Обратная сторона Луны

Часть 5.5

Она шла. Долго... Иногда переходила на бег, но вскоре выдыхалась и вновь плелась пешим шагом. Продолжала путь, стараясь держаться вертикально, несмотря на головокружение и тошноту. Тихие рыдающие всхлипывания сотрясали её плотное тело. Она никогда не могла подумать, что эта дрожь вернётся к ней, после прошлой школы. Эти травмы гудели, как наковальня. Сима держалась за разбитый нос, чувствуя, как горячая кровь стекала по подбородку, оставляя липкий след на пальцах. Нос опухал, затрудняя дыхание, и каждое движение приносило острую боль. Бабурина не знала, куда идёт. Казалось, будто ей просто хотелось убраться подальше от всего. От всех. Дорога-то одна. Точно куда-нибудь да приведёт. Тайга сжималась вокруг, как чёрная воронка, высасывая солнечный свет и оставляя лишь мглистые отпечатки, готовые поглотить её целиком. Безмолвные тени облезлых деревьев опоясывали снежную гладь, неистово вытекая и окрашивая мир в густые чернила: ни проблеска света в этой луже мглистой темноты. Лес становился беспросветно мрачным, и ветер, словно шепчущий на ухо, вторил унылому молчанию. Глубокий слой снега поскрипывал под ногами, будто хихикая, предупреждая, что пути назад уже нет. Но по-настоящему пугали птицы. Вороны, чёрные, как уголь, сидели на вершинах елей, неподвижно наблюдая за Симой своими мёртвыми глазами-пуговками. Время от времени одна из них гаркала, будто насмехаясь, и остальные отвечали ей эхом, усиливая ощущение слежки. Они знали что-то, чего не знала Сима, но не собирались делиться этим. Кругом — лишь тишина и когтистые ветки, а также гул ветра, который выл очень тихо, подпевая Тайге и её говору. Сердце колотилось в груди, как беспечный зверь, попавший в западню. Она пыталась ориентироваться, но везде был лишь бесконечный лабиринт из деревьев, покрытых снегом: бескрайний, точно ловушка, созданная охотницей-природой. Вьюга обдавала шею, старалась своими когтями проникнуть под тёплое пальто, владелица которой ощущала внутри себя горечь и терпкий металлический вкус от капель своей собственной же крови, щекочущей нос. Этот вкус исчезал под гнётом досады, что застыла в глотке липкой, кипящей и вязкой смолой. Вслед за всхлипами из горла вырывались приглушённые, сдавленные звуки, словно само тело просило о помощи, но слова застревали где-то внутри, не находя выхода. Глаза щипали, были мокрыми от слёз, которые скупо стекали по щекам, оставляя влажные дорожки на пухлом лице. В голове кружились хаотичные мысли, усугубляющие чувство безнадёжности. Внезапно она услышала тихий хруст снега. Сзади. Сердце ёкнуло, дыхание сбилось. Кто-то или что-то следовало за ней. Но оглянувшись, Бабурина увидела лишь ту же пустоту, да наблюдающих за ней с высоких ветвей ворон. «Всё хорошо...» – подумала она, пытаясь успокоить себя. – «Это дорога домой. Она здесь такая одна.» Но её собственные мысли звучали пусто и безжизненно, словно бумага, которую бросили в речку. Всё было не «хорошо». Голова кружилась, и в сознании осколками стекла выстраивались обрывки предложений, воспоминаний, страхов: «Я, кажется, проклята. Ну пиздец, неудачница... Подо мной всё рушится, и нихера не выходит!» Жизнь казалась бессмысленной чередой потерь и поражений. В голове звучали ядовитые мысли, как укусы насекомых, причиняющие боль и раздражение. Тут же в голове возникали образы Мины и Бяши. Волнение, обида и страх превратились в застрявший в глотке клубок нервов, который Сима никак не могла развязать или проглотить. «Почему я так поступила?! Дура! Они ведь ничего не сделали, я сама прокололась! Но... С другой стороны... Я столько всего отдала, чтобы быть рядом с ними...» Слёзы вновь прокатились по щекам. «Чёртовы суки... Предательницы! Вечно так, сначала вотрутся в доверие, скорешатся, а потом бросят, как мусор. Но ладно бросили, променяли, но на кого?!.. На чмошницу в очках?! Глупость! Или же...» Сима не могла допустить и мысли об этом. Внутри неё словно произошёл взрыв, взорвалась бомба. Всё, что раньше казалось устойчивым и надёжным, вдруг посыпалось, как карточный домик. Приятные чувства, появившиеся после знакомства с девочками, сменились горечью. Теперь прежняя радость, которой она дорожила, рассыпалась, как стекло, разбившееся на тысячи острых осколков. Колкая боль пронзила сердце, и слёзы, сдерживаемые до последнего, хлынули неудержимым потоком. Она закрыла лицо руками, стискивая их в кулаки, пытаясь скрыть своё горе. Каждый всхлип отзывался болью в груди. В ней возникло чувство полного одиночества и потерянности, которое она не могла никак контролировать. Её губы дрожали, а голос прерывался, рвался на куски. — Ну почему?!.. – отчаянно простонала она. – Почему они так поступили? Почему со мной? Я же была хорошей подругой... Хорошей... Хорошей... Да, настолько хорошей, что сдала своих единственных подруг. Слёзы жгли глаза, и она чувствовала, как внутри неё образуется пустота, будто что-то жизненно важное исчезло, вырвалось наружу рыданиями. Боль, отчаяние, одиночество — всё это смешалось в один сплошной ком невыносимой муки. Хотелось кричать, бежать, прятаться, но она могла лишь брести и рыдать, не в силах остановить потоки слёз. Серафима ненавидела себя за трусость, за неспособность быть откровенной, за нытьё, за боязнь признаться в собственных ошибках. Каждая следующая мысль словно была плевком в зеркало собственного достоинства. «Тупая, слабая, никчёмная! Жирное уëбище! Никто не захочет дружить с таким человеком. Я не заслуживаю хороших отношений, никогда их не заслуживала!» Вдруг она резко пнула ближайший сугроб, разбрасывая снег в разные стороны. А вокруг неё царила тишина, нарушаемая лишь её собственными всхлипами и шорохом снега. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, а мысли метались, как испуганные птицы, не находя себе места: ни веточки, ни жëрдочки. Она чувствовала себя потерянной, брошенной, ненужной. И в этот момент, в глубине её сознания родилась страшная мысль: а может, она это заслужила? Тоня определённо лучше, чем Сима... Бабурина завыла, теребя свои волосы: — Почему она, а не я?!.. Почем… Её крик прервался резким звуком, от которого сердце сжалось в ледяной комок: «Хлобысь!» — А-А-А-А!! – пронзительный ор огласил окрестности, отражаясь от стволов деревьев. Боль пронзила тело, как электрический разряд, заставив Симу рухнуть на земную твердь. Она от боли подняла голову к вершинам сосен, продолжая душераздирающий крик. Щëлкнул капкан, впиваясь в ногу холодной сталью и жестокостью железа. Крик вырвался из её груди, громкий, отчаянный, наполненный болью и ужасом. Вороны, сидевшие на ветвях, испуганно взметнулись в воздух, громко гача и хлопая крыльями. Их тёмные силуэты метались в воздухе, добавляя картине больше отчаяния и ужаса. Сима захлебнулась рыданиями, впиваясь ногтями в снег, словно пытаясь найти опору. Капкан, впившийся в её ногу, казался живым существом, с острыми железными зубами, не спешащими выпускать добычу. Она отчаянно рванула ногу, помогая руками, но капкан лишь сильнее впился в плоть, вызывая новый приступ нескончаемого дискомфорта, как миллионы заряженных током иголок, пронзающих тело. Она кричала. От боли сводило зубы. Кровь, текущая из раны, быстро наполняла ботинок, растекаясь влажной, тёплой жидкостью, пропитывая собой колготки. Одновременно с физическим страданием девочка ощущала, как пальцы правой руки саднили оттого, что она порезала их о металлические зубы капкана, оставляя багровый след на белом снегу. Каждое мгновение казалось вечностью. Это чувство было непереносимым, точно раскалённое железо прожигало плоть, оставляя за собой лишь обожжённые нервы и рваные ткани. Зубья капкана, острые и беспощадные, впились в кость, провоцируя спазмы, разрывающие мышцу. Казалось, будто нога отделяется от тела, и каждая клетка, каждая капиллярная ниточка, каждая жилка страдает и молит о прекращении этого кошмара. Ну что же. Попала лапа в капкан. И ничего не оставалось, как рыдать, вцепившись в кудрявые волосы. — Твою... МАТЬ!! – болезненно закричала она, захлёбываясь слезами и соплями. – СУКА! Капкан не просто держал, он вгрызался глубже с каждым движением, его челюсти сжимались всё сильнее, дробя плоть. Резкая, нестерпимая боль, усиленная страхом и паникой, заполнила всё сознание солью, насыпанной в открытую рану. Тёплая кровь продолжала течь по ноге. Физические муки вытеснили душевные, но внутри всё равно теплилось чувство, что это наказание, заслуженное за то, что она оказалась хуже Тони. «Это я во всём виновата.» – мысленно повторяла она. – «Я заслужила это. Заслужила!» И вроде, она не умела плакать, но сейчас на глазах стояла такая слякоть... Переиграть бы всё, вернуться в тот момент, когда что-то пошло не так, исправить хоть что-нибудь. Но... Если это и есть — Бабуринская доля: умирать в снегу от боли, то она постарается принять её достойно. — Г-Г-ГН-Н-Н-НХ-Х... – прохрипела девочка, пытаясь заговорить, но голос дрожал, слова не складывались в предложения. И снова позади раздался тихий хруст снега. Сима резко обернулась, в глазах застыли слëзы, дыхание стало прерывистым. В темноте, среди мрачных теней деревьев, выросла высокая фигура, напоминавшая мужчину. Поглощённый темнотой, он двигался медленно, уверенно, будто знал, что жертва никуда не денется. Сердце Симы забилось быстрее, кровь застучала в висках, пульсирующая боль от раны обострилась. Мужчина приближался, и Сима, напрягая зрение, различила его черты: высокий рост, широкие плечи, грубое, заросшее короткой щетиной лицо. Он остановился в нескольких шагах. — Мнгх... М-м..? – её голос пресёкся, превратившись в хриплое, дрожащее мычание. Грудная клетка ходила ходуном, новые слёзы выступили на глазах. Внезапным, отработанным движением он выхватил из-за спины ружьё. Металл блеснул в сумраке, и стволы упёрлись в Симy прежде, чем она успела понять, что происходит. Неспешность обманчива — каждое его движение было выверено и смертельно. Она замерла, чувствуя, как холодная сталь пронизывала её насквозь. Но несмотря на это, Сима продолжала пялиться, заглядывая в эти дыры, точно смотря в глаза самой смерти. Не каждый смог бы вот так сидеть, ожидая выстрела. Мужчина отвёл ружьё чуть левее, посмотрев на неë, как бы вопрошая: «И ты не будешь кричать?» Он хмыкнул и неожиданно опустил ружьё, убрал его за спину, присев перед ней на одно колено. Этот человек протянул к рыжей свои руки, пока она отвернулась взглядом на капкан. Было такое ощущение, будто он её слегка обнял, осторожно потянув за тугой рычаг железной пасти, ослабляя захват. Боль на мгновение отступила, но Сима не верила своим глазам. Как только она почувствовала, что может освободиться, её тело инстинктивно рванулось вперёд, пытаясь убежать. Ржавая побежала, прихрамывая, по глубокому снегу. Бабурина рычала, ведь боль в ноге была адской, но страх гнал её вперëд. Однако мужчина оказался быстрее. Крепко схватив её за плечи, он прижал ладонь к её губам, заставляя замолчать. Сима замерла, ощущая его горячую ладонь на своём лице. Она, обезумев от страха и боли, принялась отчаянно вырываться. Извивалась, толкалась, пытаясь освободиться, но его хватка была железной. Её страх перерос в панику, и, не раздумывая, девочка вцепилась зубами в ладонь мужчины, пронзительно, до крови. Человек вздрогнул, но не ослабил хват, лишь гортанно промычал и сильнее прижал её к себе, словно удерживая бегущую лошадь. Сима рванулась, и в этот раз ей удалось вырваться: с дикой силой она замахнулась и со всего размаху ударила мужчину по лицу. От неожиданности он пошатнулся, выпустив её из рук. Пусть «охотник» перебьётся! На его лице алел яркий след от её руки. Но мужчина, озлобленный и разъярëнный, пока девочка пыталась убежать, снова выхватил из-за спины ружьё. Громыхнул выстрел. Пуля просвистела над головой, и Сима, оглушëнная и перепуганная, рухнула в снег. Страх сковал тело, парализовал волю. Она лежала, не в силах