметила? «Хотя бы Павел...» — подумала я с лёгкой улыбкой. Да, сегодняшний день был ужасным. Да, Сима и Костя — мерзкие типы. Но я не позволю им сломить меня. Не позволю им отнять у меня мою гордость. Которая, к слову, упала ниже плинтуса, стоило мне начать плакать. Ненавижу слëзы, пролитые в школе. Эх... Я выпрямилась и окинула себя критическим взглядом. Юбка по-прежнему была запачкана компотом, но это уже не казалось такой уж катастрофой. Остальные уроки прошли как в тумане. Математика, история... Я практически ничего не слышала и не видела. Только чувствовала на себе взгляды одноклассников и тихую поддержку Павла, который несколько раз подходил ко мне и спрашивал, как я себя чувствую.  Но вот, наконец, прозвенел звонок на последний урок — это, как мне сказали девочки, были труды. Я неохотно поплелась за ними в кабинет домоводства, предвкушая очередное испытание. Класс встретил меня тëплым запахом свежих овощей и улыбкой добродушной учительницы, как я узнала от одноклассниц, Марьи Петровны.  — Ох, а вот и наша новенькая! Красавица какая! – воскликнула она, увидев меня. – Тонечка, проходи, не стесняйся! Мы очень рады, что ты к нам присоединилась. Откуда она знает моё имя? Вопрос остался без ответа. Она подвела меня к одному из столов, за которым сидели несколько девочек. — Познакомьтесь, это Тоня, ваша новая одноклассница. Надеюсь, вы с ней подружитесь. У нас все девочки в «В» классе очень дружные и хорошие. «Хорошие? Серьёзно?» — пронеслось у меня в голове. После столкновения с Симой, эти слова прозвучали как насмешка. Хотя, не стоило собирать всех под одну гребёнку. Марья Петровна объявила тему урока: сегодня мы будем учиться готовить простой овощной суп. — Суп — это основа основ! – сказала она. – Каждая девочка должна уметь его готовить. Так, девчат, а теперь надеваем платочки. – скомандовала Марья Петровна. Девочки достали из шкафчика платки — в цветочек, в горошек, с бабочками. Их нужно было повязать на голову, чтобы волосы не мешали во время готовки. Я нашла свой платок — простой, ситцевый, с мелким цветочным узором. Повязав его, я почувствовала себя немного неловко. В этих платках все девочки казались такими домашними, уютными. А я... Я снова чувствовала себя чужой. Сима, повязывая платок на свою рыжую голову, тут же горделиво вызвалась: — Марья Петровна, можно я буду помогать девочкам? Я ведь лучше всех готовлю! — Ну разумеется! Ты ещё спрашиваешь? Ха-хах! – разрешила Марья Петровна. И началось. Надев фартуки, под руководством Симы, девочки начали чистить овощи, нарезать их кубиками, ставить воду на плиту. Всё кипело и бурлило. Морковь, картофель, лук, зелень... Аромат свежих овощей, кипящего бульона и пряностей заполнял кабинет, заставлял урчать в животе. Сима старательно следила за процессом, давая советы и раздавая указания. Она действительно знала толк в готовке. — Так, а теперь добавляем соль и перец. – скомандовала учительница. Девочки послушно выполнили её указания, посолив суп. А Сима взяла баночку с перцем и пальцами насыпала в кастрюлю столько, сколько насыпала бы я. То есть, в меру.  — Готово! – гордо заявила она, отходя от плиты. – Теперь нужно подождать, пока суп закипит. Она направилась к подругам — Ире, той самой девочке с бурятской внешностью, и Рамине, девчонке в кофте «Адидас». Они о чëм-то оживленно шептались, посмеиваясь. Я стояла рядом с кастрюлей и смотрела на кипящий суп. В голове возникла безумная мысль. А что, если...  Если отомстить Бабуриной? Я могла бы добавить ещё больше перца, испортить тем самым весь суп! Рука медленно потянулась к перечнице. Внутри боролись два голоса. Один твердил: «Не делай этого! Не опускайся до её уровня!» Другой шептал: «Отомсти! Пусть она почувствует то же, что и ты!» Я посмотрела на Симу, что оживленно болтала с подругами, даже не глядя в мою сторону. В этот момент что-то во мне сломалось. «Пусть она получит по заслугам. Жизнь, это очень жестокая штука. И временами мы получаем то, что заслужили. Редко, конечно, в хорошую сторону, но как есть.» — подумала я, сжимая в руке баночку с перцем. Быстрым движением открыла её и щедро насыпала приправу в кастрюлю. Больше. Ещё больше. Чтоб горело! Закончив, я поставила баночку на место и отошла от плиты, стараясь выглядеть как можно более невинно. Прошло несколько минут. Марья Петровна подошла к плите и попробовала суп, в окружении всех девочек.  — Ой, ой-ой-ой, здесь просто пожар! – воскликнула она, закашлявшись. – Сима, дорогая, это ты добавляла перец? Сима схмурила толстые брови. — Да... – она грубо выхватила ложку из рук учительницы, попробовала суп. Тоже закашлялась. – Чë за фигня?! Да я совсем чуть-чуть насыпала! Не может быть! Ира и Рамина прыснули со смеху. Особенно громко смеялась Ира, тыча пальцем в покрасневшее лицо Симы. Рамина же, перехватив мой взгляд, резко изменилась в лице. Её губы едва заметно скривились в презрении, а в глазах промелькнула неприязнь.  Я отвела взгляд, стараясь не выдать себя. Внутри меня боролись два чувства: удовлетворение от мести и страх от того, что я сделала. — Ну, дорогая, чего же ты так покраснела? – хитро прищурилась женщина, улыбнувшись. – Не влюбилась ли ты у нас, случаем? Так переперчить... Сима покраснела ещё больше, словно кто-то поднёс к её лицу раскалённый утюг. Тихонько хихикнула девочка в сторонке и тут же замолкла, под грозным взглядом троицы. — Ну что ж, девочки, вы все большие молодцы, супчик конечно не удался, но я всё равно выставлю вам оценки за нарезку и чистку овощей. – объявила Марья Петровна, доставая классный журнал. Она начала перечислять фамилии: — Алёна Ажененко — пять! Гагарина Даша — пять! Валя Гизатулина — пять! Кушакова Аринка — пять! Лисневская Алиса — пять! Малкина Елизавета, умничка, — пять! Нестерова Аня, тоже пять! Щукова Алина — пять! Наконец, она дошла до моей фамилии. — Антонина Петрова... Или как тебе больше нравится, Тоня или Антонина? — Тоня. – тихо ответила я. — Хорошо, Тоня. Твоя оценка — пять! Молодец, очень аккуратно всё нарезала. Я облегченно вздохнула. — А вот Рамина и Ирина получают неуд. – продолжила Марья Петровна, строго взглянув в их сторону. – Вы практически ничего не делали на уроке, только болтали и мешали другим. Рамина и Ира возмущенно переглянулись. — Но Марья Петровна! – начала было Рамина. — Никаких «но». – отрезала учительница. – На следующем уроке будете отрабатывать. Рамина и Ира надулись, но спорить не стали. — ...Ну вот Сима после этого урока останется мыть посуду и убирать в кабинете. – добавила она. – За переперчëнный суп. Не ожидала такого от тебя.  Сима с силой сжала плотные кулаки. — Но это не я! – попыталась оправдаться она. — Не важно, кто это сделал. – отрезала Марья Петровна. – Ответственность за суп несла ты, значит, и расплачиваться тебе. Она горела от злости. Что-то мне подсказывало, что моя месть только подлила масла в этот рыжий огонь. Прозвенел звонок. Девочки начали собирать свои вещи, торопясь покинуть кабинет. Я не спешила. Молча сложила свой платок обратно в шкаф, стараясь не смотреть в сторону Симы. В голове крутились мысли о Павле. Интересно, что он во мне нашëл? В худой, как щепка, девочке, такой, что кости в плечах так и видны. С обкусанными губами, да с копной белëсых волос. Я задумалась, и не заметила, как кабинет опустел. Марья Петровна тоже ушла, оставив Симу одну убирать. Я уже собиралась выйти, как вдруг...  — Стой! – услышала грубый окрик. Меня резко схватили за рукав и дëрнули назад. Я обернулась и увидела перед собой злобно ухмыляющуюся Симу.  — Ну что, манда, думала отвертеться? Переиграть? – прошипела она, приближаясь ко мне. Меня бросило в дрожь. Я попыталась вырваться, но Сима крепко держала меня за руку. Стало очень больно.  — Отпусти. – пробормотала я. — А то что? М? – усмехнулась Сима, сводя брови. – Мамочке пожалуешься? Она толкнула меня к стене. Лопатки больно ударились о холодную поверхность. — Слушай сюда, крыса. – прорычала Сима, вплотную приблизившись к моему лицу. – Я знаю, что это ты переперчила суп. Не строй из себя святошу.  Я молчала, испуганно глядя на неё. — Ты думаешь, я позволю тебе так просто отделаться!? – продолжала Сима, сжимая мою руку. – Ты сильно ошибаешься. Я тебе устрою такую жизнь, что ты сама взвоешь и попросишься обратно в свой город! Ты у меня попляшешь! Она говорила злобно, с ненавистью. Я чувствовала, как нарастает страх.  — Я... Я ничего не делала. Отпусти меня. – прошептала, пытаясь вырваться. — Запомни, сучка. – с наслаждением выделяя последнее слово, прошипела Сима, наклонившись к моему уху. – Здесь таким потаскухам места нет. И если ты будешь переходить мне дорогу, то пожалеешь об этом тысячу раз.  — Я...  — А что? Думала, я с тобой церемониться буду? Пришла тут, значит, сразу порядки свои ставишь. Училка придëт, а я ей скажу, что ты об парту ударилась. Вот и челюсть свою вывихнула.  Я оцепенела от ужаса. Она ведь это не серьёзно? — Может, тебе и пальцы сломать, чтоб ничё написать не смогла? А? Шавка белобрысая. Давай. Поумничай ещ...  Внезапно дверь в кабинет открылась, и на пороге появилась Марья Петровна. — Сима, ты с уборкой ещё не закончила? – спросила она, взглядом обводя помещение. Ржавая резко отпустила мою руку и выпрямилась. На её лице появилась натянутая улыбка. — Да-да, почти закончила. – ответила она. – Мы просто немного общались. Знакомились... Сима бросила на меня взгляд, полный угроз. — Ну, бывай, Тонечка. – сказала, с наигранным спокойствием. Это моё имя «Тонечка» она произнесла с невероятной сладостью. – Ещё увидимся. Я поспешно выбежала из кабинета, чувствуя, как сердце колотилось в груди. Все оставшиеся минуты, проведённые в школе, я ходила как в воду опущенная. Слова Симы эхом отдавались в голове. «Я тебе устрою такую жизнь... Ты у меня попляшешь...» Я судорожно пыталась прийти в себя, но благо Бабурина и сделать ничего серьёзного не успела. Вот же блин! Почему всё всегда так? Через пятое место...  Может быть, мне действительно не стоило связываться с ней? Но было уже поздно. Мост был сожжён. Война объявлена. И теперь мне нужно было готовиться к худшему. Я вылетела из школы, словно пробка из бутылки. Мне нужно было как можно скорее оказаться дома, в своей комнате, где я чувствовала бы себя в безопасности. Посёлок жил своей обычной дневной жизнью, встретив меня своей относительной тишиной. Дети играли во дворах, однако на самой улице никого не было. Я шла по ней, стараясь не привлекать к себе внимания. Стараясь не смотреть по сторонам. Стараясь не думать о Симе. Но это было невозможно. Её злобное прыщавое лицо, её угрожающий голос, её холодные глаза преследовали меня. Дорога домой была бесконечной. Я пробежала мимо магазина с табличкой «Продукты». Мимо покосившегося забора, за которым виднелся заросший деревьями и снегом сад. Всё казалось заброшенным, покинутым. Будто люди ушли отсюда, оставив после себя только тени и воспоминания. Тени, к слову, становились длиннее, укутывали снег в свои объятия. Ветер усиливался, со скрежетом дирижируя ветвями. Вот и знакомая тропа, ведущая к моему дому. Та самая тропа, где я видела странного мальчика в маске лиса. Меня снова охватил страх. Я ускорила шаг, надеясь поскорее миновать это место. Но среди деревьев мелькнуло что-то еле заметное. Я замерла, как вкопанная. На ветке ели, в глубине, прямо рядом с тропой, висела белая, но грязная перчатка. Одинокая, словно ждущая своего хозяина. Перчатка покачивалась на ветру, манила к себе. Что-то в ней было странное, зловещее. По спине пробежал холодок. В голове промелькнули мысли о мальчике в маске лиса. Я стояла в нерешительности, не зная, что делать. Идти дальше, не обращая внимания на перчатку? Или же подойти ближе и рассмотреть её? Внезапно из глубины леса донесся тихий, еле слышный зов. — Вла-а-а-ада... Вла-а-а-а-ада...  Голос звучал приглушенно, издалека. Он был полон тоски и отчаяния. Это звали пропавшую девочку, о которой я узнала в школе. Мне стало по-настоящему страшно. Даже не знаю, за что именно. Чудилось, что в этом лесу есть что-то потустороннее, что-то злое и опасное. Брать или не брать? Несмотря на страх, любопытство взяло верх. Я медленно подошла к дереву и протянула руку к перчатке. В этот момент я была уверена в том, что делаю что-то неправильное. Что нарушаю какой-то негласный закон. Что переступаю черту, за которой меня ждëт что-то неизведанное. Но я уже не могла остановиться. Точно под гипнозом, я сняла перчатку с ветки и крепко взяла её. Лес словно затаил дыхание. Тишина стала звенящей, оглушающей. И только тихий шëпот ветра продолжал доносить до меня имя пропавшей девочки. — Влада-а-а-а-а... Влада-а-а...  Сжала перчатку в руке, и мне показалось, что краем глаза я заметила движение. Тени метнулись между деревьями, скрываясь в густой чаще. Я вгляделась, но ничего не увидела. Мне просто кажется, мне просто кажется... Страх снова сковал меня. Я развернулась и побежала по тропе, не оглядываясь. Нужно было как можно скорее добраться до дома.  А вот и он. Обшарпанный, старый, такой не родной. Я подбежала к двери и озябшими от холода руками стала копаться в рюкзаке, в поисках ключа. Замок заедал, как назло, и пришлось повозиться, прежде чем дверь поддалась. Открыв её, я услышала звуки мультиков, доносившихся с верхнего этажа. «Ну вот, опять залипает!» — пронеслось в голове. Это Олежа. Он, наверное, с самого утра их смотрел. Я вошла и захлопнула за собой дверь. В прихожей было темно и тихо, пахло сыростью и старой мебелью. Со второго этажа донёсся звук открывающейся двери. — Тоня! – раздался радостный крик. По лестнице скоро затопали маленькие ножки. Олежа бросился ко мне, чуть не сбив с ног. — Тонечка! Ты пришла! – закричал он, обнимая меня. Я улыбнулась и потрепала его по светлым волосам. — Конечно пришла. – я рассмеялась, ведь брат никак не хотел меня отпускать. – Да привет, привет! Как дела?  — Всё хорошо! – ответил он.  — Ты чего тут, один? – я огляделась, прислушалась, но кроме телевизионного трещания не услышала ничего. — Да, мама в магазин ушла, сказала, что пока её нет, я за старшего! А ты почему так долго? Я уже соскучился! И кушать хочу! Как в школе? Понравилось? А ребята там хорошие? Олежин поток вопросов застал меня врасплох. Я чувствовала, как сердце колотилось, и чтобы хоть как-то справиться с нахлынувшим волнением, обняла брата крепко-крепко, вцепившись в его теплую кофточку. Мне было страшно его отпустить, будто боялась, что он растворится в воздухе, исчезнет. Его тепло передалось мне, окутав уютным коконом. В тот миг, прижавшись к нему, я ощутила невероятное облегчение — не одиночество, а поддержку, настоящую опору. И ради него, ради этого ощущения защищëнности, я должна быть сильной, я знала это. Но страх... Он не исчезал. Он жил внутри меня, словно змея, свернувшаяся клубочком на груди, сдавливая лёгкие. Я отчетливо улавливала его присутствие, его ледяное дыхание. Образ Симы продолжал преследовать меня, как и видение таинственного леса — его шёпот, сумеречные тени, подобно призрачным рукам, тянулись ко мне из темноты. Я знала, что этот сложный день — лишь начало, что Сима не успокоится, а лес не отпустит меня просто так. Мне предстояла борьба, и я, обнимая Олежу, втайне молилась о силах, чтобы её выдержать. — Да нормально всё. – уклончиво ответила я. – Ребята вроде «ничего», учительница тоже...  — А... А что это у тебя там? – вдруг спросил Олежа, показывая на сжатую в моей руке перчатку. Я вздрогнула и спрятала руку за спину. — Да это... Ничего особенного. Просто нашла. – пробормотала я, стараясь не смотреть ему в глаза. Мне не хотелось рассказывать ему о лесе, о голосе, о своих страхах. Он бы испугался. Я бросила перчатку в плохо закрытый рюкзак.  — Ладно, пошли. – сказала я, беря Олежу за руку. – Сейчас что-нибудь придумаем поесть. Потом — за уроки. М... А хочешь, манную кашу сделаю? – спросила я, стараясь звучать бодро, хотя внутри всё ещё сжималось от пережитого. — С утра каша, и сейчас — тоже?.. Не-е-е! – протянул Олежа, забавно морщась. – Пельмени хочу! Пельмени... Отличная идея. Быстрый и вкусный обед. Школа вымотала. Хотелось немного поесть, но на плите ничего не было. Странно, ведь мама всегда готовила то пюре, то солянку или хоть ту же кашу, которую так не любил Олежа. В тихой кухне, в гудящем морозильнике, я нашла пакет замороженных пельменей — мамины запасы. Хорошо, что она запасливая. — Ну что ж, отлично. Значит, будут пельмени. – спокойно сказала я, напряжение немного спадало. Забота о брате — это то, что мне действительно было нужно сейчас. Набрала в кастрюлю воды. Вот так, до середины. Готово. Поставила её на плиту, включила газ и резво чиркнула спичкой. Пока она грелась на плите, я принялась за дело. Нужно было всё сделать правильно, чтобы пельмени получились идеальными. Не слипшимися, не разваренными, а сочными и вкусными. Я щедро посолила воду, потом добавила лавровый лист и несколько горошин чёрного перца — для аромата. Когда вода закипела, — забурлила, как маленькое море, — я осторожно, чтобы не обжечься, опустила пельмени. Важно было не бросать их все сразу, а добавлять небольшими порциями, чтобы вода снова пошла пузырями. — А сколько варить-то? – спросил Олежа, выглядывая из-за моей спины. — Подожди немного. – ответила я, не отрывая взгляда от кастрюли. Они, по идее, должны вариться семь, или девять минут. Тогда можно добиться истинного вкуса пельменей. Они всплыли, будто трупики в кипящем озере. Выглядело аппетитно. Скоро будут готовы. Я аккуратно помешивала их большой ложкой, стараясь не повредить. От этого рука стала тёплой и мокрой. Главное — не переварить! Мама учила, что как только они всплыли, нужно варить ещё три-пять минут, в зависимости от их размера. Эти были средние, и я засекла четыре минуты. Через четыре минуты я выловила пельмени шумовкой, слила воду и поставила кастрюлю на край плиты, чтобы они немного подсохли. — Готово! – с гордостью объявила я, подавая Олеже тарелку с пыхтящими, аппетитными «трупиками». Я насыпала ему полную тарелку, сдобрила маслом, а себе взяла поменьше — аппетит после дороги был небольшой.  — Ура! Спасибо! – воскликнул Олежа, начиная уплетать обед с невероятной скоростью. Глядя на его довольное лицо, я чувствовала, как тепло разливалось по мне. Этот маленький кусочек обычной жизни стал для меня настоящим спасением. На время я забыла о своих страхах, сосредоточившись на заботе о брате. И это было прекрасно. Поднявшись в свою комнату, я бросила сумку на кровать и устало вздохнула. На столе валялись книги, старые тетради, непишущие ручки. Моя акварель, кисти, альбом. Полный творческий беспорядок. Я прошла к столу, отворив один ящик. Пускай перчатка останется здесь. «Нужно браться за ум.» — подумала я, глядя на гору домашнего задания. Я переоделась в домашнее: старые выцветшие штаны, растянутую футболку с принтом Сейлор Мун, и тёплые шерстяные носки. Кололись. На улице холодало, и в доме было зябко. Волосы собрала в небрежный хвостик, а в ванной бегло глянула в зеркало.  «Кошмар какой-то!» — подумала я, увидев свои красные глаза и бледное лицо. Потом я вспомнила о юбке. Ёе нужно было постирать как можно скорее, пока компот не въелся в ткань окончательно. От мамы получить за это совсем не хотелось. Вздохнув, вернулась в комнату за юбкой, и пошла в ванную.  Ах, эта ванна... Наверное, она помнила ещё времена Хрущëва. Огромная, чугунная, покрытая толстым слоем эмали. Но время не щадило никого. Эмаль местами обколота, сквозь неё проступала ржавчина, словно кровоподтёки на старом теле. А внутри ванной — какие-то разводы, следы от жёсткой воды и, кажется, даже отчаяния. Кран капал, монотонно отсчитывая секунды. Кап... Кап... Кап... Метроном в похоронном марше.  Змеевик. Или, как его ещё называют, полотенцесушитель. Но полотенца здесь сушили редко, судя по всему. Чаще он просто служил напоминанием о том, что горячая и тёплая вода — это роскошь. Ржавчина покрыла его плотным слоем, словно кольчугой. В некоторых местах краска вздулась и отвалилась, обнажая металл, разъеденный коррозией. При касании он оставлял на пальцах рыжий след. Холодный. Всегда холодный.  Зеркало... Оно видело многое. Летом мы часто навещали дедушку. Так что оно запомнило мои детские гримасы, первые попытки накраситься маминой помадой. Сейчас оно отражало уставшее лицо девочки-подростка, смотрящей на мир с тревогой. Сеть трещин покрывала его жуткой паутиной. Казалось, стоит дотронуться — и оно рассыпется на тысячи осколков. Как и моя жизнь.  Мой взгляд упал на полку. Здесь собрана целая коллекция артефактов из прошлого. Стеклянные банки с какими-то травами, оставшиеся ещё от дедушки. Пластиковые флаконы от шампуней, с почти стëртыми надписями. Скрюченные тюбики с зубной пастой, сплющенные, вывернутые наизнанку. Все это создавало ощущение хаоса и безнадёжности.  Налив в старый эмалированный таз воды, я добавила немного стирального порошка «Лотос» с резким запахом. Запах въелся в слизистую носа. Замочив юбку, я принялась её стирать вручную, тщательно оттирая липкое пятно от компота. Вода быстро стала красной, мутной. Руки замёрзли и покраснели. В нашем захолустье о стиральной машине можно было только мечтать. Стирка вручную — это был единственный способ поддерживать хоть какую-то чистоту. Отжав юбку, я повесила её на верёвку, протянутую через ванну. Она висела, мокрая и помятая, напоминая о сегодняшнем унижении. Усевшись за стол, я открыла учебник по алгебре. Шестой класс — это ещё не высшая математика, так что ничего сложного в этом я не видела. Однако цифры и формулы плясали перед глазами, никак не желая складываться в логическую цепочку. В голове крутились мысли о Симе, о перчатке, о мальчике в маске лиса... Олежа что-то напевал под нос, в соседней комнате, мешая мне сосредоточиться. «Тоня, соберись!» — открылось второе дыхание и я принялась за работу. Тривиальные задачи, выполненные за каких-то полчаса. За это время и мама уже давно вернулась. Математика, русский, история, литература — всё решалось само, как будто мысли сами выстраивались в нужные ответы, в предложения... Странное чувство пустоты, после такой лёгкой победы над учебниками клонило куда-то. Надо бы отдохнуть, переключиться. Отложив учебники в сторону, я потянулась к своему альбому. Обшарпанный, с пожелтевшими страницами и старой обложкой — он был моим убежищем. Там я могла быть собой. Выплеснуть всё, что накопилось внутри, не боясь насмешек или осуждения. Взяв простой карандаш, наточенный лезвием от канцелярского ножа, я открыла альбом. Закрыла глаза, на секунду представив себя свободной. Как тогда, в разговоре с Павлом. Распахнула глаза. На чистом листе, еле заметной дымкой, видимой только мне, начала проявляться Усаги Цукино. Я начала рисовать. Плавно и уверенно, карандаш под моим надзором танцевал над бумагой. Легкий нажим — тонкая линия. Чуть сильнее — появилась тень. Вот уже очертания лица с огромными, сияющими глазами. Я видела её перед собой, мою любимую Сейлор Мун. Старательно вырисовывала её позу — энергичную и уверенную, готовую к бою. Её матроску с развевающимся бантом, короткую юбку, длинные ноги в высоких сапогах. В каждой детали чувствовалась сила и грация. Но при этом я не забывала о технике, о пропорциях. Не просто рисовала, а выражала свои чувства. В этот момент я была свободна. Свободна от страха, от злости, от одиночества. Я парила в мире фантазий, вместе со своей героиней. — Тоня, а что ты делаешь? – раздался голос Олежи, вырывая меня из транса. Я вздрогнула и обернулась. Олежа стоял в дверях, сжимая в руках плюшевого медведя. — Ну вот, опять свои мультики рисуешь! – надул он губы. – А динозавра рисовать когда будем? Ты же обещала! Я улыбнулась и отложила грифель. — Сейчас, сейчас. Только принесу тебе бумагу и карандаши. Я достала из шкафчика коробку с карандашами, чистый лист бумаги, и протянула Олеже. — Вот, держи. А ты пока притащи себе стульчик, чтобы удобно было рисовать.  Олежа обрадовался и побежал за стулом. Вернувшись, он поставил его рядом с моим и уселся, готовый творить. — Ну что, какого динозавра будем рисовать? – спросила я. — Самого большого! – ответил Олежа. — Ну, самого большого у нас не получится. – засмеялась я. – Нарисуем стегозавра. Он простой и смешной. Я взяла свой карандаш и начала рисовать на своём листе, объясняя Олегу каждое действие. — Смотри, сначала рисуем толстую колбаску... Вот так. Это будет его туловище. Только ты сильно на карандаш не нажимай.  Олежа старательно повторял за мной, пыхтя от усердия. — Теперь рисуем маленькую головку... И соединяем её с туловищем вот такой линией — это будет шея. — Мне кажется, у меня совсем не получается! – расстроился Олег, глядя на свой рисунок. — Ничего страшного. – успокоила я его. – Мы потом сотрём ненужные линии. Но главное — стараться. Смотри, вот так... Теперь рисуем четыре ножки, коротенькие и толстенькие. Я нарисовала ножки, а Олежа попытался их повторить. — Соединяем все линии... – я рывками карандаша придала динозавру форму, добавив ему улыбочку с щëчкой и глазки-точечки. – А теперь самое главное — пластины на спине! Рисуем вот такие треугольники, один за другим. Я нарисовала ряд треугольников вдоль спины динозавра. — Ого! Круто! – восхитился Олежа. — И не забудь про хвостик с шипами!  