Обратная сторона Луны

Актовый зал встретил меня гулкой, звенящей тишиной. После второго урока здесь царила мертвенная тишина, которую нарушал лишь скрип старых кресел да шелест занавеса, по бархатистой поверхности которого я водила пальцами, сидя на краю сцены и свесив ноги. Лишь слабый свет пробивался сквозь высокие запылённые лампы. Вчерашний день... Он промелькнул как одно сплошное, счастливое и тревожное пятно. С одной стороны — тёплая ладонь Паши в моей руке, его смех, лёгкий и беззаботный, разбивающий лёд в моей груди. Мы шли и говорили ни о чём, и каждое это «ничто» было важнее любых серьёзных слов. А потом — его прощальное объятие у моего дома. Робкое, стремительное, согревающее до самых кончиков пальцев. Я хранила это ощущение как драгоценность, завёрнутую в шёлк. Но из глубины выползало другое... Влажный привкус чужого поцелуя. Железная хватка. Глухой хлопок двери, за которой тогда растворился Павел. И эти строчки в сценарии, которые я теперь знала наизусть: «Её губы коснулись его ледяных... Жар поцелуя... Лёд в сердце Кая, как пламя, целуя, начал таять, трещать...» От одной только мысли, что это может повториться, желудок сжимался в тугой болезненный узел. Мой взгляд сам собой потянулся к Симе. Она съёжилась в дальнем углу, делая вид, что роется в рюкзаке, но я ловила её короткие, колючие взгляды. В них не было прежней яростной ненависти, скорее... Настороженность, смешанная с вопросом, который никогда не будет произнесëн. Рамина с Ирой, расположившись рядышком со мной, лениво перекидывались фразочками: — ...Ну, мамка опять на работу с ночными осталась. – бурчала Пятифанова, устало разглядывая свои ногти. – Хлеб с маслом на ужин, как в старые добрые. — А то! – тут же отозвалась Ира. – А у нас холодильник, блять, как после атомной войны. Одни огурцы маринованные, на. И мышка рядом. Повешенная. Вкуснотища! Их взгляды тоже скользнули по Симе, холодные и безразличные, точно по пустому месту. Бабурина тут же опустила голову, и её плечи сжались ещё сильнее. Мне стало не по себе. Эта новая тишина вокруг неё была страшнее прежних насмешек. Мне нужно было куда-то деться, спрятаться от этих взглядов и от собственных мыслей. Я скользнула со сцены и прошла за кулисы. Здесь пахло старой пылью, краской и чем-то ещё — сладковатым и приторным, как запах забытых конфет. В дальнем углу, за грудой декораций, притаилась картонная коробка, вся в пыли. Любопытство взяло верх. Я отодвинула её, и из темноты на меня глянуло что-то яркое... Маски. Не простые, а из папье-маше, расписанные вручную. Волчица с хищным оскалом, филин, или сова, с громадными, пронзительными глазами, хмурая медведица, снегирь, ворон с глянцево-чёрным оперением, безмятежная барашка, добрая корова и пугливая зайчиха. Они лежали там, как забытые души, ожидающие своего часа. — Опачки, ребзи, смотрите чë тут есть, на! – раздался сзади возглас Иры. Я вздрогнула. Будаева, оказавшаяся за спиной, с интересом заглянула в коробку. Наш шум привлёк остальных. Вскоре у коробки столпились все. — Ничё так. – оценивающе протянула Рамина, взяв в руки маску волчицы с длинным, заострённым носом и прорезями для глаз, от которых веяло холодной дикостью. – Мне нравится. — А я вот эту! – Ира, хихикая, нацепила на себя маску барашки с кудрявыми рожками и глуповато-добрым выражением. Паша, улыбаясь, подошёл ближе. — Я снегирь... Символично. – сказал он, примеряя маску птицы с ярким алым пятном, скрывавшую верхнюю часть его лица и делающую его взгляд из-под неё загадочным и чуть отстранённым. — Тонь, а ты чё? – ткнула меня в бок Ира. – Бери зайку, тебе к лицу будет! Мне стало неловко отказываться. Я взяла в руки маску зайчихи с длинными бархатистыми ушами и большими, полными вечного испуга глазами. Она была до странного лёгкой, почти невесомой. Но когда я поднесла её к лицу, случилось нечто... Странное. Перед глазами поплыла густая пелена цвета выцветшего пергамента. Края зрения закрутились в водовороте. В нос ударил запах не пыли, а мокрой земли, гниющих листьев и чего-то дикого, звериного. Сквозь прорези для глаз на меня смотрели не нарисованные зрачки, а живые, полные бездонного страха глазницы. Меня