пошевелиться, ожидая неминуемого. Остаётся лишь ждать, пока тебя застрелят... Он резкой прытью направился к ней, перебросив свою руку ей за шею, поднимая её голову. Достал из кармана какой-то кусок ткани и грубо заткнул ей рот, завязав кляп на затылке. Горло свело спазмом, и вместо крика получился лишь хриплый, животный выдох. Ржавая задохнулась от собственного страха. Он с трудом, но поднял её, держа в локтевом захвате, и стоя лишь на одной ноге, девочка точно обмякла, отдав мужчине всё преимущество. Тело перестало слушаться, а сознание медленно затуманилось страхом и болью. Мужчина, не говоря ни слова, достал грязный мешок, по запаху видно что из-под картошки, и натянул его на голову Симы, крепко завязывая верёвкой прямо на шее. Темнота обрушилась на неё, окончательно лишая надежды на спасение. Удушающий запах мешковины заполнил всё её естество. К тому же, кляп горько обжигал язык, словно ткань была пропитана каким-то едким химикатом. Она больше ничего не видела, только чувствовала, что её волокут по снегу, как мешок с мусором. Бабурина тихо рычала и выла, пытаясь вырваться, но всё было тщетно. Верёвки опутали руки, от чего они остались лежать по швам. Боль в ноге пронзала тело, а кляп во рту не давал даже нормально дышать. Мысли метались в голове, как испуганные мыши, что вот-вот утонут в ведре с водой. Но тут перед глазами всплыло лицо дедушки. Его добрые, серые глаза, всегда полные любви и заботы. Дедушка... Один из тех людей в её жизни, который был с ней все эти годы издевательств и насмешек. Все эти годы, когда с ней никто толком не общался. Все эти годы, когда все мыли руки, если прикасались к ней или к её вещам. Все эти годы, когда в любой момент могли надеть мусорное ведро ей на голову... Или выбить дверь школьного туалета, пока она была там. Он всегда был рядом, поддерживал её, защищал от всех невзгод. Говорил дедушка, как-то особенно выпевая и выуживая слова. Они легко укреплялись в памяти Бабуриной, похожие на цветы, такие же ласковые, душистые, солнечные... Когда он улыбался, его серо-голубые, как зеркала, глаза, расширялись, вспыхивая невообразимо приятным светом. Улыбка обнажала белые крепкие зубы, и, несмотря на множество морщин в румяной коже щёк, всё лицо казалось молодым и светлым. Весь он со стороны выглядел неприветливо, пока не улыбался. Холодный, но светился изнутри через глаза — неугасимым, весёлым и тёплым светом. Виктор всегда ходил с прямой спиной, такой вольный, сильный, он двигался легко и ловко, точно большой медведь. Он и мягкий такой же, как этот зверь. Всегда мог защитить, поддержать... Бабурина однажды то-ли в третьем классе, то-ли во втором, пришла домой со школы, расстроенная, а Виктор тогда сказал: — Ну что, пару принесла, горе моë..? — Нет. — Снова обижали? — Да-а-а-а... — Ну иди сюда, я тебе пирожки твои любимые сделал! Приятные воспоминания. «Дедушка... Ох, дедушка... Что же с тобой будет?» – пронеслось в голове Симы. Она знала, что дедуля очень любил еë, несмотря на её скверный характер и неуправляемую агрессию. Рыжая боялась, что если умрёт, дедушка этого не выдержит. Второй инсульт... Он, бывало, ворчал, глядя на её безропотность перед обидчиками в школе: «Что же ты, Симушка, ведёшь себя, как овца на заклании? Мир тебя живьём сожрёт, если ты не покажешь зубы. Нельзя позволять себя травить, надо давать отпор, иначе с тобой будут делать всё, что вздумается, как с безгласной скотиной». Эти слова, произнесенные с горькой, уставшей любовью, теперь звучали в её ушах с новой, жуткой силой. Он хотел, чтобы она была сильной, а она в итоге оказалась в самой настоящей западне. В памяти всплыли обрывки воспоминаний: вот она, маленькая, дергала дедушку за рукав и капризно требовала купить ей мороженое: «Ну деда, ну пожалуйста!» Дедушка тогда вздохнул и, улыбаясь, достал из кармана мятые рубли... А вот она огрызалась на дедушку в школе, когда он пытался её вразумить: «Да отвали ты от меня! Не лезь не в своё дело! Ты мне никто, понял?!» Дедушка с грустью качал головой, но ничего не говорил. Она всегда была груба с ним, всегда огрызалась, всегда делала всё по-своему. Но в глубине души её пугал факт того, что из-за очередной выходки может его потерять. Однако дедуля никогда не обижался. Он прощал, с ворчанием, конечно. Но любил такой, какая она есть. И сейчас, в этот страшный момент, кучерявая поняла, как сильно его любит. Как он ей нужен. Это желание обнять его крепко-крепко, не отпускать, теснилось в груди, вырывая из неё рыдания... Ведь она понимает, что теперь это всего лишь несбыточная мечта. «Дедушка, прости меня...» – мысленно прошептала Сима, с трудом сплетая в молитве руки. – «Прости меня за всё. Я...» Она понимала, что ей нужно что-то сделать. Подать какой-то знак, чтобы её нашли. Чтобы кто-то узнал, что с ней произошло. Но как? С мешком на голове, с кляпом во рту, раненой ногой и с ускользающим сознанием, она была абсолютно беспомощна. Надежда таяла, как огонь спички на морозе, оставляя лишь пепел отчаяния... Вдруг, её пальцы наткнулись на что-то знакомое. Кольцо. Мамино кольцо, которое девочка всегда носила на среднем пальце правой руки. Кольцо, которое дедушка подарил её матери... Семейная реликвия. От родителя к ребёнку. Это была единственная вещь, которая осталась у неё от мамы. В голове шумело, перед глазами всё плыло. Казалось, ещё немного, и она совсем потеряет сознание. Но кольцо... Это был единственный проблеск, за который хотелось ухватиться. Она чувствовала его прохладу на пальце, его гладкий камень... И тут же, словно вспышка, перед глазами возникли воспоминания, обжигающе яркие, как огонь. Мама. Её рыжие, коротко стриженные кудри, такие же, как у Симы, всегда торчащие в разные стороны. Строгая. Холодная, как лёд. Улыбка — редкий гость на её лице, а объятия казались скорее формальностью, чем проявлением нежности. Бабурина помнила тот день, когда мать собрала её в их маленькой квартирке перед отъездом девочки в посёлок. Мама стояла у окна и закуривала сигарету. В комнате пахло её духами — терпкими, очень вонючими, но не перебивающими запах табака. Она всё молчала, мать. Её крупная, крепкая фигура, будто выточенная из камня, с непроницаемым, мрачным, железным лицом — вся она такая мощная и несокрушимая — вспоминаются как бы сквозь туман или прозрачное облако; из него отдалённо и неприветливо смотрели прямые серые глаза, такие же большие, как у дедушки. Тогда она, не поворачиваясь, процедила: «Ну что, Сима. Поедешь к деду. Я тут останусь, мне работать надо, а ты на дачу. Там останешься. Смотри, хоть до двоек не скатись, а то совсем стыдно будет». Ни тепла, ни ласки, ни малейшего намёка на беспокойство. Просто распоряжение. Тройки — и достаточно. Лишь бы не хуже. В тот момент Симе было так горько и обидно. Она, словно наивный ребёнок, ждала, что мама поедет вместе с ней. Верила, что они будут неразлучны... А мама собиралась остаться. Зарабатывать деньги. И тут, после этих слов, она сняла с пальца кольцо. С этим самым лунным камнем. Протянула его дочке. «На, держи. Это теперь твоё. Всегда будешь помнить меня, а если что, начистишь рожи говнюкам, которые про тебя хоть что вякнут.» В тот момент Сима почувствовала лишь разочарование. Мама отдавала кольцо как вещь, а не как проявление любви. Так казалось девочке. Но мать протянула руки, чтобы обнять дочку, что делала крайне редко. А рыжая лишь отвернулась. Развернулась и ушла. И сейчас... Сейчас, лёжа здесь, в этом ледяном аду, Серафима сожалела о том дне больше всего на свете. Совершила ужасную ошибку. Отвернулась. Не обняла. Не сказала, как сильно любит. И теперь... Теперь она, возможно, никогда больше не увидит свою мать. Стараясь не потерять сознание, Сима с трудом сняла кольцо с пальца. Собрала последние силы и резко выбросила его в сторону. Она надеялась, что кто-нибудь найдёт его в снегу и поймёт, что здесь что-то произошло. Что она оставила этот знак, как последнюю надежду на спасение. Хоть бы не пошёл снегопад... Тогда эта жертва всем, что осталось от родного человека, будет бессмысленной. «Найдите меня... Пожалуйста...» – это была последняя мысль, прежде чем тьма поглотила её сознание. Она очнулась в полном мраке, осознавая, что времени прошло немало. На ней уже не было мешка. Он был на полу, рядом. «Сколько я здесь уже лежу?» Деревянное помещение. Снаружи, за единственным маленьким окном, прорезавшим полумрак, уже давно опустилась ночная тьма. Комната была низкой, сбитой из досок, пыльной, холодной, а её зрение долго привыкало к отсутствию света. Как будто большая, скрипучая деревянная коробка, с одной дверью, да окошком. Пол очень холодный. Еë уличная одежда вместе с ушанкой куда-то делась. Ботинки — тоже. Но первое, что она ощутила, была ужасающая боль в ноге, словно там ещё работал механизм капкана, впиваясь и сжимая, причиняя невыносимые муки. Тьма давила на Симу со всех сторон, погребая заживо. В голове царил хаос: «Всё... Это, наверное, конечная остановка...» – она пыталась вдохнуть полной грудью, но чувствовала только запах пыли, старого дерева и... Страха. Её страха, пропитавшего каждый уголок этой проклятой коробки. И вроде бы, так долга — коровья жизнь, с глазами волка, но кто же знал, что финал будет таким..? Затем, почувствовав ограниченность движений, она поняла, что полностью находилась в стискивающих узлах. Её руки были связаны за спиной, привязаны к чему-то тяжёлому, а ноги прочно зафиксированы верёвками. Бабурина не могла пошевелиться, лишь судорожно хватать ртом воздух, чувствуя, как верёвки врезаются в кожу. Лицо заливал пот. И вдруг... Её взгляд упал на грудь. Боль, страх, отчаяние — всё померкло перед волной отвращения. Верёвки, туго обмотанные вокруг груди, казались насмешкой над её девичьим телом. Вот же извращенец, обе сиськи этими жгутами обтянул... Глаза, затянутые пеленой, постепенно, мучительно медленно адаптировались к густой, обволакивающей темноте. Каждый луч, пробивающийся сквозь невидимые щели, казался предательским, вырисовывая в этом жутком полумраке очертания комнаты, от которых кровь стыла в жилах. Деревянные доски, потрескавшиеся и источенные временем, скрипели под каждым движением, напоминая кости скелета, скрепляющие этот склеп, эту могилу, в которую она угодила. Холод проникал сквозь тонкую ткань рубашки, сковывая движения, но настоящая тюрьма была не из дерева и сырости, а из липкого, животного ужаса, парализовавшего её волю. Вонь, казалось, просочилась в каждую клетку её тела, отравляя разум. Запах плесени и сырой земли проникал в лёгкие, заполняя их удушливым, липким ужасом. И... Они. В глубине комнаты, вдоль стены, в самом сердце мрака, что-то блеснуло. Не просто блеснуло, а зловеще отсветило хищным глазом, притаившимся в засаде. Лезвие пилы, оскаленное, хищное, готовое в любой момент сорваться с места и превратить её плоть в фарш. Рядом — молотки, заточенные на кромсание черепных коробок. Эта мысль ледяной иглой пронзила мозг, вызывая судорожный вздох, застрявший где-то в горле. Два топора. Тяжëлые, с длинными топорищами, лезвия которых поблёскивали в полумраке, ухмылялись. Инструменты смерти, готовые обрушиться на неё в любую секунду. А рядом... Лом. Не просто лом, а искривлённый, ржавый, словно костлявая рука смерти, протянутая из этой кромешной тьмы, чтобы схватить её и утащить в преисподнюю. Под этой жуткой экспозицией, под этими орудиями пыток и смерти, виднелся стол. Заваленный металлическим хламом, цепями, какими-то непонятными инструментами, которые в этой зловещей обстановке превращались в железный хаос. «Нет... Нет... Нет!» – кричало её сознание, вопило в отчаянии, но крик оставался беззвучным, пойманным в ловушку между стиснутыми зубами, запертым кляпом, который казался ей частью её собственного тела. Она изо всех сил сжала зубы, стараясь заглушить нарастающую панику, но страх был сильнее. Он разрывал её изнутри, терзал душу, превращая Симу в дрожащий комок оголëнных нервов. Тьма