Я нарисовала хвостик и показала Олеже. — Ну, вот и готов наш динозаврик! Сотрëм кое-что... – я аккуратно провела ластиком по некоторым линиям, так что получилось красиво и аккуратно. – Теперь ты раскрась его. Олежа взял цветные карандаши и принялся раскрашивать своего динозавра. Я тоже взяла и раскрасила своего. Постепенно комната наполнилась тихим шуршанием карандашей и приглушëнным смехом. Мы рисовали вместе, радуясь простым вещам. И в этот момент я поняла, что несмотря на все трудности, у нас всё будет хорошо. После этого, Олежа, с восторженными глазами понёсся вниз, показывать своего динозавра маме, наверное. Очень уж ему хотелось похвастаться. Я же осталась в комнате, тихонько перевернув альбом на страницу, где ждал своего завершения мой рисунок. Сейлор Мун. Да, пожалуй, стоило бы довести её до ума, добавить деталей, чтобы завтра... Показать Паше. Эта мысль, словно тëплая волна, разлилась по сердцу, показавшись очень даже неплохой идеей. Крепко обхватила пальцами деревянное туловище своего верного инструмента, как... — Тоня! – раздался строгий голос мамы. — Да, мам! – отозвалась я, нехотя вставая из-за стола. И, оставив свой альбом, медленно спустилась вниз. На кухне меня ждала привычная картина: Олежа, сидя за столом, с гордостью рассматривал свой рисунок, а мама... Мама смотрела на меня с каким-то изучающим, беспокойным взглядом. — Олег сказал, что ты сегодня что-то стирала. – тихо произнесла она. – Что случилось? В этот момент сердце пропустило удар. Мой разум ушёл на перепутье. Рассказать о Серафиме? Или соврать, свалив всё на неловкость, будто это я сама, по своей же вине, пролила на себя компот? Нет. Всё же, я выбрала правду. — Да, мам. – робко начала я, запинаясь. – Просто... Там одна девочка... «Случайно»... Пролила на меня компот в столовой. Я старалась говорить как можно спокойнее, но голос предательски дрожал. Мама нахмурилась и отставила чашку с горячим чаем, от которого шёл едва заметный пар. Она сидела за кухонным столом, и внимательно смотрела на меня. В полумраке кухни её лицо казалось ещё более уставшим и измождëнным. Пахло дешёвым чаем, и чем-то ещё, неуловимо горьким, наверное — запахом маминой заботы и тревоги. — Что за девочка? – спросила она, прищурившись. Я вздохнула и начала рассказывать всё, как было. О Симе, о компоте, о насмешках, о испорченной тетради. Рассказывала, стараясь не преуменьшать, но и не приукрашивать. — Ты, что, плакала? – спросила она, глядя в мои красные глаза. Я попыталась улыбнуться. — Нет, всё нормально. Просто... Немного обидно было.  Олежа сочувствующе сделал бровки домиком, после чего осторожно встал, убежав из кухни. По лестнице раздались его шаги. Мама посмотрела ему вслед, качая головой. — Мда, вот и называется, первый день в школе... – прошептала она, пока её голос звучал как ледяной ручеёк, текущий по застывшей земле. Мама отвернулась, лицо её было скрыто от меня, обращено к окну, за которым, словно в замедленной съёмке, кружились мелкие снежинки, бесшумно падая на землю. Снег, казалось, отражал её настроение: холодное, неприветливое. – Школа, конечно, не курорт. – продолжила она, голос её был глухим, почти неслышным. – Но чтобы сразу такие разборки... Не переживай, в каждой школе найдётся свой гадюшник. Просто старайся держаться от них подальше. Не трать свои нервы.   Её слова, предназначенные для утешения, звучали как-то неубедительно, оставляя после себя больше вопросов, чем ответов. Я молчала, чувствуя, как внутри всё сжалось. Ждала, трепетно затаив дыхание. Её молчание тянулось, становилось всё более густым и тягучим, как патока. Время точно замедлило свой бег, каждая секунда казалась вечностью. Наконец, мама медленно повернулась ко мне, её глаза, когда-то тёплые и ласковые, сейчас были холодными и проницательными, словно два ледяных осколка. — Знаешь... – начала она, голос её звучал неестественно тихо, почти шёпотом. – Жизнь, она такая... Сложная штука. Как ты к ней, так и она к тебе. Если всегда злом на зло отвечать — только хуже сделаешь. Сама же потом и захлебнëшься в этом всём. Надо быть умнее. Её слова звучали как мораль, не имеющая ничего общего с моими переживаниями. Зачем эта назидательность? Зачем эти мудрые изречения, когда мне просто нужна была поддержка, объятие, тепло материнской любви? Я молча кивнула, сжала пальцами край футболки, глаза устремила в пол. Мама вздохнула, резко меняя тему, словно пытаясь избежать этого неудобного молчания, которое повисло между нами. — А как там с учëбой? Учителя что-нибудь говорили? Как вообще первый день прошёл, в плане оценок? Ну вот, началось... Вопрос был задан таким тоном, как будто речь шла о чём-то крайне важном, о чём-то, что определяло всю мою жизнь, всю мою будущую судьбу. Поëжилась от холода, но не физического.  — Да вроде нормально. – сказала, стараясь избежать её взгляда, спрятаться от проницательных зелёных глаз. – По математике ничего не спрашивали. По русскому пятёрка, за ответ у доски. По трудам тоже. А... По истории... Четвёрка. – прозвучало как можно тише, наивно надеясь на то, что мама пропустит это мимо ушей. Тишина, повисшая на кухне, стала давить на барабанные перепонки. Я чувствовала её взгляд, как он прожигал меня насквозь. Понимала, что она не просто смотрела, а исследовала, искала скрытые мотивы, или пыталась понять, что пошло не так. — Четвёрка, значит... – медленно, пробуя слова на вкус, произнесла она. В её голосе послышались стальные нотки. Мама переспросила. – Четвёрка..?  Я попыталась что-то сказать в своё оправдание, но она не дала мне и рта раскрыть. — Это что за подход такой? – её голос становился всё громче и резче. – Ты же всегда отлично училась! Всегда была гордостью нашей семьи! А тут! Четвëрка... Почему не пять? Я ненавидела, когда она так говорила! Этот вопрос, заданный грубым тоном, прозвучал как обвинение, как приговор. Он заставил меня почувствовать себя маленькой, беспомощной, неспособной достичь ожидаемых результатов. — Мам, ну... – попыталась оправдаться я. – Там просто учитель такой попался. Он мне за ответ оценку занизил...  Всё пошло как по накатанной. Нотация продолжилась.  — Ах это учитель, получается, виноват, да? Да ты должна была всё знать назубок! Ты же у меня умница, ты же всё можешь! А тут — не смогла на пятёрку вытянуть...  Я молчала, опустив голову ещё ниже. В горле стоял ком, готовый вырваться наружу рыданиями.  — Оценки — это твоё будущее! Это твой шанс вырваться из этой дыры! Ты должна учиться, чтобы потом поступить в хороший институт, получить хорошую работу!  Она замолчала. Я чувствовала, как её слова, точно удары хлыста, обжигали мою кожу. Хотелось закричать, убежать, спрятаться, но я стояла, как вкопанная, не в силах пошевелиться. — Чтобы больше никаких четвёрок! Поняла меня? Я с трудом выдавила из себя: — Поняла, мам.  — Ладно, иди. И это... – мама на мгновение замялась, словно что-то вспомнила. – Тоня, подожди. Я совсем забыла. Она открыла верхний ящик кухонного стола и достала оттуда маленькую баночку с таблетками. — Вот, держи. – сказала она, протягивая мне таблетки и стакан воды. – Выпей. Я не дала тебе их утром. Вылетело из головы. Я взяла таблетки и, не глядя на маму, запила их водой. В горле тут же образовался неприятный, горьковатый привкус. — Всё, иди. – махнула небрежно рукой, отгоняя, как назойливую муху.  Я даже не посмотрела на маму, развернулась и, стараясь не шуметь, быстро поднялась обратно в свою комнату. Войдя, я огляделась.  На столе стояла обычная стеклянная банка из-под чего-то, не помню, чего именно. Мама, наверное, хотела выбросить, но я забрала. Теперь здесь жили мои кисти. Разные: толстые и тонкие, с мягким ворсом и жëстким, круглые и плоские.  А каждая из них — мой инструмент, мой помощник. Они молча ждали своего часа, готовые воплотить в жизнь мои фантазии. Ворс у многих из них испачкан засохшей краской, напоминая о прошлых работах.  Подняв глаза я увидела небольшой шкафчик, с двумя стеклянными дверцами. Стëкла уже давно покрылись пылью, но сквозь них всё равно можно было разглядеть содержимое. А там... Книги. Много книг. Разные: сказки, приключения, детективы, романы. Старые, потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Мои верные друзья, мои проводники в другие миры. В детстве, когда мне было одиноко, я всегда находила утешение в книжках. Они никогда не предавали и всегда были рядом. Рисунки на стене. Обычные листы бумаги, прикрепленные к стенке железными кнопками. Наброски, эскизы, законченные работы. Пейзажи, портреты, натюрморты. Карандаш, акварель, гуашь... Разные стили, разные техники.  