засасывало в эту чёрную дыру, втягивало с непреодолимой силой. Я дёрнула головой, срывая маску, и отпрянула, больно ударившись спиной о железную стойку. — Чë ты, как ошпаренная? – удивилась Рамина, поправляя на себе маску волчицы, которая, казалось, уже стала частью её самого дерзкого и хищного выражения. — Да так... Душно. – выдохнула я, пряча дрожащие руки за спину. В этот момент в зал властной походкой вошёл Костя. Он с ходу окинул нас оценивающим взглядом, и его губы скривились в лёгкой усмешке при виде наших масок. — Нарядились, я смотрю. Отлично. Может, хоть так в образ войдёте. – его голос прозвучал громко, режущим тишину лезвием. – Всем строиться на сцене! – он обвёл всех властным взглядом, а затем его глаза остановились на мне. – Тоня, пройдёмся на секунду. Он даже не спрашивал, а приказывал. Развернувшись, блондин направился вглубь сцены, за дальние кулисы, явно ожидая, что я последую за ним как прилежная собачонка. Но на деле, неохотно поплелась следом, чувствуя, как в животе холодеет. Мы оказались в узком тёмном проходе между старыми, пахнущими пылью и краской задниками. Свет сюда почти не проникал. Костя обернулся ко мне, упёршись руками в боки. Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него раздражающее тепло. — Ну что... – начал он, понизив голос до ядовитого шёпота. – Надеюсь, сегодня ты будешь более... Расторопной. А то вчера мне пришлось за тебя всю работу делать. Слова, брошенные с таким презрением, стали последней каплей. Воспоминание ударило в голову горячей волной. Я почувствовала, как губы сами собой плотно сжались, прижались друг к другу, становясь тонкой упрямой линией. И в этот миг рука сама взметнулась и со всей силы, с оглушительным хлопком обрушилась на его щёку! Удар получился оглушительно-громким, сочным, почти театральным. Голова Кости дёрнулась вбок. Смирнов замер, не в силах поверить. Он медленно повернул ко мне лицо с застывшим на щеке алым следом от моих пальцев. В его глазах читался полный, абсолютный шок. — Ты чё... – он буквально захлебнулся словами. А я, наконец вдохнув полной грудью, обрушила на него всё, что накопилось: — А зачем? – вырвалось у меня тихим, сдавленным шёпотом. – Зачем ты это сделал? Зачем надо было... Чтобы что? Я говорила, а парень просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно видел впервые. Этот его растерянный вид, эта потерянность на его всегда самодовольном лице... Долгая, звенящая пауза повисла в пыльном полумраке. Сразу после моего удара он схватил меня за левую руку, ту самую, что только что отвесила пощёчину. Его пальцы впились в запястье с такой силой, что кости затрещали. И тогда взгляд блондина изменился. Шок стал медленно вытесняться чем-то другим — холодным, почти жалостливым пониманием. — Дура ты, Тоня... – наконец прошептал он, и в его голосе не было злости, лишь какая-то усталая, недосягаемая досада. – Ничего в драматургии не понимаешь. И вообще, чë у вас за тенденция меня по лицу би... Он не договорил. Потому что моя вторая рука, не тратя ни секунды на раздумья, снова взметнулась и так оглушительно — хлобысь! — со всего размаху врезала ему по другой щеке. Этот удар прозвучал ещё звонче, окончательно сбивая с него всю спесь. — Голубки, блять, выясняют отношения, на! – проорала Ира, и её хохот прокатился по залу. Костя стоял, побагровев, с двумя алыми пятнами на щеках, сжимая моё запястье. В этот миг он был просто опозоренным пацаном, получившим по заслугам на глазах у всей труппы. А я... Я наконец-то перестала бояться. После нашей стычки репетиция пошла под откос. Костя, пылая молчаливой яростью, выстроил всех на сцене с таким видом, будто вёл нас на эшафот. Его щёки пылали багровыми пятнами, а команды он отдавал сквозь стиснутые зубы. — Начинаем с сада Колдуньи! Сима, твой выход! – его голос прозвучал как удар бича. Бабурина, съёжившаяся где-то в углу, вздрогнула и неуверенно вышла на середину. Она пыталась изобразить коварную колдунью, заманивающую Герду в свой сад, но получалось лишь жалко и неубедительно. Её голос дрожал, движения были скованными. — Не верю! – взорвался Костя, вскакивая с первого ряда. – Ты не колдунья, вообще и близко