давила на глаза. Она изо всех сил зажмурилась, пытаясь уйти от этого ужаса, который с каждой секундой становился всё более реальным. Каждый рывок, каждая попытка высвободиться лишь усиливали мучения, вызывая новый спазм, новую волну отчаяния. Верёвки, туго обхватывавшие запястья и лодыжки, впивались в кожу, оставляя красные, саднящие следы. «Ну же, проснись! Проснись же наконец, сука!» – бешено стучало в голове, заглушая здравый смысл, наполняя сердце яростью. Она старалась зацепиться за мысль, что это всё — чудовищный, изматывающий, кошмарный сон. Сейчас она откроет глаза, и всё исчезнет. Она увидит знакомую комнату, свою уютную кровать, укрытую тёплым зимним одеялом. На кухне будет хлопотать дедушка, напевая любимую, такую родную мелодию, а в печке будут потрескивать дрова, наполняя дом уютом и теплом, отгоняя прочь зимнюю стужу. Рыжая почувствует запах свежеиспечëнного хлеба, сладкий аромат чая с травами, который дедушка всегда заваривал ей утром. Эти картины были спасательным кругом в бушующем море из темноты. Она мысленно прокручивала их снова и снова, как заезженную пластинку, пытаясь убедить себя, что это правда. Но с каждой секундой эти образы становились всё бледнее, призрачнее, а реальность, наоборот, давила на неё всё сильнее. «Проснись, Сима! Проснись, умоляю тебя!» – молила она, захлебываясь отчаянием, чувствуя, как слëзы душат, как ком подступает к горлу, не давая дышать. Именно тогда, когда казалось, что надежда почти угасла, что сознание вот-вот покинет её, из глубины отчаяния вырвался новый, более сильный импульс. Это была не мысль, а инстинкт. Она дёрнулась снова, ещё более отчаянно, чем в прошлый раз. Её тело, скованное верёвками, напряглось в попытке вырваться. Но тьма не отступала. Она лишь сгущалась, становилась плотнее, осязаемее. Боль в ноге усиливалась, пульсировала, напоминая о её беспомощности. Верёвки врезались в тело, пережимая конечности, лишая их чувствительности. А страх... Страх, словно змея, обвивался вокруг горла, перекрывая доступ к кислороду, заставляя задыхаться от ужаса и бессилия. Сима почувствовала, как мутнеет сознание, как стираются границы между реальностью и кошмаром, как она вот-вот утонет в этой пучине безумия. Паника нарастала, превращаясь в неконтролируемую истерику, готовую вырваться наружу. Её губы дрожали, но она не издавала ни звука. Лишь чувствовала, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Она была в ловушке — ловушке собственных мыслей. Но даже в этот момент, на грани полного отчаяния, в её груди бился крошечный, но упрямый огонёк сопротивления. И вдруг... Скрип. Медленный, тягучий, пробирающий до костей. Скрип дерева под тяжестью шагов. Кто-то поднимался по лестнице. Деревянные ступени стонали под весом приближающегося изверга. Сердце бешено заколотилось, замирая в предчувствии неизбежного. Скрип двери. Морозный воздух ворвался в комнату, обжигая лицо. Шаги. Тяжëлые, уверенные. Он. В дверном проёме возникла тёмная фигура. Капюшон скрывал лицо, оставляя в тени лишь полосу подбородка. В руке — верёвка. Простая, грубая верёвка. Но не только она. В другой руке, словно насмешка над незыблемой темнотой — яркий, слепящий фонарь. Луч фонаря прошёлся по стене и ударил прямо в лицо Симе. Она отшатнулась, зажмурив глаза, пытаясь укрыться от слишком режущего глаза света. Он молча топнул ногами, стряхивая с ботинок налипший снег. «Нет... Это не может быть правдой... Проснись!» – кричало её сознание, но кляп заглушал любые звуки. Слёзы безудержно катились по щекам. В полумраке всё ещё зловеще поблёскивало лезвие пилы, молотки, топоры, лом... Каждая деталь обстановки — как предзнаменование пыток, как анонс её мучительной смерти. А вот и он, стоящий у двери — палач, посланный из глубин преисподней. Его лицо возникло из мрака, как кошмар, обретший плоть. «Почему это не может быть просто плохим сном?!.. Блять! Почему... Ну почему...» – пронеслось в голове в последний раз, и Сима замерла, готовая встретить свой кошмар лицом к лицу. Мужчина медленно двинулся вперёд, ступая по старым дощатым половицам, которые жалобно скрипели под его тяжëлыми шагами. Топ... Топ... Топ... Каждый звук усиливался многократно, как эхо в пустом колодце, вызывая у Симы острую боль в сердце. С каждым его шагом страх в её душе разгорался всё сильнее, распространяясь лесным пожаром, обжигающим рану на ноге. Фонарь, который он держал в руке, отбрасывал жуткие тени на стены, превращая и без того кошмарную комнату в декорации ада. Луч света выхватывал из темноты неровные углы, ржавые инструменты, тëмные пятна на полу, напоминающие кровь. В этом свете всё казалось нереальным. Страх усилился, когда мужчина подошёл ближе. Его лицо было скрыто тенью, лишь глаза, яркие и пронзительные, смотрели на Симу с холодной жестокостью. Она почувствовала, как внутри неё нарастает паника, словно волна, готовая захлестнуть разум. Бабурина попыталась закричать, но голос отказывался повиноваться, снова застревая в горле. Мужчина остановился, его фигура казалась огромным монолитом. В этом взгляде читалась угроза, сила, которой невозможно было противостоять. Сима поняла, что теперь её жизнь зависит от его решений, от его прихоти. И это осознание вызвало в ней новый приступ ужаса, заставляющий сердце биться всё быстрее и быстрее. И вот он уже совсем рядом. Она увидела его лицо. Вернее то, что от него осталось. Под капюшоном, в свете фонаря, блестела безумная улыбка. Он выключил фонарик, и в темноте противно зияли искривлённые губы в маньячном оскале. Она — следующая. Он развернулся и прошёл мимо, оставил верёвку на столе, доставая из квадратной сумки, висевшей у него на поясе, небольшой, но зловещий Полароид. «Сука... Ебучий извращенец! Снимать связанную, беспомощную девчонку. Урод. Что он потом будет делать с этими снимками?!» — ярость вскипала в груди Бабуриной, заглушая страх. Нет, она не позволит ему сломить себя! Не даст ему потешить свою больную фантазию! Ноги затекли, каждая мышца ныла от боли и напряжения. Верёвки врезались в кожу, оставляя на ней красные полосы. Во рту пересохло, а голова раскалывалась от напряжения. Но Сима не собиралась сдаваться. Она стиснула зубы, стараясь сдержать рыдание. Даже в такой ситуации, в глубине души теплилась крошечная надежда. Надежда на то, что кто-нибудь её услышит. Что кто-нибудь придёт ей на помощь. Её взгляд метался по комнате в поисках хоть какой-нибудь возможности сбежать. Но комната была пуста. Только он и она. И безумный блеск в его глазах. «Чтоб тебя черти в аду сожрали, скотина!» – мысленно кричала она, глядя, как маньяк настраивает фотоаппарат. Наведёт фокус... Щëлкнет... И всё, ещё один снимок в его коллекции, ещё одна сломанная судьба. Сима в порыве ярости начала рычать ещё громче, из её горла вырывались нечленораздельные звуки протеста и отчаяния. Мужчина, ухмыляясь, склонил голову набок, прислушиваясь к её мучениям. Ему явно нравился её страх. Наконец он наклонился и резко вытащил кляп у неё изо рта. От кляпа тянулась тоненькая ниточка слюны. Сима закашлялась, отчаянно пытаясь набрать воздух в лёгкие. Несмотря на многократные поражения, её сердце всё ещё горело жарким пламенем, готовым вспыхнуть в любой момент. Пусть тело изранено, пусть судьба столько раз ломала, но дух её живёт. Так воспользуйся же голосом! — Ну и чë ты смотришь, тварь!? Нравится, да?! – захлëбываясь слезами, она заорала. Голос сорвался на хрип, словно из неё вырывали душу. – Хуило ты, а не мужик! Думаешь, я сейчас разревусь и начну ползать на коленях?! Хрен тебе! Она неотрывно смотрела на мужчину, а он смотрел на неё в ответ. — Сука! Да мне уже нечего терять! Дедушка с мамой поплачут и забудут. Я для них всегда была обузой. Ну что ты молчишь, говори! Давай, чë ждёшь?! Забей меня нахуй, забей, как корову на убой, как ты сделал с другими! Где они сейчас, а?!.. Ну не молчи, выродок! Мргх... Слёзы градом катились по её щекам, смешиваясь с отчаянием и воспоминаниями. — «Женской дружбы не существует»... А я всегда смотрела на своих подруг с восторгом. С ними и в говно, и в малину, и в ментовку из-за них попадала, но понимала, что они были моей семьёй, всем, что у меня было! Я за них любую глотку перегрызла бы! Ведь они были моей опорой... А сейчас... Сейчас... Она снова рыдающе закашлялась, пытаясь отдышаться. — Да, мне больно, да, мне страшно, пиздец как! Но я не буду сидеть здесь, как овца на заклании! Понял, ублюдок?! Чтоб тебя, сука, менты нашли и отпиздили до смерти! Чтоб ты сдох в муках, гнида! В этот момент яркая вспышка ослепила Симу, осветив её лицо резким, слепящим светом. — Нет! – закричала она, отворачивая голову и пытаясь спрятать лицо. Но её грудь, обтянутая верёвками, предательски оставалась открытой для объектива. Мужчина, невозмутимо ухмыляясь, вынул из фотокамеры квадратный белый листочек, на поверхности которого постепенно проступали очертания изображения. Рассматривал её с любопытством, будто изучал предмет коллекции. Его взгляд был холодным и отстранённым, точно он фиксировал не живую девушку, а музейный экспонат. Закончив рассматривать снимок, он облизнулся, небрежно бросив его на стол, словно вещь, уже выполнившую свою миссию. — М-мудак!! – завыла Сима и зарыдала ещё сильнее. Её трясло. – Ч-честно говоря, я всегда чувствовала себя... Отвратительной. Хах, может, это и к лучшему... Фотографируй, чë уж там... Уже как-то... Всё равно. Никто никогда во мне не нуждался. Никто не просил остаться, никогда. Все принимали меня только потому, что я могла затеять драку или на кого-нибудь наорать... Чтоб потом другие поржали... Все думали, что я сильная. Но на самом деле... – она вдруг тихо, панически захихикала, сквозь слёзы. Внутри неё зияла пустота, будто выкачали всю жизненную энергию, оставив лишь оболочку. Она никогда не чувствовала себя счастливой, любимой, желанной, среди сверстников. Была лишь маскировкой, фасадом, за которым скрывалась ущербная, несчастная девочка. Никогда не получала одобрения, признания, принятия. Всё, что она делала, было направлено на привлечение внимания, попытку заполнить пустоту внутри. Вновь вспышка. — Не буду мозолить никому глаза своей уродливой рожей... Не буду думать, что выгляжу как-то не так... Я это заслужила. Она сидела, сутулясь, словно старалась занять как можно меньше пространства. Слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на воспалённой коже. Прыщи маленькими кратерами покрывали лицо, создавая иллюзию рельефа. Тело, большое и неуклюжее, казалось ей нескладным и лишним. Кудрявые волосы торчали в разные стороны, придавая облику ещё большее сходство с чем-то мерзким. — Тупая, гадкая, жирная, толстая корова. – продолжала она, жалобно всхлипывая. – Мерзкий характер, который никому не сдался... Противное уёбище. Тоня была права... Каждое отражение в зеркале казалось ей очередным доказательством собственной неполноценности. Каждый взгляд, брошенный на неё тогда, возле опушки, словно ножом резал по душе. Опять вспышка. Камера зафиксировала её слёзы, её отчаяние, её боль. Кажется, мужчина находился в состоянии эйфории, слушая Бабурину. — А знаешь, я всегда мечтала исчезнуть и не быть проблемой для других. Из-за меня одни неприятности, я всегда всё порчу... Я — паразит, ебучая пиявка... Я отравляю мир одним своим существованием... Мужчина снова щёлкнул затвором фотоаппарата. Это был последний снимок, он отложил полароид на стол. Этот гад, сохраняя зловещую улыбку, подошёл к ней, медленно опустился на четвереньки, и его лицо приблизилось к лицу Серафимы. Она инстинктивно отшатнулась, упираясь затылком в холодную шершавую стену, словно пытаясь физически отдалиться от угрожающего присутствия. Его взгляд, скользкий и похотливый, как слизняк, ползущий по коже, буравил её. Он облизнул пересохшие губы, и в этот момент Симе показалось, что её сейчас стошнит. Он медленно протянул руку к её лицу. Она зажмурилась, ожидая прикосновения, чувствуя, как внутри