Каждый рисунок — частичка меня, моего внутреннего мира. Смотря на них, я вспоминала о том, что мне нравилось, что меня вдохновляло. Они — как маленькие маячки, освещающие мой путь.  Всё было на своих местах. Но что-то изменилось... Комната казалась чужой и неприветливой. Дискомфорт и болезненное чувство досады щипало за сердце. Мама отняла у меня последние силы. Не хотелось рисовать, не хотелось ни о чём думать. Хотелось просто как всегда лечь и уснуть. Каждый раз, стоило мне показать своё творчество, разговоры переходили на тему моей успеваемости. Это словно отравляло воздух вокруг, дышать становилось невыносимо тяжело. Подошла к кровати. А рядом — старенькая тумбочка. На ней — настольная лампа и книга. Моя любимая книга. «Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Я перечитывала её десятки раз, и каждый раз находила что-то новое. Алиса — моя героиня. Она смелая, любопытная, находчивая. Она не боится идти своим путём, даже если он кажется странным и непонятным. Эта книга — мой талисман, мой компас в мире безумия. Эх...  Я села на кровать. Ощутила себя так, будто находилась под водой. Это было обыденное состояние от моих таблеток. И тут увидела, что за шторкой кто-то стоял. Моя рука обессилено упала на колени. Лекарства, которые я принимала уже несколько лет, как всегда, начинали действовать. Или, может, это пережитый стресс? В голове всё смешалось. Комната заколебалась, будто ветер надувал обои. Углы плыли и изгибались, словно в кривом зеркале. Дышать становилось всё труднее. В глазах темнело. Только силуэт между подоконником и гардиной оставался неподвижным. Ткань облепила притаившегося гостя, делая его похожим на мрачную статую. — Олежа? Кому же ещё там стоять? Я встала с кровати, облизав потрескавшиеся губы. В голове кружилась карусель мыслей. — Олежа, это совсем не смешно! Вылезай! Силуэт не шевелился. Шторка мягко обтекала контуры тени, делая её похожей не на человека, а на сгусток мрака. Я потянулась к шторе. Тук-тук-тук — монотонно стучало отрегулированное таблетками сердце. В голове царила странная пустота. На секунду мне захотелось вернуться на кровать, лечь и просто смотреть на фигуру за шторкой, зная, что он тоже смотрел на меня. Просто так. В тишине. Но любопытство пересилило. Массивные кольца зашуршали о карниз, когда я рывком отдернула шторку. — Попалась! – с напускной весëлостью крикнул брат.  — Да я сразу поняла, что это ты!  На фоне предзакатного зимнего солнца над Олежиной головой вспыхнул ослепительный ореол. Казалось, мой братик светился изнутри, таким чистым и неземным светом, как ангел из рождественской сказки. — Ты чего тут стоишь? – спросила я у сотканного из света ребёнка, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Да так... Просто... Хотел с тобой поговорить! А ты такая грустная... Ну, я и спрятался... Думал, может, напугаю тебя, и тебе весело станет...  Я вздохнула. Он был таким маленьким, таким беззащитным. Как я могу сердиться на него? — А что это была за перчатка? – вдруг спросил он. – Куда ты её дела? Сказала, что нашла, а мне кажется, что украла! Ты что, воришка? В его глазах застыло удивление и... Подозрение? Неужели он и правда думает, что я могла украсть? — Что? – возмутилась я. – Глупенький, я её не крала! Просто... – мой голос запнулся, не зная, что ответить. В глазах всплыл чёткий образ качающейся на ветке перчатки. Зачем я вообще её взяла? А вдруг и правда украла? У Тайги, у леса, у тени, мелькающей на периферии зрения... Мальчик в маске лиса. Точно. Неужели он причастен к исчезновению Влады? Иначе, откуда у него её перчатка? Я уверена, что это перчатка принадлежала именно ей. В это время мой брат украдкой оглядел комнату. Олежа, когда хотел, становился упрямым, как ослик. От него так просто не отделаешься. — Покажи тогда! – потребовал он, протягивая ко мне руку. – Если ты её не крала, тебе нечего скрывать! Я колебалась.  — Поклянись, что никому не скажешь, тогда покажу. – сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Клянусь! – выпалил Олежа, не задумываясь ни секунды. – Клянусь честным октябрятским! Я подошла к столу и открыла верхний ящик. Любопытство плескалось в огромных глазах Олега. Там, среди пустого пространства, лежала она. Перчатка. Словно ждала своего часа. Я не стала её трогать. Просто открыла ящик так, чтобы Олежа мог её увидеть. — Вот. – сказала я. – Смотри. Олежа замер. Его глаза расширились от удивления и... Страха?.. Он смотрел на перчатку, как на что-то неземное. — Ого... – прошептал он, не отрывая взгляда. – А она... Жуткая.  — Да. Лучше её не трогать. — А где ты её нашла?..  — В лесу.  В глазах Олега блеснул интерес. — А чья она? Может, кто-то потерял? Я вспомнила новость, которую видела утром в школе. — Знаешь, там писали... Про девочку. Она пропала... Её зовут Влада.  Лицо брата вытянулось. Его глаза наполнились тревогой. — Влада? Пропала? – переспросил он, глядя на меня с испугом. – А её найдут? В его голосе звучала искренняя обеспокоенность. Я вздохнула. — Я не знаю. – честно ответила я, закрывая ящик. – Надеюсь, что да.  Олежа молчал, его лицо стало серьёзным и печальным. Он поджал губы и, видимо, обдумывал сказанное. — Бедная девочка. – тихо прошептал он. – Наверное, ей там страшно...  Я смотрела на брата, чувствуя, как и меня охватывает тревога. — Не думай об этом. – сказала я, стараясь успокоить его. – Всё будет хорошо. Но я и сама не верила в свои слова. Перчатка в ящике стола словно излучала холод и страх. И я боялась, что этот страх просочится в нашу жизнь, отравит её, как плесень. Я должна отвлечь его. Увести подальше от этой тьмы. Олежа... Он же такой хрупкий. Как хрусталь. Как пламя свечи на ветру. Легко потушить этот свет в его душе. Ветер подует — и всë, лампадка погаснет. Я постаралась сделать голос бодрым и беззаботным. — Слушай, а давай лучше мультики посмотрим? Любые, на твой выбор. Но Олежа будто не услышал меня. Он стоял неподвижно, уставившись в одну точку, в окне, и его глаза стали какими-то взрослыми, серьёзными. — А что, если это мой филин её утащил? – вдруг спросил он, пронзая меня своим взглядом. От его слов по спине пробежал холодок.  — Ерунда! – неловко попыталась отмахнуться я. – Не может филин поднять человека. Это просто сказки. Вот что...  Я судорожно подбирала слова, вытаскивая их силком из переутомленного мозга. — Ты только в лес не суйся! Никогда! Запомни это. Мне кажется, он какой-то... Как бы это сказать... Проклятый, что ли. — Как в сказке? – с надеждой в голосе спросил Олежа. — Не-е-ет. – поморщилась я. – Скорее, как на той кассете, что родители прячут. Помнишь? Там про всяких ужасных существ... Вот и в этом лесу, наверное, тоже что-то живëт... Нехорошее. Олежа украдкой взглянул в окно, словно боясь, что это «что-то нехорошее» смотрит на него в ответ. — А... А я видел, как ты бежала сюда, домой. – вдруг сказал он, переводя взгляд на меня. – За тобой кто-то гнался? — Да нет, что ты. Просто, чтобы мама не волновалась, спешила. А то она у нас такая...  Я замолчала, не зная, что сказать дальше. Олежа вздохнул и снова отвернулся к окну. Его плечи поникли, и он вдруг стал похож на маленького старичка. — Всё тебе можно. – тихо и с досадой произнёс он. – А меня никуда не пускают. Даже просто во двор погулять. Ни на крыльцо... Сижу тут, как заключённый в тюрьме. В его голосе звучала обида и отчаяние. И я поняла, что не могу просто так оставить его. Он пробурчал, надув губы: — Так и умру тут, со скуки...  — Не придумывай! От скуки ещё никто не умирал. – попыталась я подбодрить его. – У тебя же есть я и мультики, а мама с папой скоро помирятся. — Мама с папой... – Олежа махнул рукой. – Им вообще до меня дела нет. Они только ругаются. — Неправда! Они тебя любят! Просто сейчас у них... Сложный период. – сказала я, сама не зная, верю ли в это. – Скоро как раз праздник, я думаю, это их сплотит.  — Знаешь, а я уже придумал, что загадаю на Новый год! – радостно воскликнул Олежа, поворачиваясь ко мне. – Я попрошу Деда Мороза, чтобы мама с папой превратились в детей! Я усмехнулась. — И что тогда? — Тогда мы будем играть в машинки, в прятки, в догонялки! Как раньше.  