не она! Нужно ж заманивать! Давай снова! Серафима покраснела до корней волос и, кажется, была готова сквозь землю провалиться. Я поймала её взгляд — в нём была отчаянная мольба о пощаде, которую все проигнорировали. Сцена с Вороном прошла чуть лучше, но Костя и там нашёл, к чему придраться. Когда настал черёд Рамины, воздух в зале застыл. Она вышла в центр сцены, и одного её ледяного взгляда хватило, чтобы все замолчали. Ну и наконец, сцена с поцелуем... Сердце заколотилось где-то в горле, предательски сдавливая дыхание. Я медлила, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Внутри всё закипало — от злости, от унижения, от осознания того, что сейчас придётся снова пережить этот кошмар. И в этот момент я увидела её. За спиной Кости, в полумраке у кулис, стояла Сима. Она смотрела на нас — нет, не на нас, на него — с таким обнажённым, животным страданием, что у меня внутри всё перевернулось. Её лицо было искажено болью, а во взгляде читалась такая безнадёжная тоска, будто она видела не репетицию, а собственное падение в бездну. В тот миг до меня дошло — всё её прежнее поведение, вся её ярость... Это же была не просто злоба. Это была... — Тоня, не тяни резину! – резко оборвал мои мысли Костя, его голос прозвучал раздражённо и властно. Я открыла рот, чтобы сказать свою реплику, сделать шаг вперёд, но в этот момент в школе прозвучал оглушительный, спасительный звонок. Он буквально разорвал напряжённую тишину, как нож. — Ох... Всё, свободны! – рявкнул Костя. – К следующей репетиции чтобы начали учить сценарий! Ребята стали быстро расходиться, наполняя зал гомоном. И тут ко мне подскочили Рамина с Ирой. — Ну ты дала, Тонь! – Рамина одобрительно хлопнула меня по плечу, а в её глазах плясали редкие искорки уважения. – Смачно ему зарядила, пятна до сих пор, хех, остались! Думал, все перед ним на коленях ползать будут... Так этому гандону и надо. — Ага, педику! – фыркнула Ира, весёлыми глазами наблюдая, как Константин, хмурый, собирает свои вещи. – Раздухарился, блять, как баран на праздник, на! Молча улыбнулась, чувствуя, как странное напряжение понемногу отпускает. — Слушай... – Рамина наклонилась ко мне чуть ближе, понизив голос. – Мы тут кое-куда собрались. Пойдёшь с нами? Я почти не раздумывала. После всего, что произошло, мысль остаться одной была невыносимой. — Пойду. – кивнула я, чувствуя, как на душе становится чуть легче. Мы вышли из актового зала и поплыли по бесконечному, вылизанному до блеска коридору. Свет зимнего утра слепил глаза, отражаясь в тёмных окнах. Рамина шла впереди, её шаги были чёткими и уверенными, Ира семенила рядом, что-то оживлённо бубня. Я плелась следом, чувствуя себя немного потерянной. — И куда мы? – спросила я, едва догоняя их. — Туда. – Рамина кивнула в сторону лестницы на второй этаж, не замедляя хода. Мы поднялись, и я сразу поняла, куда меня ведут. В дальнем конце коридора, за углом, притаилась знакомая дверь с потёртой табличкой. Женский туалет. Серьёзно? Я остановилась в нерешительности. — И что мы там будем делать? – я спросила, чувствуя, как по спине пробегает лёгкий холодок. — Труды сëдня. – буркнула Рамина, прислонившись к стене туалета и доставая из кармана затëртый до блеска нож-бабочку. – Кто-то сказал, будем шить эти дурацкие прихватки. Ловким движением запястья она щёлкнула замком, и стальная рукоять с шелестящим звуком развернулась в её пальцах, сверкнув матовым блеском лезвия. Ещё один быстрый финт — и нож, описав в воздухе серебристую восьмёрку, с глухим щелчком вернулся в сложенное положение. Всё это заняло пару секунд. Рамина проделала это почти не глядя, с таким отточенным, небрежным мастерством, что стало ясно — эти движения доведены до автоматизма. — Тратить время, пока можно заняться чем-то полезным... – она бросила нож в воздух, поймала его и спрятала обратно в карман. — Но... Но вам же н-ки поставят! – это вырвалось у меня машинально. Я всё ещё не могла избавиться от привычки бояться двоек. Ира фыркнула, скрестив руки на груди. — Да кому эти н-ки нужны, на? Лучше тут потусим, время своё потратим с пользой. — С какой это пользой? – не унималась я. — С той, что нас никто не будет