нарастает паника и отвращение. — Только попробуй! – прошипела Сима, открывая глаза, скалясь, и злобно глядя на мужчину. И в тот же миг она попыталась вцепиться зубами в его руку. Её взгляд был полон ненависти и презрения, точно пламя, готовое опалить любого, кто подойдёт слишком близко. Мужчина отдёрнул руку, погрозив указательным пальцем, как бы говоря: «Ай-яй-яй. Так нельзя. Плохая девочка». Зоркие, хищные глаза, в которых обычно мелькали лишь отблески жестокости, вдруг остановились на её лице. Там, на пухлой, румяной от страха щёчке, застыла одинокая, скупо выступившая, ещё тёплая слеза. Она блестела в тусклом свете, как крошечная, хрупкая бусинка. Девочка чувствовала, как капля скользила по её коже, оставляя после себя липкий, мерзкий след. Лицо маньяка изменилось. В нём появилось новое, странное, жуткое выражение — нечто среднее между любопытством и извращённым наслаждением. Не сочувствие, не жалость — лишь садистский интерес к её страданиям. Он не собирался её утешать. Он собирался насладиться ею. В этих глазах, как в мутном омуте, утонуло всякое подобие человечности. Теперь в них горел лишь один-единственный огонь — желание обладать, сломать, подчинить. Медленно, мучительно медленно он подался вперёд, сокращая дистанцию, наполняя пространство своим дыханием. Серые глаза расширились от ужаса, но она была слишком парализована страхом, чтобы пошевелиться. Бабурина пыталась кричать, но горло свело судорогой, из-за чего вырвался лишь слабый, сдавленный стон. Сима тут же закрыла глаза, пытаясь отстраниться от этой мерзости, укрыться в темноте собственного сознания. Но это было невозможно. Она чувствовала, как его язык, грубый и шершавый, точно наждачная бумага, коснулся её щеки. Ощущала, как он скользил по её коже, смакуя солёную каплю. Это было не просто чувство брезгливости. Это было омерзение на клеточном уровне, пробуждение чего-то первобытного, что кричало о необходимости отступить, убежать, уничтожить это. Она вздрогнула всем телом, непроизвольно пытаясь отстраниться, но верёвки, сжимавшие тело, держали её так крепко, что любое движение лишь усиливало беспомощность. Слеза, её собственная слеза, смешанная с его грязным языком, показалась ей ядом. Мир вокруг сузился до этого момента — до этого ужасного, интимного, насильственного прикосновения. Звуки исчезли, осталась лишь пульсирующая боль в висках и ощущение его склизкого языка на её коже. Этот контакт ощущался как такое осквернение, что из груди вырывались сдавленные слова: — Фу, блять! Отьебись от меня! Я не люблю, чтоб меня лизали! Ëбаный развратник! – прорычала она, пытаясь сглотнуть, но ощущение его языка на своём лице было таким сильным, что казалось, будто он царапал её изнутри. «Ты должна полюбить.» – словно выжженные клеймом, слова отразились в его зрачках, похотливая насмешка и угроза сплелись в единый мерзкий узор. Его глаза, в которых до сих пор плескалось возбуждение, теперь заблестели ещё сильнее. Он наблюдал за её реакцией, наслаждаясь каждой её дрожью, каждым непроизвольным движением. Этот момент, когда его язык коснулся её слезы, показался ему апофеозом её уязвимости, её полного подчинения. И тут он, не отрывая от неё взгляда, медленно потянулся к её груди. Сима закричала во всё горло: — Уёбок! Не трогай меня! И харкнула ему прямо в лицо. Прямо в его мерзкое, лоснящееся лицо. Пенка полупрозрачной слизью налипла на его щёку, и это стало последней каплей. Чердак у мужчины окончательно сорвало. Его лицо перекосилось от ярости, глаза налились кровью, мускулы шеи напряглись, словно канаты. Он резко взмахнул рукой, даже харчу с щеки не стёр, и будто захлопывая книгу, с невероятной силой влепил Симе пощёчину. Удар был мощным, резким, словно лопнувшая пружина. Голова Симы резко дëрнулась вбок, рыжие волосы взметнулись, точно вырванные ветром. В ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули яркие огни, а в голове зазвучал колокольный звон. Тело, казалось, отключилось от реальности, заблокированное в режиме защиты. Мужчина, тяжело дыша, глядел на неё, словно победитель, который одержал верх над слабым противником. «Не стоило этого делать. Плохая, плохая девочка.» – говорили его глаза. Он вытер плевок с лица не с яростью, а с каким-то ритуальным, брезгливым тщанием. Словно стирал не просто слизь, а осквернение. И в его глазах читалось не бешенство, а холодная, обдуманная решимость наказать «непослушную вещь». Каждое его движение было резким, отрывистым, полным ненависти. Он встал, подошёл к столу, взял лежавшую там верёвку, и начал быстро вязать её, формируя удавку. Его движения были уверенными, отработанными, словно он делал это не в первый раз. Сима похолодела. Она вдруг всё поняла. Этот взгляд, эти движения, эта удавка... Она поняла, что смерть — это то, что должно было произойти. Но не так... Не сейчас, когда ей всего тринадцать. Когда она ещё толком не жила, не любила, не знала, что такое истинное счастье. Она хотела стать кем-то, кем угодно, но не объектом насилия и убийства. Однако теперь девочка поняла, что выбора-то и нет. Её жизнь оборвётся здесь, в этом грязном и тёмном помещении, посреди леса. Она не сможет осуществить свои мечты, воплотить свои желания, стать тем, кем она хотела быть. Смерть была неминуема, и это осознание заставило её сердце сжаться в последний раз. Ей было страшно. Что будет, если она начнёт звать на помощь? Что если никто не отзовётся... Что если она... Никому-никому не нужна? Мужчина медленно потянул удавку вперёд, и лицо Симы оказалось прямо в петле. Её взгляд задрожал, глаза наполнились слезами ужаса. В них плескался такой первобытный, всепоглощающий страх, какого она никогда прежде не испытывала. Страх, лишающий воли к сопротивлению, сковывающий тело, парализующий разум. Неужели придётся отдать себя на растерзание клыкам? Внутри неё бушевала буря эмоций, и среди них ярче всего пылало одно чувство — отчаянное, животрепещущее желание жить. Никакие мысли не могли оформить это чувство, оно было примитивным, стихийным, словно природный инстинкт самосохранения. Сима не думала, не рассуждала, не строила планов — она просто хотела жить. Хотела дышать, чувствовать, двигаться, испытывать печаль и радость, видеть солнце и слышать смех. Жизнь, которая ещё недавно казалась ей бессмысленной и пустой, теперь была единственным, что имело значение. Она цеплялась за неё, словно утопающий за ветку, отчаянно и безрассудно. В её сердце билось одно-единственное желание — выжить, вопреки всему, вопреки страху, боли, отчаянию. И тут из глубины её существа вырвался крик. Не просто звук, а отчаянный, надрывный вой, полный боли, страха и непокорности. — Нет! Её хриплые, но сильные лёгкие вытолкнули воздух, наполненный невыносимой мукой. Голос дрогнул, но не сорвался. Она снова, с удвоенной силой, выкрикнула: — Нет! Глаза Симы, уже красные от ужаса, вдруг обрели новую фокусировку. В них вспыхнул огонь, который, казалось, должен был сжечь эту петлю, этот мир, жаждущий её поглотить. Она дёрнулась, инстинктивно пытаясь вырваться, оттолкнуть невидимую, но смертоносную силу. Её пальцы, ещё не парализованные страхом, судорожно сжались, пытаясь ухватиться за воздух, за что угодно, что могло бы дать ей хоть малейший шанс. Но мужчина, не взирая на это, накинул петлю ей на шею, и холод верёвки коснулся её кожи, словно ледяная змея обвила её горло. Всё произошло очень быстро. Он смотрел прямо ей в глаза. Резко дёрнул за оба конца верёвки, затягивая петлю. Сима сдавленно вскрикнула, но звук вышел приглушённым, словно ей заткнули рот. Паника переросла в животный ужас. «Нет! Я хочу жить!» – билась мысль в её голове, но тело отказывалось повиноваться. С каждым рывком мужчины, с каждой секундой, когда верёвка всё глубже врезалась в её плоть, Сима чувствовала, как жизнь ускользает от неё. «Я не умру здесь!» – пронеслось у неё в голове, когда она почувствовала, как из лёгких уходит последний глоток воздуха. Внезапный неистовый порыв охватил её. Она собрала все оставшиеся силы, всю свою ярость, всё своё желание жить. С нечеловеческой силой, не обращая внимания на боль в раненой ноге и онемевшие конечности, она резко дернулась в сторону маньяка. Её голова с глухим отвратительным звуком врезалась ему в лоб. Острая, пронзительная боль настигла голову Симы. Казалось, что её мозг раскололся на тысячи осколков. Во все стороны полетели искры, мир завертелся ещё быстрее, чем раньше, но теперь это была боль, а не угасание. Каждый удар пульса в висках отдавался такой силой, что она готова была закричать от неё, забыв обо всём остальном. Головная боль была ослепляющей, жгучей, всепоглощающей. Казалось, что её череп вот-вот треснет. Мир сузился до этой боли, до этого пульсирующего, оглушительного стука в голове. Маньяк отшатнулся, схватившись за лоб, и сдавленно застонал. Невидимая хватка на её шее ослабла. Сима, почувствовав это, зарыдала, отчаянно хватая ртом воздух. Каждый вдох был мучительным, прерывистым, но это был вдох. Она дышала. Новая волна боли пронзила её, когда она попыталась поднять голову, чтобы посмотреть на своего мучителя. Головная боль всё ещё не утихала, но теперь к ней примешивались чувство облегчения и ярость. Мужчина, вытирая лоб, усмехнулся. В его глазах, горевших в полумраке, появилось новое, жуткое возбуждение. Как будто это только подлило масло в огонь. Его взгляд, полный дикого, извращëнного удовольствия, скользнул по её дрожащему телу, по её израненной шее. Он видел непокорность, борьбу, и это лишь распаляло его. «Ах ты, девчонка...» – усмешливо шептали его глаза, в которых плескалось предвкушение. – «Ну ладно. Поиграем ещё.» Он не дал ей опомниться. Как дикий зверь, учуявший запах добычи, он снова метнулся к ней. Не подползая, а стремительно, хищно бросившись на неё, он не дал ей даже вдохнуть полной грудью. Грубая верёвка снова обвилась вокруг её шеи, ещё туже, чем в первый раз. Холод охватил её так же внезапно, но теперь она знала, что это такое. И этот ужас был ещё сильнее. Сима закричала. Её крик был приглушённым, но полным первобытной ярости и страха. Звук вырывался из её груди, пронзая сумрак леса и наполняя его отчаянием. — Н-нет! Кх... Нет! Отп... Отпусти! Она извивалась и дёргалась, отчаянно пытаясь вырваться из его смертельных объятий. Её раненая нога, о которой она на мгновение забыла, снова начала пульсировать от боли, но сейчас это чувство казалось ничтожным, по сравнению с удушьем, охватившим её. Связанные за спиной руки бессильно метались, пытаясь найти опору, хоть что-то, за что можно ухватиться. Она чувствовала, как пальцы маньяка впиваются в концы удавки, удерживая её, не давая возможности вывернуться. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, обжигало её кожу. В глазах горел тот же огонь, который она видела раньше, но теперь он был ярче, насыщеннее, подогреваемый её сопротивлением. «Не сдавайся! Дыши!» – эта мысль пронзила её сознание, парадоксальным образом придав ей сил. Она боролась не за то, чтобы вдохнуть, а за то, чтобы не дать ему победить. Она боролась за жизнь, за каждое мгновение, за каждую вспышку сознания. Она продолжала кричать, её голос становился всё более хриплым, но она не умолкала. Пыталась дрыгаться, толкаться... Виски запульсировали, голова закружилась, в глазах вспыхнули яркие искры, как звëзды перед концом света. Теперь нужно лишь считать в обратном порядке: десять, девять... Она попыталась вдохнуть, но воздух не проходил, словно кто-то закупорил кислород. Лёгкие горели, требуя его, иссыхаясь от недостатка воздуха. Попыталась снова закричать, но из горла вырвался лишь невнятный, сиплый стон, полный боли и отчаяния. Она хотела плакать, но все слёзы уже выплакала, осталась лишь сухая, обжигающая боль, заполнившая каждую клеточку её тела. Восемь. Перед глазами всё плыло, мир становился картиной, нарисованной водянистыми красками. Сима отчаянно пыталась ухватиться за ускользающий из-под ног мир. Она сжимала и разжимала связанные руки, царапая воздух, пытаясь найти хоть какую-то опору, хоть какую-то надежду на спасение. Но верёвка неумолимо затягивалась, сжимая горло, лишая её последнего шанса на спасение. Головная боль стала невыносимой, пульсирующим молотком, бьющим по вискам. Кровь хлынула в голову, заполняя мозг, вызывая ощущение, словно лицо вот-вот лопнет от давления. Но её сознание всё ещё цеплялось за жизнь, за реальность. Когда верёвка натянулась до предела, она почувствовала, как мужская рука, державшая два конца удавки, вдруг изменила хватку. Теперь оба конца были зажаты в одном кулаке, готовом к последнему, решающему рывку. А другая его рука... Сима почувствовала, как его свободная ладонь грубо упёрлась ей в грудь. Через тонкую ткань рубашки она ощутила всю тяжесть и силу его руки. По её телу пробежала волна отвращения, смешанная с животным ужасом. Он не останавливался. Его пальцы, тонкие и цепкие, впились в её тело. Не пытаясь проникнуть под одежду, он с невероятной, тупой силой принялся сжимать и мять её грудь, будто проверяя на прочность спелый фрукт. Верёвки, и без того туго впивающиеся в кожу, под его натиском вдавились ещё глубже, создавая невыносимое давление — снаружи и изнутри. Это было не любопытство, не похотливость — это было чистое надругательство, желание причинить максимальную боль и унижение. В этот момент что-то в ней окончательно перегорело. Его грязные пальцы, варварски сминающие её плоть, пробудили в ней не сопротивление, а слепую, всепоглощающую ярость. Ярость, поднимающуюся из самых глубин её существа, заглушающую страх и саму боль. Из её горла вырвалось нечто среднее между хрипом и рычанием загнанного зверя. Это был звук, полный первобытной злобы, звук, который она никогда раньше не издавала. Она забилась в истерике, пытаясь вывернуться, но верёвки и его хватка держали её в стальных тисках. Он снова сжал, с ещё большей силой, и в глазах Симы помутнело от новой волны боли. Это надругательство в сочетании с удушьем довело её до предела. Она завопила, что есть мочи. Этот крик был уже не стоном, а настоящим вызовом. В нём была вся её боль, всё её отчаяние и вся её ненависть. Она чувствовала, как её тело содрогается в конвульсиях, как напрягаются все мышцы, готовые взорваться изнутри. Собрала остатки сил, всю свою ненависть, всё своё желание жить. Если её будут душить, если её будут ломать, она умрёт, но умрёт с этим рёвом протеста на устах. Она перестала думать о боли, о верёвке, о головной боли. Осталось только это звериное рычание и единственное желание — вырваться, вырваться из этой грязи, из этих рук, из этой смерти. Семь. Ничего не произошло. Он просто лапал, глядя своими спокойными глазами прямо на неё. Постепенно они начали расплываться, терять очертания, превращаясь в размытые пятна. Ощущение паники, ужаса, невозможности дышать, возрастало с каждой секундой. — Г-гнх... Кх... Кх! Мужчина, казалось, почувствовал её состояние и начал затягивать верёвку ещё туже, его рука крепче сжимала узлы, и каждый поворот усиливал давление на шею, словно гигантские тиски. Глаза, горящие удовлетворением, были последним, что она запомнила. Шесть. В какой-то момент Сима перестала видеть что-либо, кроме красного тумана перед глазами. Тело начало неметь, конечности потеряли чувствительность, сердце билось так быстро, что казалось, оно вот-вот лопнет и разорвётся. Она почувствовала, как под ногами появляется что-то мокрое и липкое. Между ними начала просачиваться тёплая струйка, но она уже не осознавала происходящее, погружаясь в чёрную бездну. Ноги стали ватными, набитыми тряпками. Казалось, она куда-то проваливается, сквозь пол, сквозь землю, в бесконечную ледяную пропасть. Падала и падала, и этому падению не было конца. Когда рыжая летела вниз, она могла почувствовать себя настоящей. Была способна почувствовать себя той, кем она была, пока являлась ещё живым человеком, а не полумëртвым телом, которое было обречено на существование среди лесного бурелома. Очередной день уходил, а она до сих пор не могла смириться с тем, что всё давным-давно закончило своё существование... Внезапно всё вокруг озарилось ярким, преломляющимся светом. Тьма отступила, и Сима почувствовала себя так, как будто её вытащили из ледяной пропасти и окунули в тёплую, солнечную воду. Чувства обострились, мир вокруг наполнился красками и звуками, о которых она, казалось, уже успела забыть. Перед ней раскинулось лето, яркое, беззаботное, полное детского смеха и безграничного счастья. Солнечные лучи танцевали на зелёной траве, заставляя её искриться, словно изумруды. В воздухе витали летние ароматы, но сильнее всего ощущался пьянящий, дурманящий запах сирени. Белые, лиловые, фиолетовые кисти гроздьями свисали с кустов, наполняя воздух сладким, терпким запахом, от которого кружилась голова. Невесомые лепестки, оторвавшись от своих кистей, кружились в воздухе, как лёгкий снег, медленно опускаясь на землю, лаская щёки и волосы. Сладкий запах цветущих лип, аромат травы, душистый запах прогретой солнцем земли и лёгкий, едва уловимый запах дождя, который прошёл совсем недавно, освежил всё вокруг. Под панельками, выстроившимися в ряд, как солдаты, с весёлым чириканьем сновали воробьи, а в небе, рассекая воздух, кружились ласточки, выписывая замысловатые фигуры. Дома были серыми, изъеденными временем. Из маленьких трещин сочилась эта небрежность, но сегодня... Сегодня они казались Симе красивыми. Каждая панель, каждая эта серая бетонная коробка, каждый скол на штукатурке, — это всё стало до безумия красивым. В этом был свой шарм, своя история, записанная в трещинах и потёртостях. Пятиэтажки, похожие как близнецы, имели свои индивидуальные черты. В одной — всегда на первом этаже пахло свежей выпечкой, как из булочной, а в другой — вечно у подъезда на лавочке курили старушки. На балконах сохли тряпки, иногда выглядывали коты, лениво потягиваясь. Между домами — заросшие газоны, вместе с небольшими, дикими кустами. Детская площадка, с покосившейся горкой, да с ржавой качелью... И вот эти странные железные лесенки, торчащие невпопад: бог знает для чего они вообще. Запах жареной картошки из открытого настежь окна соседей, шум играющих детей — всё это сливалось в единую мелодию самого счастливого дня. Всё вокруг дышало жизнью, пело, искрилось. Она, маленькая, шла за руку со своим дедушкой. Ей было, наверное, лет пять, не больше. Дедушка был высоким, широкоплечим, с добрыми глазами, которые всегда светились от смеха. Его рыжие волосы уже тронула седина, но он казался ей самым сильным и самым красивым человеком на свете. — Вот-вот, внученька. – говорил дедушка, улыбаясь. – Скоро дойдём до дома, выпьем чая с малиновым вареньем... Сима кивнула, прижимаясь щекой к его ладони. — А ещё знаешь что? – продолжил дедушка, словно делясь с ней великой тайной. – Мамка твоя говорила, что испечёт пироги с яблоками. Такие румяные, такие душистые... Объедение! Вот увидишь, как только придём домой, сразу пирог на стол, чай горячий, и жизнь — малина... Он вздохнул, глядя куда-то вдаль. — Эх, жизнь... Какая она непростая штука... То солнышко светит, то дождик льёт. Но самое главное, Симушка... – он немного помолчал, словно подбирая нужные слова, чтобы приободрить внучку. – Главное, чтоб рядом были те, кто тебя любит. Чтоб был тот, кто руку подаст, когда споткнёшься. Чтоб было кому испечь пирог, когда загрустишь. Вот тогда и никакая обида не страшна. Помнишь, как Кристалинская пела: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!» Ха-хах... Вот это и есть самое важное. Он засмеялся, и Сима засмеялась вместе с ним, чувствуя, как тепло разливается у неё внутри. Она сразу вспомнила, как эту же песенку пел попугай Кеша, из мультика. Дедушка своей интонацией очень напомнил этого персонажа. — А ты всегда будешь рядом? – она спросила это, крепче беря его за руку. Дедушка остановился, присел на корточки и, взяв пухлое личико внучки в свои ладони, посмотрел ей прямо в глаза. — Пока я жив, Симушка. Пока я жив, я всегда буду рядом. Всегда. Его лицо было словно скульптура, высеченная временем: глубокие морщинки, словно следы прожитых лет, глаза — ясные, добрые, излучающие тепло и понимание. Седые волосы слегка растрепались, придавая ему вид мудрого старца из сказки. В его взгляде отражалась любовь, такая искренняя и чистая, что казалось, будто в нём хранится вся красота мира. Они болтали о чём-то смешном и важном, о чём Сима уже не могла вспомнить, но сейчас, в этот момент, она чувствовала тепло его голоса, ощущала лёгкое прикосновение его шершавой ладони. Дедушка что-то рассказывал, а она внимательно слушала, заглядывая ему в глаза, в которых отражалось небо. Он рассказывал о чём-то своём, важном, а она, смеясь, перебивала его, строя свои смешные детские предположения. — Дедушка, а почему солнышко такое жёлтое..? – спросила она, задрав голову к небу. Дедушка улыбнулся, погладил её по голове и, наклонившись, что-то тихо ей ответил. Они шли по утоптанной тропинке мимо цветущих клумб, мимо лавочек, на которых сидели старушки и перемывали косточки соседям. Маленькие ножки девочки заныли, и она начала капризничать. — Я устала... – захныкала Симушка, шмыгая носом. – Больше не могу идти... Дедуля остановился, снова присел на корточки и внимательно посмотрел ей в глаза. — Ну что ж, моя хорошая, раз ты устала, то сейчас мы что-нибудь придумаем. – он улыбнулся и лукаво подмигнул. – Как тебе идея прокатиться на дедушкиных плечах? Глаза Симы загорелись от восторга. Она захлопала в ладоши и радостно закричала: — Да! Хочу! Хочу! Дедушка легко подхватил её, посадив к себе на крепкие плечи. Сима, смеясь, обхватила его шею ручками, и они продолжили свой путь. С высоты ей открылся совершенно новый мир. Всё казалось таким огромным, таким интересным. Лавочки стали ниже, клумбы выше, а мир вокруг наполнился новыми, ещё более яркими красками. Она чувствовала себя королевой, парящей над землёй, а дедушка был её верным рыцарем, готовым исполнить любой её каприз. Они шли по улице, болтая, смеясь и наслаждаясь этим прекрасным летним днём. Сима чувствовала себя счастливой, защищённой, любимой... Пять. Картинка снова изменилась. Летний день с дедушкой растворился, и перед Симой возникла комната, залитая мягким светом телевизора. Ей было лет двенадцать. На экране разворачивались баталии — шёл мультсериал «Сейлор Мун», её любимый. Сима сидела на диване, поджав под себя ноги, и, затаив дыхание, следила за героинями. Они были такими... Другими. Красивыми, смелыми, уверенными в себе. Стройные ноги, кукольные лица, развевающиеся на ветру волосы — они казались воплощением того, чего ей никогда не достичь. Первая героиня, Сейлор Меркурий, была умной и расчётливой. Её короткие волосы, всегда уложенные в аккуратную причёску, и сине-голубое платье с подвесками, подчёркивающими её интеллект, восхищали Симу. Она мечтала быть такой же, но понимала, что это не про неё. Сейлор Марс была следующей. Огненно-красные волосы, горящие глаза, воинственный характер — она казалась воплощением энергии и силы. Сима завидовала её уверенности, её умению владеть собой и ситуацией. Но она знала, что никогда не сможет быть такой же решительной и смелой. Третья героиня, Сейлор Венера. Её роскошные светлые волосы, великолепная фигура и соблазнительные платья всегда заставляли Симу краснеть от зависти. Она была красива, популярна, любима, обожаема — всё то, чего Симе так не хватало в жизни. Последней была Усаги Цукино — её любимый персонаж. Усаги была наивна, проста, иногда глупа, но именно это делало её такой человечной и близкой. Она была символом доброты, сострадания и готовности помочь. Сима любила её за то, что она была такой настоящей, искренней. Она могла бы быть подругой, поддержкой — именно такой, какой Сима всегда мечтала быть. Она смотрела на них, и внутри у неё ворочалось что-то гадкое... Но вместе с тем было и счастье? Да, наверное, было