Я почему-то представила себе маму и папу, размером с кукол. — Ну, не знаю... – протянула я, задумчиво почесав затылок. – Если бы они стали совсем маленькими, скажем, размером с муравья, то мы бы их взяли, да и в спичечный коробок посадили!  Олежа вдруг рассмеялся. Его глаза заблестели, щеки порозовели. Кажется, мне удалось его развеселить. — Ладно, хватит мечтать. – сказала я, стараясь придать своему голосу бодрый тон. – Идём лучше что-нибудь посмотрим. — Что? – спросил Олежа, с любопытством глядя на меня. — Ну, не знаю... – я притворно задумалась, делая вид, что мне сложно выбрать. – А что ты хочешь? — Черепашек-ниндзя! – выпалил Олежа, с таким трепещущим энтузиазмом, будто я предложила ему слетать на Луну. – Хочу смотреть Черепашек-ниндзя! И чтобы Микеланджело обязательно шутил! Я замялась, прикидывая, как бы выкрутиться. — Гм... Да я сто раз их уже видела. Уже знаю, кто там что скажет и когда.  — Можно выбрать другой мультик, который ты ещё не смотрела.  — Но я все наши кассеты наизусть знаю.  Он замолчал, словно что-то припоминая. — А вот и не все! Ты «Питера Пэна» не видела! Помнишь, ты уснула на середине? А там потом такое! Пойдём посмотрим? — Ладно, уболтал. – сказала я, сдаваясь под его напором. – Давай смотреть мультики.  — Ура! – воскликнул Олежа, подпрыгивая от радости. – Тогда ты сначала кассету перемотаешь, а я чай заварю? И хлебушек с маслом и сахаром сделаю? Мама свежий из магазина принесла, как ты любишь! — Неси, только пожалуйста, аккуратнее. – предупредила я. – А то чай разольëшь. Опять ругаться будут, что пол липкий. — Спорим, не разолью? – хитро прищурился Олежка. – Кассета где-то в тумбочке, поищи пока. А я мигом сбегаю за чаем и хлебом! Олежа с аурой счастья вылетел из комнаты, а я вздохнула и пошла в соседнюю комнату, к старому телевизору и видеомагнитофону. В комнате пахло детством. Сладковатый запах старых книг со сказками, аромат пыли, игрушек и чего-то ещё, неуловимо приятного. Запах беззаботности и надежды. В комнате стояла огромная, старая кровать. Каждый раз, когда Олежа переворачивался во сне, она издавала такой скрип, что казалось, будто сейчас развалится. Покрывало скомкано. На самой кровати огромная подушка, больше похожая на мятого гуся. Мягкая, уютная, пропитанная запахом сновидений. Потрёпанный, старый плюшевый мишка с выцветшими глазами-пуговками сидел на кровати, аки важный господин. Олежа его просто обожал. Мишка видел всё: и слëзы, и радости, и смех, и грусть. Он — верный друг и товарищ.  Под кроватью пылилась старая швейная машинка. Мамина. Тяжёлая, с блестящим маховым колесом. Олежа иногда любил её трогать, представляя себя великим портным. Но мама не разрешала ему на ней шить. Говорила, мол, это опасно.  Громоздкая полка, прикреплëнная прямо над кроватью. На ней — всякое барахло. Две машинки, солдатики, коробка от конструктора. Фикус. И свинка-копилка. Пузатая, розовая свинка с прорезью на спине. Олежа копил деньги, но не говорил, на что именно...  Осмотрев комнату Олега, я улыбнулась. Здесь всё такое... Родное и знакомое. Несмотря на беспорядок, в этой комнате чувствуется любовь и тепло. Мой маленький брат... Я бы сделала всё, чтобы защитить его от этого мира. Вот и старый, пузатый телевизор «Фотон», возвышающийся на тумбочке. Он транслировал Олежины мультики и родительские фильмы, но всегда с примесью помех и ряби, внося в реальность лёгкий оттенок небытия. Однако, Олежа обожал его. Потому что именно на этом телевизоре он смотрел «Черепашек-ниндзя», погружаясь в мир, где добро всегда побеждало зло. Оставалось лишь щёлкнуть кнопкой на передней панели. Кинескоп отозвался гулким вздохом, и на чëрном экране привычно заплясал хаос белого шума. Я уже было потянулась к видаку, как вдруг... Рябь улеглась. На долю секунды передо мной возникло изображение. Мрачный, тёмный лес. Деревья, переплетённые ветвями, словно костлявые пальцы. И... Ощущение чего-то знакомого. Чего-то пугающего. Лес, точно такой же, как за моим окном. Как в моём сне. Искажение разделяло экран прямо посередине, словно разлом в самой ткани пиксельной реальности. Из динамиков доносилось нечто зловещее, шёпот, едва различимый и совершенно непохожий на человеческую речь. Слова, искажённые помехами, складывались в жуткую мелодию. Не прошло и нескольких секунд, как пейзаж снова утонул в белом шуме. Словно и не было ничего. Неужели антенна поймала какой-то новый сигнал? Но на местном телевидении крутили только советские мультики, и то, очень редко. Что это было? Может, пошевелить антенну? Вдруг поймаю тот самый сигнал? Но с другой стороны... Олег просил найти кассету. Не хорошо будет его расстраивать. Но я начала крутить ручку настройки антенны. На экране мелькали размытые образы, полосы, пятна. Наконец, на секунду снова появился лес. Шëпот становился громче, отчётливее.   Звуки шипели, на чёрном фоне появилась заставка: «ООО Потеха» Щелчок, и из динамиков полился мужской голос: — Здравствуйте уважаемые зрители! Вы смотрите нашу новую телепередачу...  Экран начал мигать, застилая голос коротким шумом. Всё устаканилось так же быстро, как и началось. Над мелкими снежными холмиками высились кривые кресты. Мне стало не по себе. Звуки леса, скрип снега под ногами, тихий вой ветра. Снова мужчина: — ...Каждый понедельник мы с вами будем обсуждать различные волнующие рассказы жителей села, или же разбирать действительно произошедшие случаи в нашем загадочном посёлке. И в нашем первом, а также открывающем нашу телепередачу выпуске, мы бы хотели с вами поговорить о некоем «Чёрном Гараже». Чëрный гараж? Я замерла, словно любым своим движением могла спугнуть голос этого человека. Проигрывание прерывалось глухим щелчком и голосом диктора: — В нашем посёлке, на опушке леса, живёт легенда о нём. Отталкиваясь от историй очевидцев, с виду, это обычный гараж, выделяющийся лишь своим чёрным цветом. К нему подключено освещение в виде лампы, расположенной над железными вратами, и вы, наш дорогой зритель, возможно скажете...  «Обычный гараж, нет в нём ничего необычного и странного!» ...Но, есть одно «НО».  Ни машины, для хранения которой большинство и имеют гараж, ни самого хозяина — никто и никогда не видел. Но если даже этот гараж заброшен, то как можно объяснить то, что лампа, освещающая чёрные ворота всегда включена, находится под питанием, и судя по скрипящим звукам, а также гулу из гаража, питается она от генератора. Зачем поддерживать освещение в пустующей, чёрной, железной коробке? Это ещё не всё!.. Недавно, по показаниям одного из очевидцев, тот увидел, что «Чёрный гараж» передвигался с места на место... Голос диктора вновь прервался, слышны чужие голоса: — ...Увидел Чёрный гараж... Несколько километров прохожу, а он на другом месте стоит. Нет, ну привидится же такое!  — Я думаю, это чувство, которое мы испытываем здесь, вовсе не от этого гаража... Оно... Как будто бы витает в воздухе... Этот страх...  Диктор продолжил: — Казалось бы, его видимо просто снесли, из-за его бесполезности. Но, на этом моменте и начинается наша с вами история, после которой становится... Довольно неуютно. Через день, пропавший гараж заметили в глубоком лесу. Тайга огибает наш посёлок, но этот гараж точно находится между нашим миром, и миром холода и диких зверей... Один из местных жителей, после застолья у своих знакомых, отправился на поиски... Грибов. Несмотря на начало ноября.  Мужской смешок из-за кадра. — «Грибник» находящийся в нетрезвом состоянии надеялся найти целую поляну грибов, среди сугробов... Поиски мужчины затянулись до позднего вечера: его жена не могла найти себе места от длительного отсутствия мужа, и женщина уже собиралась пойти в милицию.  На экране появилось фото заплаканной женщины средних лет. — Но как только она вышла из дома, из чащи вышел её муж. Он выглядел потрясëнным, со слов женщины: его вид был потерянный и сломленный. На следующее утро мужчина поведал, что в пьяном угаре он забрёл глубоко в лес, однако с темнотой трезвость начала приливать к голове и тот уже было собирался возвращаться домой, но наткнулся на нечто... Необъяснимое. Посреди бурелома, одиноко стоял гараж, мерцая старой лампой. Мужчину очень удивило сооружение которое находилось в центре сожжённой поляны. Он решил подойти к нему и проверить, что в нëм находится, ведь машину явно здесь не хранят: проехать до гаража через все эти поваленные деревья невозможно.  Невозможно.  Нев- Нев- Невозможно.  