доставать. – Рамина подняла на меня свой пронзительный взгляд. – Иногда просто нужно... Чтобы тебя не было. Я хотела что-то возразить, но в этот момент щёлкнул замок, и из дальней кабинки вышли две девчонки из старших классов. Они, хихикая, бросили на нас оценивающие взгляды и прошмыгнули мимо. — Сильвупле, Рам-рам! – просипела Ира, делая при этом такой размашистый, нелепый жест, словно она была швейцарским гвардейцем, приветствующим важную персону у ворот Ватикана. Она даже одну ногу выставила вперёд. Довольно забавно. — Ну наконец-то... – Рамина толкнула дверь кабинки и жестом пригласила меня войти. – Иди к нам, ботаничка. Не бойся, тут не кусаются. Разве что, только Бяша... Ирка хихикнула, и это как-то до странного напомнило мне блеяние. На секунду задумалась, глядя в полумрак и чувствуя знакомый запах никотина... А потом, сдавленно вздохнув, шагнула внутрь. Дверь захлопнулась за мной, отсекая меня от привычного мира с его уроками. — А почему «Бяша»? – спросила я, сиротливо стоя в углу кабинки. – Что это за кличка такая? Рамина, достав из рюкзака помятую пачку «Парламента» — ту самую, что ей недавно со всей щедростью подарила Сима, — усмехнулась. — Да блеет, как овца. – равнодушно пояснила она, ловко постучав сигаретой о коробок. — Ага. – тут же парировала Ира, кажется, ни капли не обидевшись. – А ты, Рама... – она сделала драматическую паузу, глядя на подругу с притворной серьёзностью. – Оконная! Рамина, ещё не успевшая прикурить, фыркнула: — Нахуй иди, Бяш. — Рама мыла папу! – не унималась Ира, издавая своё мерзкое хихиканье. — Я те щас рот с мылом помою. Поняла? – злобно бросила Рамина, наконец-то прикуривая. Дым заклубился в тесном пространстве, и знакомый едкий запах тут же заполнил кабинку. Вот уже и звонок на урок прозвенел. Ира лишь блеюще хихикнула в ответ, и напряжение моментально испарилось. Казалось, их перепалки — такой же естественный ритуал, как и курение. — Ну, а Костька-то наш... – Рамина протянула сигарету Ире, та жадно затянулась. – Думает, он такой крутой, потому что характер. А нет. Понимаешь, времена сейчас, блять, такие — доброту за слабость принимают. Вот он и пыжится. — А то, на! – подхватила Ира, выпуская дым колечками. – У него ж мамка — авторитет. Он это с пелёнок впитал. Я насторожилась: — Какой авторитет? Рамина усмехнулась, забрав сигарету обратно. — А ты не знала? Наша Лилия Павловна — его мамаша. Вот он и держит марку. Статусный пацанёнок. — Пилия Лавловна, нах! – фыркнула Ира. Я замерла: осознание ударило как обухом по голове. Лилия Павловна... Теперь её странная снисходительность к Косте, его безнаказанность — всё обрело смысл. Пока я переваривала эту информацию, девочки продолжали передавать друг другу сигарету. Дым был густым и сладковатым, с привкусом ментола. Он щекотал носоглотку, вызывая лёгкое головокружение. Мне было душно, но в то же время этот запретный ритуал завораживал. Я наблюдала, как тлеющий кончик перемещается между их пальцами, оставляя в воздухе призрачные шлейфы, которые медленно ползли к потолку, к единственной, старой вентиляционной решётке — нашему общему спасению от удушья. — И что, что мама — учительница? – у меня невольно вырвались слова, и голос прозвучал громче, чем я ожидала. – Это не даёт ему права делать с другими то, чего они не хотят! Тот поцелуй... Это же... — Да ладно тебе! – перебила Ира, махнув рукой. – Плюнула и переступила. Рамина медленно затянулась, не сводя с меня прищуренного взгляда. Дым выходил тонкой струйкой, когда она говорила, обращаясь к Будаевой: — Тебя так и растили... В кабинке повисла тишина. И вдруг Ира фыркнула. Фыркнула так нелепо и громко, что это прозвучало как выстрел. Рамина, не сдерживаясь, коротко и хрипло рассмеялась. И я, неожиданно для себя, тоже присоединилась — сначала неуверенно, а потом и всё громче, пока смех не разрывал мне грудь, смех над всем абсурдом — над Костей, над поцелуем и над самой собой. Я откинула голову, и мой взгляд встретился с глазами Рамины. Они были тёмными, а в их глубине, в этом полумраке, плясали какие-то золотистые искорки. Уголки её губ были приподняты в лёгкой, почти нежной улыбке, которую я видела уже не