и оно. Однако зависть и какая-то безысходность были больше этого чувства. Бабурина смотрела на своё отражение в тёмном стекле телевизора, в котором чётко вырисовывалась полноватая фигура и некрасивое лицо, усыпанное прыщами. Ей казалось, что между ней и этими прекрасными воительницами не просто пропасть, а целая Вселенная. Она смотрела «Сейлор Мун» не из-за веры в победу добра над злом. Рыжая прекрасно понимала, что мир устроен гораздо сложнее и несправедливее. Скорее, ей нравилась эта иллюзия силы и красоты, возможность хоть на время забыть о своей серой и неприглядной реальности. Это была её маленькая отдушина, её способ сбежать от самой себя, от своей никчёмности, незаметности, от постоянного чувства неполноценности. Яростная волна мыслей тут же захлестнула Симу, словно штормовое море, подталкивая к отчаянию. Она ненавидела себя за то, что была другой, не такой, как все. Как будто кто-то постоянно ей об этом напоминал. «Я слишком... Слишком неуклюжая, слишком...» – мелькала мысль за мыслью. – «Страшная, блин. Ну вот что ни сделаю, всё через жопу. Вечно спотыкаюсь, падаю. И морда, конечно, тоже так себе. Эти прыщи... Я никогда, вот никогда не смогу быть такой же, как они...» – пронеслось в рыжей голове. – «Стройные, изящные, как кипарис. А я... Ну, я просто... Жирная. Вот и всё. Всегда буду толстой, блять. Ничего с этим не поделаешь. Никогда не буду обладать их кожей, сияющими волосами, идеальными формами. Всегда буду уродливой, никто даже не посмотрит. Никто никогда не захочет со мной встречаться. Никто не полюбит меня, и это правда.» А может... Всё не так уж и плохо? Пока серия шла, она вдруг вспомнила, что несколько дней назад вроде бы похудела на один килограмм. И сейчас, сидя на диване, Серафима решила перепроверить результаты своей диеты. Поднявшись, она отправилась в ванную, где сбоку от стиралки покоились напольные весы, оперевшись о стенку. Ванная. Там-то ремонт не помешал бы, ведь одна из стен практически прогнила, но, Бабурина на это уже не обращала внимание, как и на запах затхлой сырости. Сгустившаяся во влажном воздухе ванной комнаты тишина давила на Симу, словно могильный камень. Несколько дней назад, голодая, изводя себя ограничениями, она увидела заветную цифру на весах — килограмм сброшенного веса. Этот крохотный успех, мизерный проблеск надежды в бездонном тоннеле её самобичевания, наполнил её эфемерным оптимизмом. Стоя босиком на платформе весов, она замерла, ожидая результата. Сейчас, охваченная паническим предчувствием, она стояла на весах, и ноги словно приросли к холодной поверхности платформы. Сердце колотилось в груди, будто бешеная птица, запертая в клетке из рёбер. Цифры на табло вспыхнули, словно осколки разбитого зеркала, отражая её ужас. Результат оказался ложным. Не минус, а плюс. Два проклятых килограмма. Мир вокруг Симы поплыл, закружился в вихре отчаяния. Это было не просто разочарование — это была катастрофа, коллапс всего того хрупкого мира, который она так старательно выстраивала вокруг своей изнурённой волей фигуры. Это был обвал надежды, похожий на крушение корабля в штормовом море. Представьте: вы боретесь за жизнь, черпая воду из трюма, а он... Он продолжает наполняться. Бесконечно, непреодолимо. Так и Сима: она боролась, мучила себя, преодолевала это чувство, что страх и беспокойство нужно чем-то заесть, лишала всего, а тело, бунтующее против такого, отвечало предательским приростом веса. Слёзы, сперва сдерживаемые, прорвались, как плотина, сломленная натиском стихии. Горькие, обжигающие, они смешивались с чувством бессилия, гневным рычанием, вырвавшимся из её груди: — Это что за... Хрень?! – прорычала она, изо всех сил стараясь удержать слёзы. Она рухнула на холодный кафель, обнимая колени, словно пытаясь защитить себя от всего мира, от собственного, предательского тела. Ярость бушевала внутри, сменяясь бездонной пустотой, отчаянием, вгрызающимся в душу, словно паразиты. Два зверя — злость и отчаяние — сражались внутри неё за право обладать её разумом и телом. Это была не просто борьба с лишним весом — это была война, беспощадная и бесконечно проигранная. В этой войне Сима была одна. Она уже не видела выхода, не видела ни единого лучика света в этом тёмном, пропитанном отчаянием тоннеле. Казалось, что этот кошмар никогда не закончится, что она будет вечно тонуть в этом океане своих неумолимых неудач и неудовлетворённости собой. Её мерзкое тело — враг, которого она никогда не сможет победить, а сила воли, когда-то казавшаяся непобедимой, теперь казалась лишь жалким оружием против несправедливой и безжалостной судьбы. Мысль о том, что это никогда не закончится, заставляла её сжиматься от ужаса, словно в ожидании нового, ещё более разрушительного удара. — Сука, сука, сука! – кричала она, возвращаясь обратно в гостинную. Очередной эпизод подходил к концу. Тут же почувствовала, как к горлу подступает ком. Что-то сжалось внутри пружиной. Она начала тихо плакать. Сначала это были просто слёзы, а потом они превратились в настоящую истерику. Её собственные мысли пригвоздили её к дивану. Зачем она такой родилась? Горечь разъедала её изнутри, подобно кислоте. Слёзы выступали на глазах, горячие и едкие, словно сок лимона. Каждый взгляд, брошенный на неё, казался ей критикой, насмешкой, приговором. Она смотрела на одноклассниц, и сердце сжималось от зависти и обиды. Они были совершенны, идеальны, тогда как она была изгнанницей, аутсайдером, обречённой на одиночество и непонимание. «Я не заслуживаю любви!» – шептала внутренняя боль. – «Я не достойна внимания, дружбы... Меня никто не полюбит, не примет, не захочет быть рядом!» Эти мысли накатывали волнами, подавляя волю, угнетая душу, доводя до слёз. Она застряла в своей несовершенной внешности, как в ловушке, из которой не было выхода. В памяти всплыли колкие слова одноклассниц. Не просто «толстая» или «уродливая». А что-то вроде: — Бабурина, ха-хах, а ты себя в зеркало-то видела..? Так можно людей пугать: ходишь, как чучело. И так много места занимаешь! — Да кто вообще на тебя посмотрит?.. Ты же как ходячая коровья отбивная, только и умеешь, что чавкать. — Боже, в кого ты такая страшная? Твоя мать хоть видела, кого она родила? Эти слова, точно раскалённые угли, жгли изнутри. Сима помнила каждый взгляд, каждый смешок, каждое унижение. Она помнила, как старалась спрятаться, стать незаметной, чтобы избежать этих мучительных моментов. Но это не помогало. Они всегда находили её. Её ненавидели, потому что она была не такой, как они. Внезапно её снова накрыла волна отчаяния. Она свернулась калачиком на диване, обхватив себя руками, и закричала. Это был крик души, полный боли, обиды, тоски. Крик о помощи, который никто не услышит. Дома никого не было. Никому не было до неё дела. Она была одна в этом огромном жестоком мире. Она кричала, кричала, кричала, пока не охрипла, пока не почувствовала, что больше не может. В голове гудело, в горле пересохло, глаза опухли от слёз. Она лежала на диване, как выжатый лимон, и ничего не хотела. Ей хотелось просто исчезнуть. Раствориться в темноте. Просто перестать существовать. Четыре. Запах хлорки из школьного туалета никак не мог заглушить горький привкус слëз, которые Сима уже научилась сдерживать. Но они снова это сделали. Сначала тихий ядовитый шëпот, затем — окружение. Одноклассницы. Три фурии, три стервы, три шавки, готовые перегрызть глотку. Они всегда ходили вместе, словно единый хищный организм. А Сима прижалась к стене, стараясь стать как можно меньше, незаметнее. Но это было бесполезно. Одна с ухмылкой схватила её за руку, а другая — за рюкзак. Поймали за воротник несоразмерно огромной рубашки, вжимая в стену. — Батюшки! Хах, у тебя ещё сил хватает топать, свинюшка? Дед много сëдня на лапу дал? Гони бабки, ссыкло. Или нам Таню позвать, чтоб она тя в туалете умыла? Женя. Одна из самых ярких личностей в шайке Шиляевой, лыбилась во все свои тридцать два зуба, то и дело встряхивая грузную девочку. — Чë молчишь..? Или те рот сегодня заклеили дедушкины харчи, как и уши? Совсем оглохла? Как унизительно. Бабурина повесила голову, а плечи и руки инстинктивно прижались к телу. Было видно, что запуганная Сима боялась Женю, до боли в животе. И как назло, весь этот поганый мир — против неё. — Нет, ничë я не оглохла. А ты, видно, попутала чего. Нету денег у меня, да и не торчу я тебе никакие бабки. Давать ничë не обязана. Так что, пусти. — Пха-ха-ха-хах!! Ты чë там бормочешь..? Не торчишь говоришь, хах. Кажется ты забыла одну важную истину. Такие. Как. Ты. Всегда. Должны. Она толкнула Симу на своих подруг, которые тут же ухватили её за портфель. Этот рюкзак, старый, потрёпанный друг, в котором Бабурина носила свой скромный обед. Они трясли его, как трясут взъерошенную куклу, и из него вылетела пластиковая коробочка с гречкой. — О, смотрите, чë это..? Диетический обед нашей Симы? – пропела одноклассница, подбрасывая коробочку вверх. – Гречка? Да ты поди на свинарнике живёшь, раз только этим и питаешься! Их смех, резкий и злобный, словно острые ножи, вонзился в неё. — Фу, какая гадость! – взвизгнула другая девочка, самая мелкая из троицы, швыряя коробочку с гречкой на грязный пол туалета. Гречка рассыпалась по полу с оглушительным стуком. – А ну съешь! Ну давай! Сделай нам праздник, блевани прямо здесь! Сима знала, что они хотят заставить её это сделать. Знала, что отказ лишь усилит их издевательства. Горло сжалось от тошноты и наступающих слëз. Тело дрожало не только от холода, но и от бессилия. Она попыталась отстраниться, но одноклассница вцепилась в её руку ещё крепче. — Да не ссы ты! – язвительно проорала девка. – Давай, жри свою гречку. А то, может, ты втихаря ото всех жрёшь как свинья, а потом не влезаешь в свои бабкины балахоны? А так, хотя бы отучим тебя, будешь от вида еды кривиться. — Да пусть не ест, это полезно для её фигуры. Хотя, о чём это я, у неё же её нет! – прокричала она, подталкивая Симу к рассыпанной гречке. Сима, словно прорвавшаяся плотина, вырвалась из их хватки. Визгливый смех, подпитанный ругательствами, ударил ей в уши, но она не обращала внимания. Единственной целью было выбраться из этого проклятого туалета, вдохнуть хоть глоток свежего воздуха, почувствовать себя человеком, а не свиньёй. Она бросилась прочь, спотыкаясь о собственные ноги, чуть не упала, но удержалась. В голове гудело. Слёзы застилали глаза, мешая видеть дорогу. Ей вслед летели обрывки фраз, но она не вслушивалась. Главное — бежать. Бежать от них, бежать от этого кошмара, бежать от самой себя. Их голоса, как стая голодных псов, преследовали её, повторяя одно слово, превращая его в насмешку, в проклятие, в клеймо. — Корова! – доносилось до неё всё громче и отчётливее. – Корова! Корова! Корова! Корова... Это слово, словно тяжёлый молот, било по голове, по сердцу, по всей её измученной душе. Бабурина сжимала кулаки, сдерживая рыдания. Было так стыдно, так больно, что она просто не могла ничего сделать. Это повторялось снова и снова. Каждый день — новые издевательства, новые унижения. Их слова и действия застревали в памяти, точно занозы, напоминая о беспомощности и одиночестве. Она помнит каждый осколок того раздробленного достоинства, каждую каплю горьких слёз. Бежать, бежать, бежать... Пока не кончатся силы. Пока не упадёт. Пока не умрёт. Три. Осенний холод пробирал до костей даже сквозь пальто. Сима с трудом заставляла себя идти. Каждый шаг давался с невероятным трудом, будто на ногах висели гири. Новая школа... Это звучало как приговор. Она изо всех сил старалась не думать о том, что ждёт её там. В животе неприятно кололо, руки тряслись. Не выдержит. Лучше сразу... Убежать? Но нельзя. Нужно. Ради дедушки, ради мамы, ради... Хоть чего-то. Она подошла к дверям школы. Вдох-выдох. Сделала ещё один шаг. Вошла. Первое, что попало под внимание — шум. Привычный шум. Обычно в школах всегда стоит гул голосов, топот