Голос глючил, повторялся, и с щелчком камеры снова началась запись: — Подойдя до ворот, он потянул к ним свою руку.  Музыка исказилась неприятным скрипом. Напряжённая мелодия стихла, но не пропала. Экран опять моргнул, и на долю секунды я увидела нечто, похожее на чёрные врата, уходящие в бесконечность. Зловещее мерцание, словно портал в иной мир. Камера резко сменила фокус на заснеженные деревья. Крупный план заиндевевшей ветви: серебряная паутина, сплетëнная морозом. — Он услышал музыку. – продолжил диктор, понизив голос. – Волшебную мелодию, льющуюся словно из ниоткуда. Звук флейты, нежный и чистый. И он пошёл на этот звук. И, как рассказывает сам мужчина, мелодия вела его, будто свет в темноте. Пока не вывела обратно к опушке леса, прямо к его дому. Это была она. Хозяйка Леса.  На экране появилось замедленное видео: человек бредёт по заснеженному лесу, силуэт его расплывается в тумане. Послышался тихий звук флейты и скрежетание старой камеры.  — Именно на этой ноте, в этом забытом Богом уголке, где волки — редчайшие гости, произошла история, которая заставит вас сомневаться в реальности... История исчезновения Арсения Талалаева, семилетнего мальчика. Фотография Арсения появилась на фоне чёрных крестов. Темноволосый, улыбчивый мальчик — на экране замер безжизненной фотографией на несколько секунд, затем исчез. — Говорят, что именно Хозяйка Леса забрала его... Отдала на растерзание своим подопечным. Лесным зверям. Поэтому её репутация крайне сложна, двоится в глазах людей. – продолжает диктор. – Кто-то видит в ней спасительницу, кто-то — зловещую сущность. Внезапный монтаж: кадры быстро сменяли друг друга, мелькали изображения лунного света, падающего на заснеженные поляны, следов на снегу, тёмных силуэтов деревьев. Все это создавало ощущение тревоги и беспокойства.  — Мужчина говорил, что не видел саму Хозяйку. Но он чувствовал её присутствие. И он уверен, что именно она спасла ему жизнь. Чтобы узнать больше об этой загадочной Хозяйке, мы решили обратиться к местному старожилу, деду Кириллу. Он знает лес, как свои пять пальцев, и слышал много легенд о Лесной Владычице. На экране появилось изображение деда Кирилла, сидящего на лавке перед своим домом. Он был одет в старый ватник, на голове — шапка-ушанка. Мужчина закурил сигарету, не обращая внимания на камеру. Его лицо освещалось мерцающим светом лампы, создавая причудливые тени. — Ну, что я вам скажу про эту Хозяйку... – сказал дед Кирилл, сплëвывая в сторону. – Говорят, красивая она, как ангел. В белом вся, из света сотканная. Энто брехня всё! Видел я её однажды. Тоже как-то в лесу заблудился. – дед хитро подмигнул и сделал затяжку. – Так вот, смотрю, стоит исполин. И лыка не вяжет. Копыта, рога... Запах такой молочный, аки мать кормящая.  Дед Кирилл захохотал, опять затягиваясь сигаретой. Он выпустил кольцо табачного дыма, пока его глаза хитро блестели в полумраке. — ...Вот тут-то и выяснилось, чë красота её обманчива. Сначала она к те ластится, заботой окружает, ласковее кошки домашней. А потом... Начинает поедать, словно голодный волк. Я-то её распознал вовремя, не простой я человек, ох, не простой. Знаю я её привычки. Свеженьких детишек любит заманивать, прямо как последний чёрт.  Раздираемая сомнениями, вымысел это, или правда, я почему-то захотела записать остатки репортажа. Быстро открыла нижний шкафчик, не глядя на голубых бегемотиков из «Киндеров», взяла первую попавшуюся кассету, даже не посмотрев, что на ней написано. Сунула её в видик. Включила запись, звук накрутила и стала внимательно следить за ускользающим, словно песок через пальцы, сигналом.  Камера снимала крупным планом лицо старика, его морщинистую кожу, покрытую мелкими родинками, и белёсую щетину на подбородке. В его глазах загорелся безумный огонь. — Хозяйкой Леса её прозвали не просто так. Ей подчиняются все звери: пернатые и лохматые. Они, предвестники появления самой этой твари. Если слышите вой в далеке, то, скорее всего, она знает, где вы живëте. Если порог вашего дома истоптан звериными следами, а за окном караулят птицы — прячьтесь. Она уже ждёт вас, в лесу. А если однажды ночью, проснувшись, вы увидите глаза в окне, то скоро... Скоро...  Ск- Ск- Скоро...  Скоро...  Голос замедлился, доходя до точки, где слова уже непонятны. Экран внезапно начал мерцать с бешеной скоростью. Изображение деда Кирилла исказилось, расплылось, превращаясь в нечто жуткое и бесформенное. Взбесившийся телевизор закольцевал слова мужчины, они повторялись снова и снова, впиваясь в уши.  — Кат тедуб ад! Ялемехрк, аменалам, атахрк менеми. Втреж хыннивен, хищудуб хиом хигонм юьворк ынещысан ыв етедуб и, ызакирп иом йянлопыв, енм ижулс. Дусос йывон в ьсилесв ад, иворк хапаз ан иди. Йатс хиксечиномед ынибулг йондевопаз зи, йикилев о, сав тотсуп хытялкорп зи юавызирп я, молед мынбугап ад, ывтреж юьворк!  Слова, произносимые с раздирающим глотку криком шли задом наперёд, пока камера «летала» над снежной тропой, заляпанной чем-то чёрным, усыпанной лохмотьями от одежды. На долю секунды мелькнуло бледное лицо девочки с широко раскрытыми от ужаса глазами. Её рот был искажён в безмолвном крике, а щëки покрыты темными пятнами, словно следами слëз. Звук резко оборвался. Полная тишина. По спине пробежались мурашки. Белый шум вновь заполонил комнату, будто дыхание призрака. Кассета, закончив свой путь, перематывалась к началу, издавая тихий шорох плёнки, напоминающий шелест листвы под порывом ветра и тихое рычание зверя, притаившегося в темноте. Я вырвалась из оцепенения, ткнула пальцем в кнопку. Видак выплюнул кассету, словно поморщившись от отвращения. На долю секунды мне показалось, что она покрыта тонкой плёнкой слизи, точно слоем слюны. Но это лишь свет от тусклой лампочки заставлял чëрный пластик переливаться зловещими бликами. И тут я заметила обложку. «Питер Пэн», криво выведено черным маркером на приклеенной к кассете бумажке. Вот чëрт... Поторопилась, называется. Мало того, что испортила мультфильм Олежи, да ещё такой жутью! Нельзя, чтобы мой брат это увидел. Я украдкой посмотрела на дверь. В коридоре задребезжали стаканы, заскрипели половицы, словно кто-то невидимый шёл по пятам. Олег как будто материализовался в дверном проёме, возникнув из ниоткуда, как дух. — Ты не смотришь без меня? – спросил он, подозрительно щурясь. В руках у братика целый поднос с ровно нарезанным хлебом, щедро намазанным маслом и посыпанным горками сахара. Даже в тусклом свете комнаты сахарные крупинки искрились, не хуже маленьких звëзд. — Да... Нет. Я пока только кассету ищу. – пробормотала я, запинаясь. – А ты точно хочешь «Питера Пэна» смотреть? — Хочу, хочу! – заныл Олежа, упрямо насупив брови. – Включай скорее, а то мама скоро сядет свой бразильский сериал смотреть, и нам ничего не достанется! Ну же, думай, Тоня, думай, горе луковое...  — Если быть честной, то «Питер Пэн» мне как-то ну совсем уж не понравился. – попыталась я ещё раз отговорить его. – Там все такие... Одинаковые, что-ли. Может, лучше что-нибудь новое придумаем? — Например? – с подозрением спросил Олежа. — Ну, например... – я судорожно пыталась придумать хоть что-то, чтобы избежать просмотра этого чëртового мультика. – Например, можем «Трансформеров» глянуть.  Олежа на секунду задумался, а потом покачал головой. — Не-е-ет. – сказал он. – Уже насмотрелся. А ты обещала, что посмотришь со мной Питера Пэна! Вот до чего же упрямый...  — Может, тогда «Чипа и Дейла»? Олежа потупил взгляд на пузатый телевизор, после чего перевёл глаза на меня. Демонстративно скрестил руки на груди.  — Хорошо. Раз тебе так хочется. Только сначала... Открой мне мëд! Я хочу чайок с мёдом.  Я закатила глаза. Ну, конечно же, мëд. Самый липкий и пачкающий продукт на свете. — Ладно. – устало сказала я, вставая с пола. – Сейчас открою. Только...  Внезапно меня пронзила острая боль в голове. Мир поплыл перед глазами. Ноги стали ватными, и я почувствовала, что падаю. Я схватилась за спинку кровати, пытаясь удержаться на ногах. В глазах всё потемнело. Голова кружилась, словно я побывала на карусели, и меня тошнило. Крепко зажмурилась, надеясь, что это скоро пройдёт.  «Мëд...» — сумеречно пронеслось в голове. — «Открой...» Я почувствовала, как мои ноги подкосились. А банку с мёдом, оказалось, и открывать не надо было. Крышка преспокойно лежала на подносе. Олежа обвёл меня вокруг пальца. Я намеревалась рвануть к телевизору, но брат опередил. Схватив пульт, он победоносно рассмеялся: — Повелитель пульта хочет смотреть «Питера Пэна»! – услышала я сквозь пелену слабости. Звук кассеты, вставляемой в видак, казался похоронным маршем. Огромный магнитофон мрачно таращился красной кнопкой, подобно единственному глазу циклопа. Олег нажал кнопку воспроизведения, и я уже явно представила, как из динамиков вылетает леденящий душу звук: глухой шум ветра, чёрные кресты на безымянных могилах, кровавые пятна на чистом снегу и сумасшедший старик с хриплым голосом, повествующий о чём-то странном, для меня. Паника охватила меня с ног до головы. Нет, нужно сказать правду. — Олег, стой! – прикрикнула я дрожащим голосом. – Я случайно стёрла конец кассеты... Пожалуйста, отдай её мне, а я тебе взамен дам две свои, любые. Мой брат пристально смотрел на меня, в его глазах заплясал озорной огонёк, как у чертёнка. — Хи-хих! За «случайно» бьют отчаянно. – ухмыльнулся он, растягивая губы в хитрой улыбке. – Но знаешь что? Кассета целехонька. Не могла ты ничего стереть. Мы с папой всем кассетам пластиковые зубчики выломали, отвёрткой. Теперь на мои мультики ничего не запишешь, даже если захочешь! Брат ловко нажал прямоугольную кнопку «Play» на пульте, словно дирижёр, дающий сигнал к началу концерта. Я внутренне сжалась, как пружина, ожидая вновь увидеть зловещую заставку «Потехи» и гипнотизирующий голос диктора, голос из загробного мира. Но на экране, к моему великому облегчению, появилась дуэль Питера Пэна с капитаном Крюком. Мечи сверкали, словно молнии в ночи, а музыка нагнетала напряжение, как перед бурей. Я облегченно вздохнула, будто с плеч свалился тяжёлый груз. Голова опустилась на ладони, громоздкая и гудящая, словно чугунный шар, раскалëнный добела. Олег довольно улыбнулся, как счастливый кот, получивший свою порцию сметаны. Он отправил кассету мотаться в самое начало, словно боясь пропустить хоть секунду, параллельно с этим щедро добавляя в свой чай мёд, золотой нектар, вязкий и тягучий. А когда начался мультфильм, он забыл обо всём на свете. Глаза загорелись, как две маленькие лампочки, и он погрузился в мир сказки, нырнул в глубокий омут. Как будто и вправду переместился в сказочную и далёкую Небыляндию, о которой всегда мечтал. Где летали, где сражались с пиратами, где дружили с феями... Чего греха таить, я сама часто представляла себя там, в стране, где не взрослели, не ссорились из-за пустяков, нарушая глубокий сон руганью и разбитой вдребезги посудой. Но сейчас страна Питера Пэна была особо далека от меня, как звезда в ночном небе, сияющая, но недостижимая. Мысли тянулись, как липкая паутина, цепляясь за обрывки фраз из жуткого репортажа. Диктор... Его голос... Он точно преследовал меня, словно тень, низко скользя по полу, как крылатый хищник, выслеживающий свою беззащитную жертву. Что-то в нём было такое... До боли знакомое и леденяще-пугающее одновременно. Черный гараж... Зловещая тайна, словно спрятанная в самом сердце леса. И эта Хозяйка леса... Мерцающий мираж спасения или чудовище, облачëнное в одежды света? И почему мне так не по себе от всего этого? Почему тревога гнездилась в душе? В голове, будто осколки разбитого зеркала, всплыли сегодняшние впечатления от школы. Лилия Павловна, её надменный взгляд — ледяной ветер, пронизывающий до костей, колкие слова, как острые иглы, впивающиеся в сердце. Новенькой здесь явно были не рады. Я чувствовала себя чужой и ненужной, как брошенная игрушка. И эта Серафима... Её злые глаза, словно два уголька, горящие ненавистью, ядовитые слова, точно капли яда, отравляющие душу, как будто говорящие: «Ты здесь никто». Эх...  Я задремала с открытыми глазами, погрузившись в серую пелену тоски. В реальность меня вернул резкий оклик брата, прозвучавший громче выстрела в тишине. — Скорее штору задёрни! – пропищал Олежа, его голос дрожал от страха, точно осенний лист на ветру. — Зачем?.. – пробормотала я, стараясь прогнать сонливость. – На тебя же никто не смотрит. — Смотрит! – возразил Олежа, сжимая кулачки. – Уже темно, а когда темнеет, прилетает филин! Я... Я боюсь... Он же такой огромный! Ты же знаешь!  Перебарывая усталость, я слезла с кровати, как будто спускалась на дно глубокого колодца. Задёрнула штору, стараясь при этом не смотреть наружу. На мрачные лики сосен, на зловещую Тайгу, которая в сумерках неотвратимо медленно подползала к самому дому, желая поглотить его в своей темноте. Точно искала пропавшую перчатку. Хотя, конечно, лишь корябающие снег тени создавали иллюзию того, что сосны двигались, приближаясь с каждым мгновением. — Ну почему родители всё ещё думают, что я всё напридумывал про своего филина? – прошептал Олежа, глядя на меня с мольбой в глазах. – И папа считает, что раз я маленький, значит врунишка. А филин есть! Вот честное-при-честное, есть он! Ты же мне веришь? – в его голосе звенела отчаянная надежда. – Он просто каждую ночь ко мне прилетает, стучит в окно, спать не даёт... И... И... Он хочет меня забрать! Я подошла к Олеже и крепко обняла его, прижимая к себе. — Тише, тише. – прошептала я, поглаживая его по голове. – Я тебе верю. — Правда? – тихо спросил он, поднимая на меня заплаканные глаза. — Правда. – заверила я. – Я знаю, что тебе страшно. Но... Я всегда буду рядом с тобой. И филин... Я думаю, он не хочет тебя забирать. — А зачем он тогда прилетает? — Может, он просто хочет тебя напугать. – предположила я, стараясь говорить более уверенно. – Проверить, насколько ты смелый.  Я почувствовала, как Олежа немного расслабился в моих объятиях. — А я смелый!  Ага, смелый... Эта фраза заставила меня ухмыльнуться, сдерживая смешок. А ведь ещё минуту назад кое-кто чуть ли не плакал о том, что боится!  — И что... Он... Он больше не прилетит? – спросил он. — Прилетит. – ответила я. – Но ты не бойся. Просто... Поговори с ним. Скажи ему, что ты его не боишься. Он поймёт, и больше не будет докучать.  Олежа молчал, глядя на задëрнутую штору. Его лицо всё ещё было бледным, но страх в его глазах немного утих. Я знала, что это всего лишь слова. Но иногда слова — это всё, что у нас было. Чтобы развеять тьму, чтобы успокоить испуганную душу, чтобы просто... Быть рядом. Мы следили за приключениями Питера Пэна, словно не было ничего за пределами этой комнаты: ни мрачного леса, ни ночного филина, ни родителей, чьи голоса, словно осколки стекла, ранили слух даже сквозь стены. Капитан Крюк, неуклюже перебирая деревянной ногой, улепëтывал от зловещего крокодила, чьи челюсти щëлкали, похожие на ножницы. А Питер Пэн, как золотой лучик солнца, направлялся в Лондон на своем волшебном паруснике, сотканном из звёздной пыли и детских грёз. Чудом я пересидела брата. Олежины веки, обрамлённые белыми ресницами, потяжелели от усталости и сахара, густо посыпанного на хлеб. Они слиплись, как будто их склеили волшебным клеем. Он сладко засопел, опустив подбородок на потëртое изголовье кровати, и его лицо стало безмятежным, как у спящего ангела. Я хотела было уже покинуть детскую, как тут в моей голове вспыхнул яркий образ, точно молния, пронзившая ночную тьму. Хозяйка Леса. Я посмотрела на спящего Олежу. Он был таким маленьким и беззащитным. Я должна оградить его от этого кошмара. Переложила его головушку на мягкую подушку, укрыв одеялом. Собралась уходить, но за спиной услышала знакомое шипение и треск. Телевизор. Я обернулась и замерла, словно громом поражённая. Экран заполнила заставка телеканала. «Потеха». Но вместо тихой и спокойной мелодии, из динамиков раздавался зловещий шёпот, обрывки фраз вырванные из самого сердца тьмы. Это был репортаж, который я записала! Но как? Я бросилась к телевизору и выключила его, словно обрывала жизнь чудовища. Сердце бешено колотилось в груди. Руки дрожали. Я чувствовала, как страх сковал меня, объял в ледяные оковы. Случайность? Или что-то большее?.. Я посмотрела на спящего Олежу. Он ничего не слышал, ничего не видел. Словно находился в другом мире. В мире сновидений и ласкового Морфея. Понимала, что не могу оставить кассету здесь. Она заражена злом. Я осторожно взяла кассету и вышла из комнаты. В коридоре было темно и тихо. Лунный свет едва проникал сквозь занавески. Я подошла к своей комнате. Открыла ящик стола, где лежала перчатка Влады... И положила кассету рядом с ней. Теперь они вместе. Два предмета, связанных с этой ужасной тайной. Я закрыла ящик и долго смотрела на него, чувствуя, как во мне нарастала тревога. Что будет дальше...