впервые. В этот миг она не была ни хулиганкой, ни пацанкой, ни снежной королевой — она была просто... Девочкой. И тут её голос, тихий и спокойный, прорезал воздух: — Не хочешь... Попробовать? Она протянула мне ту самую сигарету, которую они делили на двоих. Кончик её всё ещё тлел, озаряя её пальцы тёплым светом. Я покачала головой, пытаясь найти вежливый отказ. — Я... Не умею. — Боишься? – тут же встряла Ира, пока её глаза весело сверкали. – Слабо? Смотри-ка, Рам! Наша ботаничка даже затянуться боится! Это «слабо» прозвучало как вызов. Как та самая черта, за которой кончалась старая Тоня и могло начаться что-то другое. Я медленно, почти не веря себе, протянула руку и взяла сигарету из пальцев Рамины. Она была тёплой и слегка влажной. — Не затягивайся глубоко... – тихо предупредила Пятифанова, но было уже поздно. Я сделала робкий, едва уловимый вдох, и мир вокруг взорвался тысячей болезненных ощущений. Едкий, как сера, дым ударил в горло с такой силой, будто я проглотила раскалённые угли. Лёгкие мгновенно сдавило стальными обручами, перехватило дыхание, и я начала мучительно бороться за него. Слёзы, горячие и непрошеные, брызнули из глаз, как фонтан, и потекли по щекам, оставляя влажные дорожки. В горле возник спазм, заставивший меня выгнуться дугой и закашляться. Кашель был глухим, надрывным, переходящим в хриплый стон, каждый вдох отдавался огненной болью. В ушах зазвенело так, будто кто-то включил сирену на полную мощность, а в груди продолжало гореть, разливаясь по всему телу волной невыносимого жара. — Ну ты даёшь! – фыркнула Ира, но Рамина тут же отобрала у меня сигарету и сунула её Будаевой. — Заткнись. – отрезала она без злобы, но так, что та сразу притихла. А потом Рамина повернулась ко мне. Её пальцы, пахнущие табаком и чем-то ещё — может, металлом, ветром, или холодом — грубовато, но бережно вытерли мои слёзы с щёк. — Эх... Не умеешь, не берись. – она сказала так, что в её голосе не было насмешки, а лишь какое-то странное, почти материнское снисхождение. Её большой палец провёл по моей коже ещё раз, смахивая последнюю предательскую каплю, и это прикосновение жгло сильнее, чем тот проклятый дым. Рамина открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент Ира резко выпрямилась, прислушиваясь. Её глаза расширились от тревоги. — Шухер. – прошипела она, почти беззвучно. – Шухер! Мы замерли. Сначала доносился лишь отдалённый гул, но потом в коридоре чётко зазвучали шаги. Тяжёлые, мерные, гулко отдающиеся по полу. Они не просто шли — они приближались с неумолимой, угрожающей целью. Прямо к туалету. Шаги стали громче. Ещё громче. Ледяной комок страха сдавил мне горло. Рамина метнула быстрый взгляд на дверь, её пальцы инстинктивно сжались в кулаки. Ира прижала палец к губам, её лицо побелело. Дверь в туалет со скрипом отворилась. Гулкие шаги эхом разнеслись по кафельному помещению, приближаясь к нашей кабинке. Каждый удар подошв о пол отдавался в висках. Они прошли мимо первой кабинки... Мимо второй... И остановились прямо перед нашей. В щель под дверью легла тень. Стало тихо. Ужасно тихо. Внезапно дверь кабинки содрогнулась от глухого стука. — Я знаю, что вы там. – раздался хриплый, сдавленный голос Симы. Стук повторился, на этот раз погромче. — Слушайте... Я... – голос за дверью сорвался, стал влажным и прерывистым. – Я знаю, что всё просрала. Облила... И наврала Лилии Павловне, что это вы меня подговорили... Это всё я виновата. Всё я. Просто... Её голос понизился до сдавленного шёпота, полного настоящей, детской боли: — Просто поступила, как дура... И я... Я не знала, что делать. Простите... Пожалуйста... В последнем слове «пожалуйста» прозвучала такая беззащитная, почти неслышная мольба, что у меня внутри всё перевернулось. Это было уже не оправдание, а крик души, тонущей в одиночестве. Ира нервно открыла рот, но Рамина резко сжала её запястье. Её взгляд, твёрдый и предостерегающий, был красноречивее любых слов: «Молчи». За дверью послышался прерывистый вздох, затем шарканье ног. Казалось, Сима вот-вот уйдёт. Но вместо этого её кулак с новой силой обрушился на тонкую перегородку. — Ну и чë вы молчите?! – её крик сорвался на визг, полный