ног, звонкие смешки. Даже в посёлке. Она побрела по коридору, стараясь держаться поближе к стене. Эх... Школьный коридор пах чем-то одновременно знакомым и чужим — старой краской, пылью и непонятным химическим запахом, который она никак не могла идентифицировать. Сердце колотилось, барабанная дробь в ушах заглушала все остальные звуки. Посёлок, новая школа... Новая жизнь, а чувство было, как будто она снова вернулась в тот кошмар, из которого так долго пыталась вырваться. Вспомнился холодный ветер, пронизывающий до костей, и Шиляева... Шиляева, с её насмешливой улыбкой и глазами, полными жестокости. Её слова, словно осколки стекла, впивались в память, раз за разом воспроизводя сцены унижения и боли. Найдя свой класс, она немного удивилась. Как будто все куда-то исчезли. На партах валялись брошенные сумки, раскрытые тетради, забытые учебники. Странно. Очень странно. Все на перемену ушли? Дверь была приоткрыта. Она вошла. Сима неуверенно прошла вдоль рядов. Девочка поискала взглядом свободное место. Ей хотелось спрятаться, забиться в самый угол, чтобы её никто не видел. Но, как назло, все парты, как ей казалось, были заняты сумками. Она остановилась у третьей парты во втором ряду. Без сумки. Без тетради. Без всего. Просто пустая парта. Место, которое ждало её. Сима подошла, тяжело вздохнула и села. Холодное дерево, шершавое такое. Ничего особенного. Но в этот момент она почувствовала... Облегчение? Да, именно так. Словно груз, который она несла на себе все эти дни, чуть-чуть ослаб. Она была здесь. Она сделала это. Пришла. Что будет дальше, она не знала. Но сейчас, сидя за этой пустой партой, она чувствовала себя немного... Спокойнее. Хоть чуть-чуть. Сима опустила взгляд на парту, уставившись в одну точку. Дерево казалось серым и безжизненным, как и она сама. В голове роились мысли, мучительно тягучие, как смола. Почему? За что? Неужели это никогда не закончится? Она вспоминала те взгляды, те слова, те грубые тычки и пинки. Вспоминала, как пряталась, как плакала, как ненавидела себя. Вспоминала, как мечтала о чём-то хорошем, светлом, но это хорошее всегда ускользало, растворялось в серой повседневности. А вдруг здесь будет так же? Вдруг всё повторится? Она не выдержит. Она просто... Не сможет. Эти мысли, тяжёлые, липкие, сжимали её горло, забирая воздух. Она видела всё в тумане, слышать почти ничего не могла. Мир вокруг растворился, оставив только пульсирующую боль в груди и холодный страх. Она не замечала шума в классе, не видела, как дети рассаживались за парты, как перемигивались и шептались, как шуршали страницами учебников. Всё это было далеко, на расстоянии миллионов световых лет. Она была наедине со своими демонами, с призраками прошлого, которые вцепились в неё мертвой хваткой. Не слышала шагов, смешков, обрывки фраз. И тут... Тихий кашель. Негромкий, но отчётливый. Словно кто-то деликатно привлекал к себе внимание. Сима вздрогнула, как от удара. Её взгляд, туманный и несфокусированный, медленно поднялся. Перед ней стоял высокий парень. Очень высокий. У него были пшеничные волосы, зачёсанные назад, но сзади торчал маленький хвостик, собранный в резинку с пластиковой клубникой. Глаза — зелёные, яркие, как весенняя трава, — смотрели на неё с явным недовольством, с лёгким прищуром. Брови были слегка нахмурены, губы сжаты в тонкой линии. Он стоял, скрестив руки на груди: фигура его казалась монументальной, давящей. Блин. Это же получается, что... Она заняла его место, или как..? Или тут было занято? А она такая пришла самодовольно, сев за парту без сумки. Молодец, Сима, только этого тебе не хватало. Нет дождаться учителя, чтобы она тебя посадила. Мысли бились, как птицы в клетке, запутываясь в лабиринте самообвинения. Так. Сосредоточься. Вдох, выдох. Открой рот и начни. — Ой, п-привет... Прости. Я наверное заняла твоë место..? – голос предательски дрожал, но она старалась держаться уверенно. – Садись пока сюда. Только прости. Я думала тут свободно. А тут совсем не свободно. Вот же тупая, да? И что-то внутри Симы перевернулось. В животе вдруг запорхали бабочки, лёгкие и беззаботные, как будто кто-то открыл форточку и впустил весну. Сима поднялась с места, говоря: — Хах... Как тебя зовут? — Константин. Смирнов Константин. Сима тихо засмеялась. В её смехе звучала лёгкая неловкость, но и что-то детское, искреннее. — Тебя имя рассмешило? – с лёгким раздражением спросил Костя, слегка хмурясь. – Не буду спрашивать, как тебя зовут. Рыжая... В обносках своей бабки. Должно быть ты... Бабурина. Последняя фраза ознаменовала начало войны. Сима почувствовала, как лёгкость и беззаботность моментально растворились, уступая место обиде и готовности ответить. Тихая передышка закончилась, и вражда между ними вспыхнула с невероятной силой. Сима редко обзывала Костю, их война велась мелкими, почти незаметными стычками. Ненависть к Косте перешла в навязчивую страсть, в жажду его внимания, пусть даже негативного. Но однажды что-то перевалило через край. Костя тогда сидел за партой, уткнувшись в тетрадь, когда Сима нависла над ним. — Ну чë, маменькин сынок, зубришь? Он поднял голову, и его взгляд упал на две большие, весьма округлившееся, на зависть всем одноклассницам... — Не приближайся! – грубо рявкнул Костя, отодвинувшись. – Прыщами заразишь. Чë пристала? Она видела, как его губы сжались, как его глаза с нескрываемым отвращением обошли её лицо. Из-за предпоследней парты послышался голос Иры: — А ты уже пятнами покрылся!.. Костя пробурчал, вскочил и вылетел из класса, оставив после себя шлейф шепотков и переглядываний. Сима осталась одна, её страх и паника усиливались, звуки шепота превращались в оглушительный гул. Этот детский, казалось бы, безвредный смех прозвучал для Симы как оглушительный взрыв бомбы. Это был смех над её болью, над её бессилием, над её стыдом. Смех, который раздался в ответ на Костин выход из класса, был холодным и жестоким, он пронзал её до самой души. Она помнила, как в прошлой школе сбежала с уроков, как забилась в угол пустого, незакрытого кабинета, прижимаясь к холодной стенке, словно ища в ней защиты от всего мира. Там, в темноте, она пыталась успокоиться, пыталась убедить себя, что всё в порядке, что это просто прыщи, что они пройдут. «Прыщами просто невозможно заразиться.» – лихорадочно вертелось в голове, словно мантра. – «Это не вирус. Для детей это нормально. Я всех старше. Месяц-другой и вот тогда смеяться с них буду уже я...» Но эти мысли утопают в большом желании убежать к себе за последнюю парту, забиться куда подальше. Там она будет в безопасности, недоступная для посторонних взглядов и комментариев. Но тут она услышала чей-то голос, зовущий её по фамилии, и сердце сжалось от страха. — Эй, Бабурина! Да не переживай ты, это совсем не заметно! Ну только если прищуриться, и закрыть один глаз... Снова хохот. Эти слова будто раскалённым железом обожгли её сознание. Паника нарастала, словно прибой, сметая все защитные барьеры. Серафима чувствовала, как внутри неё поднимается волна ярости и отчаяния. Она не могла смириться с тем, что её внешность становится поводом для насмешек и унижений. Не могла. И в какой-то момент она дала отпор. Сима в тот день стояла у широкого подоконника. За окном простирался серый ноябрьский день, похожие на пудру снежинки медленно кружились в воздухе, оседая на ветки озябших деревьев и крышу школьной веранды. Она стояла, всматриваясь, но мысли её были далеко — они кружились вокруг Кости. Костя... Он был прекрасен, невероятно притягателен. Взгляд его зелёных глаз будто гипнотизировал, пленял и уводил в неизвестность. Невесомая улыбка, лёгкая, одновременно с этим очень едкая, светилась властью и уверенностью. Иногда он смотрел на неё, и сердце Симы замирало, разбегаясь мелкими капельками адреналина по венам. Но она изо всех сил старалась отрицать очевидное, внушая себе, что Костя ей не нравится. «Нет.» – тихо и злостно повторяла она про себя. – «Он мне не нравится. Я его не люблю. Он обычный парень, ничем не примечательный...» Но слова не помогали. Образ Кости упорно лез в голову, вытесняя любые другие мысли. Сима чувствовала себя потерянной, запутавшейся в сетях собственных чувств. Она знала, что недостойна его, что он достоин лучшего, красивого, утончённого. Она — рыжая, рыхлая, неуклюжая, с кучей комплексов и недостатков, как мишень для насмешек. Бабурина здесь всего неделю, но уже чувствует себя так, словно она вовсе никуда и не переезжала. Всё как прежде. Её старенький рюкзак болтался на плече. Опуская голову вниз, она заметила в пухленьких руках своё кольцо. Простое, но очень особенное. Гладкий камень казался хрупким, как сама Сима. Она любовалась им, проводя пальцем по гладкой поверхности, вспоминая маму. «Мне не дано быть счастливой...» Она думала об этом, борясь с чувством глубокой внутренней боли. Похоже, это проклятие семьи Бабуриных. Но мысль о том, что Костя никогда не выберет её, болью отзывалась в сердце. Сима понимала, что это лишь фантазии, попытка компенсировать собственную несостоятельность, отсутствие личной жизни. Она избегала мальчиков, даже в открытую презирала и привыкла быть одна, но Костя разрушил её систему самозащиты. Его присутствие, его взгляд, его слова будоражили её воображение, вынуждая признать, что она влюблена. Она мотнула головой. «Да нет.» – снова и снова повторяла она. – «Я... Просто... Просто отвлекаюсь. Надо думать о других вещах. А то я здесь стою и, блять, размазываю сопли по подоконнику!» Её размышления прервались резким запахом сигарет. Группа старшеклассников, во главе с высоким, худым парнем, заприметили её, переглянулись и подошли впритык. — О, кто это тут у нас! – протянул парень, издевательски улыбаясь. – Эй, тëлка! Его подручные захихикали. Один из них, с пронзительным голосом прокричал: — Эу, жирная, чë молчишь? Мы к тебе обращаемся, чума бубонная. — Ай! – Симу толкнули, и кольцо вылетело из её руки, полетело вверх и было нагло схвачено рукой матёрого старшеклассника. Насмешливая ухмылка, словно плевок, скользнула по его лицу, когда он взглянул на добычу. — Ну-ка, чё эт у тебя? – раздался гнусавый голос. Сима почувствовала, как внутри неё поднимается цунами ярости. Давление нарастало, пульс колотился в висках. Губы задрожали, но, решительно сжав зубы, она прорычала: — Верни кольцо, еблан! – она потребовала, стараясь не подавать виду, что вот-вот расплачется. – Это моё! Старшеклассники, ухмыляясь, окружили её полукругом. — А чё она сделает? – спросил один из парней, подначивая на гогот остальных. – Она же жиром прилипла к подоконнику! — Думаешь, что сможешь отобрать его у нас? – издевательски хихикнул другой. – Может, выкупишь? Её глаза вспыхнули от обиды и возмущения, как спички, чиркнутые о коробок. Ярость охватила всё её существо. — Верните кольцо! – начала она, но её голос пресёкся от ярости. Парни громко захохотали, переглядываясь между собой. Они стали перекидывать кольцо друг другу, постепенно отдаляясь от девушки. Сердце Симы бешено заколотилось, кровь шумела в ушах, пульсируя в каждом нерве. Воздух вокруг словно сгустился, наполнившись электричеством. Настало мгновение истины. Почувствовав мощный прилив адреналина, она сорвалась с места, как разъярённая фурия, и стремительно побежала навстречу одному из парней. — Да я тебя, сука... – она не успела закончить фразу, её перебили. — Чё ты мне сделаешь, толстая? Тот, поймав кольцо, остановился, готовый отпрыгнуть назад, уверенный в своей безнаказанности. Но Сима оказалась быстрее, чем он ожидал. В следующую секунду она обрушила на него всю свою силу, вложив в удар кулаком всю накопившуюся злость и обиду, все унижения и страхи. Удар пришёлся точно в цель — прямо в переносицу обидчика. — А-А-А-А-А-АЙ! С-с-с-с-с... А-а-а-а-а! – взвыл он, сотрясая воздух своим звериным криком. Кровь хлынула из его носа, заливая пол. Хруст сломанной кости прозвучал в оглушительной тишине как гимн победы. Сима даже