бессильной ярости и отчаяния. – Да вы заебали! За этим последовал оглушительный удар ногой по двери, от которого податливое дерево слегка задрожало. — Верни тогда сигареты!! – Сима прохрипела, и было слышно, как её голос срывается от натуги и ненависти. Рамина медленно перевела взгляд на Иру. Та лишь развела руками, приподняв брови в немом вопросе. Они стояли, как вкопанные, не двигаясь, не дыша, слушая тяжёлое, свистящее дыхание за дверью. И вдруг всё стихло. Слышно было только, как Сима шумно выдохнула, и её шаги — быстрые, неровные, злобные — затопали по кафелю, удаляясь. Скрип двери в туалет, и... Тишина. Такая оглушительная после недавнего хаоса, что в ушах зазвенело. Рамина, не меняясь в лице, снова поднесла сигарету к губам и медленно, глубоко затянулась. Дым выдохнула в потолок, глядя в одну точку. — Ну и психичка... Вот бы сделать ей что-то такое... – наконец произнесла она, и в голосе сквозила не злость, а скорее презрительное недоумение. Мысль пришла внезапно, оформившись в голове чётким, холодным планом. Не месть, нет. Нечто более изощрённое, что ударит точно в цель, в её самое уязвимое место. Это было так просто, что странно, почему я не додумалась до этого раньше. Но ничего не сказала. Лишь прикусила губу, пряча зародившуюся улыбку. Всему своё время. Совершу это чуть позже, когда представится подходящий момент. Неловкая пауза повисла в воздухе, густая, как дым. Ира первая не выдержала. — Она вечно так... – начала бурятка, но Рамина её перебила. — Ну да. Бьёт больно... – Рамина сделала ещё одну затяжку, изобразила размашистый, неуклюжий удар кулаком по воздуху. – А толку? Только руки себе отбивает. Сила есть — ума не надо. Лучше бы вообще к нам не переводилась... — Ага! – начала театрально поддакивать Ира. – Рвёт и мечет, а сама... — ...А сама своего дедушку, как огня боится. – с издевкой в голосе продолжила Рамина. – Прикинь, такая здоровая детина, строит из себя невъебись-кого, а трясётся перед ним. Да ещё умудряется нас от всякого отговаривать, мол, «меня дедушка убьёт, дедушка убьёт!» Она скорчила гримасу, изображая перепуганную Симу: втянула голову в плечи, округлила глаза, сделала испуганный взгляд. — «Не говорите дедушке, Лилия Павловна, я больше так не буду! Честно-честно!» – просипела Бяша тонким, дрожащим голосом. Пятифанова фыркнула, подавив смех. — «Я исправлюсь, исправлюсь, исправлюсь!» – передразнила Рама, сложив руки, как для молитвы, а после протянула руку к сигарете. – Пх! – она хмыкнула, возвращаясь к своему обычному стальному тону, в котором звучали нотки холода. – Исправилась, как же. На пару дней. Потом опять за своё. – Рамина сделала паузу. – А помнишь, как Супчик её на физре «уважил»? – она сделала хитрую улыбку. – Мы на забеге, а она пыхтит сзади всех. Ира тут же оживилась: — Ага! Он такой: «Бабурина, не гонись. Двигайся в своём темпе...» — А потом! – перехватила Рамина. – С самым невозмутимым видом добавляет: «В жизни пригодится. Особенно когда будешь на переменах в столовку бегать...» Ира зашлась в сдавленном хихиканье: — А сам стоит, по бороде гладит, солидный такой! Она аж покраснела вся! — Лучше всего... – Рамина затушила окурок в воде туалета. – Что он это сказал таким тоном, будто реально жизненный совет давал. Типо «забочусь о твоей физухе». Хах, а по сути — самый подъëбистый подъëб, что я видела. Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно, как за стеной где-то капает вода. Рамина смотрела на мокрый окурок в воде, её лицо на мгновение стало каменным и отстранённым, будто она увидела что-то совсем другое. Потом она резко встряхнула головой, сбрасывая с себя эти мысли, и её голос прозвучал чуть грубее обычного, словно она торопилась заговорить, чтобы не думать о чём-то другом. — А помнишь, как я у тебя ночевала, когда мой опять в запой ушёл? Рамина внезапно перевела разговор, её голос стал чуть приглушённым. — ...