сначала не почувствовала боли от удара. Ошеломлённый парень схватился за окровавленный нос и, потеряв равновесие, рухнул на пол как подкошенный. Кольцо всё ещё покоилось в его кулаке. Точно по волшебству, вокруг мгновенно собралась толпа зевак. Звонкий смех, перешёптывания, удивлённые возгласы. Кто-то откровенно ржал, кто-то прятал улыбки. В первых рядах Сима узнала Иру и Рамину, которые что-то шептали друг другу, но не сводили глаз с происходящего. Видимо, даже хулиганки не могли пропустить такое зрелище. Не давая остальным опомниться, Бабурина бросилась к упавшему. — Да я тебе сейчас кадык вырву, тварь! – рычала она, хватая парня за воротник. – Я тебя достану даже на Новодевичьем, понял?! Двое других старшеклассников, очнувшись от шока, попытались оттащить разъяренную Симу от поверженного врага. — Эй, ты что творишь?! Слезай с него! Но Сима вырывалась, как дикая кошка, ощетинилась, царапаясь, дрыгаясь. Один из задир в суматохе бросил кольцо в коридор. — Суки, я вас всех порву! – визжала она, пытаясь дотянуться до обидчика. Старшеклассник, лежавший на полу, вдруг извернулся, схватил Симу за волосы и потащил вверх, от себя. Сима взвыла от боли, но продолжала трепыхаться. Ира и Рамина, видя, что дело принимает серьёзный оборот, попытались разнять дерущихся. Но неудачно. Ира получила по лицу, когда в отчаянной попытке вырваться, старшеклассник замахнулся рукой и случайно ударил Будаеву. Девочка отшатнулась, схватившись за щеку. В этот момент в коридоре раздался звонкий голос: — Что здесь происходит?!.. Бабурина, немедленно прекрати! В коридоре появилась Лилия Павловна, вместе с Костей, с бледным от ужаса лицом. Она быстро оценила ситуацию и решительно направилась к дерущимся. — Прекратите этот балаган! – властно крикнула она, пытаясь разнять дерущихся. – Бабурина, в кабинет директора! Сейчас же! И вот, Сима, расстроенная, сидела перед кабинетом директора. Внезапно появились Рамина и Бяша. Девочка сунула Бабуриной в руку кольцо. Рыжая понуро взглянула на девочек: — Чего вы тут делаете? С начала сами измывались, а теперь ещё и это... Тебе, Ира, вообще не нужно было лезть. Сама пострадала, дура. Будаева усмехнулась. — Это ты так «спасибо» говоришь, на? Сима вздохнула. — Мф... Рамина спрятала руки в карманы, присоединяясь к разговору. — А ты вообще не пальцем деланная, Бабурина. Мы-то думали, ты терпила. А ты вон как старшака на кулак намотала! — Внатуре! Пятифанова продолжила мысль: — Хах... Ну, между прочим, ты сильно палишься, когда за такое маленькое колечко чуть ли не глотки рвать готова. Настолько что-ли дорогое? — Ну, да. — С бриллиантом?.. — Нет... — С рубином? — Да нет! Оно... Мамино. И тут всё померкло. Внезапно. Будто кто-то выключил свет. А потом Симу окутал ослепительный, невыносимо яркий белый свет. Она зажмурилась, прикрывая глаза руками, но это не помогло. Свет проникал сквозь веки, прожигая всë вокруг. Рамина и Ира... Они исчезли. Школьный коридор, дверь директора, кольцо в ладони, всё пропало. Просто растворилось в этом ослепительном сиянии, как дым. Осталась одна. В белой пустоте. В белом нигде. Не было ни земли, ни неба, ни стен, ни потолка. Только белый свет, заполняющий всё пространство. «Где я? Что происходит?» В голове был хаос. Страх сковал, парализовал. И вдруг... Бабурина услышала голос. Знакомый голос. — Сима... – тихо и виновато прошептала Рамина. – Прости нас, пожалуйста... Я вспылила. Не надо было так... Давай начнём всё сначала? Сердце забилось быстрее. — Да! – воскликнула девочка, не раздумывая ни секунды. И снова тишина. А потом... Другой голос. Голос Иры. — Сима, ты такую уматную газировку мутишь! – засмеялась Ира. – А меня научишь? Рыжая улыбнулась сквозь слëзы. — Да! Опять тишина. А потом... Голос Рамины, полный нежности и тепла. — Слушай, Сима... – проговорила Рамина. – Мы тут на ночёвку собрались... Фильмы смотреть, страшилки рассказывать... Ты с нами? Слезы радости потекли по щекам. — Да! – закричала изо всех сил. Она побежала. Кудрявые рыжие волосы вихрились, словно языки пламени, обтекая лицо. Слёзы текли по щекам, превращаясь в мелкие жемчужины на коже. Ноги топали, эхо шагов звучало в пустоте. Симе казалось, что она должна успеть, должна добраться до девочек, пока не поздно. И снова голоса. Теперь оба. Рамины и Иры. Вместе. — Сима, ты самая лучшая! — Сима, мы всегда будем вместе! — Сима, мы тебя любим! Она рыдала, захлебываясь от счастья. — Я вас тоже! – кричала та в белую пустоту. – Я вас тоже очень люблю! И тут... Новый голос. Тихий, скромный, почти неслышный. Голос, который Бабурина узнала сразу. — Сима... – прошептала Тоня. – Прости меня... За всё. Я была не права. Ты... Ты очень хорошая. Давай начнём всё с чистого листа. Подружимся... По-настоящему? — Да! Свет начал меркнуть. Белая пустота медленно растворялась, уступая место знакомым очертаниям школьного коридора. Симу трясло, она стояла на месте, пытаясь осознать, что произошло. Коридор был пуст. Тихий, безжизненный. Лишь редкие солнечные лучи пробивались сквозь запылëнные окна, освещая линолеум и обшарпанные стены. Она смотрела на пол, на свои дрожащие руки, пытаясь унять внезапный приступ паники. Собравшись с силами, девочка подняла глаза. И увидела его. Костя. Он стоял в конце коридора, неподвижно, словно статуя. Одет он был, как всегда, с иголочки: белоснежная рубашка, жилет, галстук, идеально выглаженные брюки, начищенные до блеска туфли. Но что-то изменилось в его взгляде. Он смотрел на неё не так, как раньше. Не свысока, не с насмешкой. А мягко, с какой-то... Нежностью? — Ты? – выдохнула она, и это слово повисло в воздухе, единственное, что имело значение. Он стоял, и весь мир сузился до него одного. Ты в идеально отутюженной рубашке. Ты с этим взглядом, который сводил её с ума. Ты с зелёными глазами, в которых сейчас не было ни насмешки, ни высокомерия — лишь тихая, невероятная нежность. И он улыбнулся. Слабо, едва заметно. Но этого было достаточно. Забыв обо всëм на свете, она бросилась к нему. Но что-то мешало ей. Что-то давило на грудь, сковывало движения. Воздуха катастрофически не хватало. Схватившись за сердце, Бабурина пыталась отдышаться. Но становилось только хуже. Каждый шаг давался с трудом. Однако Сима продолжала бежать, сквозь боль, сквозь страх, сквозь все преграды. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты! Наконец, добравшись до него, она рухнула в его объятия, задыхаясь от слëз. Его руки обняли её, и это было единственное спасение, единственная правда. Он нежно взял её за плечи, заглянул в глаза, и в его взгляде она прочитала всё, о чём так отчаянно мечтала. — Я... Я так много хотела сказать тебе... – рыдала она. – Ты никогда не знал... Ты даже не догадывался... Как я смотрела на тебя. Как ловила каждое твоё слово. Как я... — Я знал. – перебил он тихо, прижимая её ладонь к своей груди, чтобы она чувствовала биение его сердца. – Я всегда знал, Сима. Прошу тебя, не плачь. – прошептал он, и его голос был тёплым шёпотом, колыбельной. – Всё будет хорошо... — Нет! – надрываясь, ответила она, вжимаясь в его жилет, вдыхая его запах — снега, одеколона и чего-то бесконечно родного. – Ничего не будет хорошо... Я не хочу... Я не хочу... Пожалуйста... Ты должен понять... Только не сейчас, когда я нашла тебя... Прошу, только не сейчас... Я не готова... Я не могу... Она понимала, что это, наверное, последние минуты её жизни. Что-то ломалось внутри, гасло, уходило навсегда. Костя снова бережно обнял её, поглаживая по спине, и его прикосновение было обещанием другой, несостоявшейся жизни. Но та уже ничего не ждала. Лишь только знала, что любила... В последний раз. И столько всего хотелось рассказать Косте. Как любит. Как он дорог. Как он важен. Но вместо этого могла лишь говорить: — Я не хочу... Я не хочу... Два... Костя крепко прижимал её к себе, чувствуя, как её дыхание становится всё реже, а сердце бьётся всё медленнее. Он не знал, что сказать, как помочь. Только обнимал её крепче, надеясь, что его тепло и близость облегчат её страдания. Аккуратно, осторожно, он взял её ладонь в свою, слегка сжимая её пальцы. Его рука была холодной, почти ледяной. — Ты... – снова прошептала она, и это слово стало молитвой, прощанием, признанием. — Прости. – прошептал он, не зная, кому приносит извинения: ей, себе или судьбе. – Прости меня... Прости, что не говорил с тобой. Прости, что не видел тебя по-настоящему. Ты была самой настоящей из всех. Сима закрыла глаза, стараясь удержать слёзы, но они неудержимо катились по щекам, оставляя влажные следы на одежде Кости. Последние мысли были о нём, о своей недолгой, но такой важной любви. Неразделённой любви. Она тихо выдохнула, чувствуя, как уходит жизнь, оставляя лишь лёгкую улыбку на губах. Внезапно ноги словно начали подкашиваться к полу. Они тянулись вниз, к земле, неумолимо и неотвратимо, точно тонули. Сима опустилась на колени, не в силах сопротивляться. Образ Кости начал расплываться, искажаться, превращаясь в нечто чудовищное. Вместо светлых волос и мягкого взгляда — тьма, капюшон, скрывающий лицо. Коридор исчез, поглощенный мраком. Снова темнота. Абсолютная, всепоглощающая. И невыносимый звон в ушах, перекрывающий все остальные звуки. Громкий, оглушительный барабанный стук сердца — последний отсчёт времени. Перед ней, в непроглядной тьме, вспыхнули два огненных уголька. Глаза... Они смотрели, пронзительно, невообразимо счастливо. Глаза маньяка. И в этот момент вся жизнь пронеслась перед глазами. За несколько секунд. Дедушка, читающий сказки на ночь... Его тёплый голос, его добрые руки, его мудрые глаза. Страх темноты... Бессонные ночи, полные кошмаров. Одиночество, разрывающее душу. Детская площадка... Горка, качели, песочница — мир радости и беззаботности. Смех с дедулей... Он всегда знал, как поднять настроение. Он был еë ангелом-хранителем. Издевательства одноклассников... Слова, как плевки в лицо, унижения, как удары под дых. Слëзы... Боль, отчаяние — океан эмоций, захлестывающих с головой. Первый блин комом, кулинарные эксперименты, любовь к вкусной еде. Привычка выдавливать прыщи... Ненависть к своей внешности, комплексы, отравляющие жизнь. Постоянный стресс и еда — единственное, что могло утихомирить бушующие внутри чувства. Мечты о любви... Чистой, искренней, настоящей — недостижимой. Желание отрезать жир... Неуверенность в себе, изнуряющие диеты. Сигареты на балконе... Попытка убежать от реальности, уйти от проблем, найти утешение в никотине. Первая дружба... Рамина и Ира — девочки, изменившие жизнь. Их секреты, их мечты, их планы на будущее. Зависть к Тоне... Её красота, её ум, её стройность — предмет тайного восхищения и жгучей зависти. Костя... Его улыбка, его взгляд, его недоступность — боль неразделëнной любви. Мама... Её холод, её незримая любовь, её жертвы — самое ценное, что было. Дедушка... Его мудрость, его доброта, его тепло — опора, поддержка, самая большая потеря. Один... Темнота сгущалась. Звон в ушах становился невыносимым. Глаза маньяка горели всё ярче, сливаясь в два кровавых солнца в наступающей тьме. Внутри её черепа что-то лопнуло — тихий, влажный хруст, который отозвался в мозгу ледяной волной. И тут же мир затянуло плёнкой. Сперва алой, будто кто-то выплеснул в лицо ведро густой краски. Сквозь этот багровый туман его горящие глаза казались ещё ближе, ещё страшнее. Это были её собственные глаза. Капилляры, не выдержав чудовищного давления, лопнули один за другим, заливая сетчатку кровью. Она не видела больше ни тьмы, ни света — только сгущающийся красный мрак, в котором тонули последние образы: дедушка, мама, Костя... Их лица расплывались и таяли в кровавой пене, как рисунки на мокром асфальте. Звон в ушах стал оглушительным, превратившись в сплошной белый шум, под который её сердце сделало последний, бессильный толчок. «Я любила... Последний раз...» – это была мысль, после которой всё померкло. В этот момент мир покинула Серафима Бабурина.