Мы до трёх ночи сидели на подоконнике, а ты мне про звёзды рассказывала. Ира улыбнулась, но в глазах появилась какая-то грусть. — Ага. А потом ты мне показывала, как правильно бить, чтоб не сломать пальцы, на. – она взяла руку Рамины, провела пальцем по сбитым костяшкам. Я только сейчас заметила их плачевное состояние. – Говорила, это твой папа научил, ещё до того как... Ну... — Да. – безжалостно закончила Рамина, отнимая руку. – Зато терь могу постоять за себя. И за тебя тоже. — А у меня... – включилась Ира, рассказывая мне. – Маман как-то на неделю в доме заперла, за двойку по русичу. Так я через окошко на сливную трубу спустилась и к Рамке припёрлась. – она самодовольно хмыкнула. – Пришла, значится, на ночёвку, а папан её... Ну, в отключке. А Рамка ему под голову своё пальто подложила, чтоб не замёрз. Мы тогда всю ночь на кухне чай пили с вареньем. Рамина молчала, глядя в стену. Потом неожиданно повернулась ко мне. — Слушай, Тонь. А ты к нам приходи как-нибудь. Потусим. У тебя же дома никого не бывает? Ира оживилась: — Да-да! Мы закусь купим! Ты же ни разу у нас не была. Можно у тебя, если хочешь. Рамина кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Не в одиночестве же тебе торчать. С нами хоть весело будет. Внутри у меня всё перевернулось. Первая ночёвка. С ними. С Раминой, которая умеет драться и прячет за грубостью какую-то дикую, сбитую боль. С Ирой, чьё хихиканье могло внезапно смениться серьёзным, почти взрослым взглядом. Мысли закрутились вихрем. Что мы будем делать? О чём говорить? Мама... Мама будет недовольна. Особенно после моих недавних выходок... Была надежда, что она смилуется. Но вдруг им будет скучно? А если я скажу что-то не то? Если они увидят мои рисунки Сейлор Мун, над которыми так любил смеяться Олег? Но под этим страхом клокотало что-то другое — тёплое, трепетное, почти непереносимое по своей новизне. Представить их — Рамину, Иру — в нашем старом, застывшем во времени доме... Это было как впустить бурный, пахнущий свободой ветер в музей, где все экспонаты давно покрыты пылью. Я почувствовала, как по моим ладоням пробежали мурашки, а в груди что-то забилось часто-часто. Это был не просто страх. Это была та самая искра, то самое нечто, о котором я всегда мечтала — настоящее, живое, пугающее и безумно желанное. Я посмотрела на их с предвкушением ожидающие лица — на насмешливо приподнятую бровь Рамины и на добродушно-хитрую улыбку Иры — и кивнула, прежде чем страх успел снова сжать мне горло. — Давайте. – выдохнула я, и это одно слово прозвучало как клятва, как прыжок в неизвестность, от которого перехватывало дыхание. — Ура! – Ира подпрыгнула так, что чуть не задела подругу. – Давай в субботу? Ты только родоков своих предупреди, на. Рамина коротко кивнула, но в её глазах мелькнуло одобрение. — А давайте вообще после школы сегодня погуляем? – неожиданно предложила она. — Точно! – Ира тут же подхватила идею. – Пойдём к лесу, за стадионом? Сердце у меня снова ёкнуло. Лес. Тот самый, из страшной считалочки, что напел Паша. Но мысль о том, чтобы провести с ними ещё несколько часов, перевесила суеверный страх. — Я не против! – снова согласилась я, на этот раз увереннее. Оставшееся время урока мы просидели в кабинке, перешёптываясь о планах. Когда прозвенел звонок, мы вышли из нашего укрытия, ослеплённые ярким светом коридора. Пятифанова и Будаева направились в сторону столовой — «подкрепиться перед подвигом», как выразилась Ира. А я, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от всего произошедшего, пошла к кабинету. Путь лежал через тернистый, узкий, старый служебный коридор за актовым залом — безлюдное место. И вот, проходя мимо полуоткрытой двери в котельную, я замерла. Оттуда доносился знакомый голос. Низкий, уверенный, с лёгкой ядовитой ноткой. Костя. — ...Припугни её слегка... – говорил он, и в его тоне сквозило холодное раздражение. – Слишком уж она меня бесила в последнее время. Лёд пробежал по спине. Она. Это я. Конечно же, это я. Кто же ещё мог так «бесить» великого Константина Смирнова? После той череды пощёчин... Он не мог просто так это оставить. Прижалась к холодной стене, стараясь не дышать. Костя ведь был не просто занозой. Он был авторитетом. С мамой-учительницей, с уверенностью, с деяниями, которые ему прощали все взрослые. Все его выходки — и мелкие пакости, и откровенные, мудаческие подлости — как мне казалось, всегда сходили ему с рук. «Мальчик из хорошей семьи» «Талантливый режиссёр» У меня перед глазами встало его лицо в момент удара — искажённое не яростью, а холодной, расчётливой злобой. Это было страшнее любой истерики. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в самом конце коридора. Я боялась пошевелиться, боялась сделать вдох. Он говорил о расправе так же спокойно, как о погоде. И самое ужасное — я знала, что он может это сделать. Пока меня не убили, нужно было воплотить в жизнь то, что я задумала... Я рванула с места, не оглядываясь, не думая ни о чём, кроме одного — нужно успеть. Ноги сами понесли меня по коридору, сердце выпрыгивало из груди, в ушах стоял оглушительный гул. Я влетела в класс, едва переводя дух. Кабинет истории, к удивлению, был почти пуст — несколько человек у окна, кто-то дремал за партой. Идеально. Я рухнула на своё место, сгребла тетрадь и с силой вырвала из неё чистый лист. Рука сама потянулась к ручке. Я писала быстро, почти не глядя, крупными, угловатыми буквами, выводя на бумаге то, что должно было стать началом конца... Это будет для неё уроком... За всё. Резкий скачок во времени. Вот уже почти звонок, все расселись по местам. Сима задумчиво водила пальцем по узорам на парте. Дверь распахнулась, и в класс вошёл Костя. Он шёл к своей парте с привычным видом хозяина положения, но его шаг замедлился, когда он заметил на столешнице сложенный в несколько раз листочек в клеточку. — Чë это? – недовольно буркнул он, разворачивая его. Он начал читать про себя, и я видела, как его брови поползли вверх. Потом его лицо исказила ухмылка. Ещё секунда — и он громко, на весь класс, рассмеялся. Это был не просто смех, а победный рёв, полный издёвки. — Ребят, слушайте! – он вскочил на ноги, размахивая листком, как знаменем. – Это просто шедевр! Цитирую: «Дорогой Костя...» Он сделал паузу для драматизма, и в классе воцарилась мёртвая тишина. «...Когда ты проходишь по коридору, у меня перехватывает дыхание. Твои прекрасные волосы цвета спелой пшеницы, а глаза — как два зелёных поля, в которых я готова утонуть. Я часто представляю, как мы с тобой гуляем, держась за руки, а ты читаешь мне стихи...» Костя закатывал глаза, передразнивая томный взгляд, а класс взрывался хохотом после каждой фразы. «...Я знаю, ты смеёшься надо мной. Но моё сердце бьётся только для тебя. Оно похоже на маленькую птичку, которую ты держишь в своих ладонях. Ты можешь раздавить её... Или согреть. Навеки твоя, Серафима». Последние слова он прочитал с таким слащавым придыханием, что даже самые спокойные ребята не выдержали. Класс стонал от смеха. Я посмотрела на Симу. Она сидела, повернувшись ко мне боком и превратившись в статую. Сначала на её лице было просто недоумение, потом медленное, ужасающее осознание. Щёки залила густая, багровая краска стыда. Её глаза, широко раскрытые, метались от хохотающего Кости к листку в его руках, будто не в силах поверить в происходящее. Потом её взгляд упал на меня. Всего на секунду. Но в нём был немой, животный ужас и вопрос: «Это ты?» Я опустила глаза в учебник, чувствуя, как по спине бегут мурашки. План сработал. И было за что-то... Страшно. Серафима вскочила со стула так резко, что он с грохотом треснулся о мою парту. — Это не я писала! – её голос сорвался на отчаянный крик. – Отдай!! Но Костя лишь рассмеялся ей в лицо, поднимая руку с заветным листком высоко над головой. — Не-а, не дам, не дам! – дразнил он, весело сверкая глазами. – Такого признания в любви я ещё не получал! Надо в рамочку оформить! Сима бросилась к нему, пытаясь вырвать письмо. Она прыгала, хватала его за руку, но он был выше и проворнее. Они закружились в центре класса, точно в каком-то нелепом, агрессивном вальсе. — Отдай, мразь! Тварь! – выкрикивала Сима. — Ой, какие мы нежные! – продолжал издеваться Костя, ловко уворачиваясь от её выпадов. – «Сердце, как птичка»! Ха-ха-хах! Класс зародился в новом приступе хохота. Кто-то стучал кулаком по парте, кто-то свистел. Это зрелище — рыжая, отчаявшаяся Сима, прыгающая вокруг ухмыляющегося Кости — было одновременно и жалким, и комичным. А я сидела и смотрела, чувствуя, как смех окружающих обжигает меня изнутри, приятной, лёгкой волной. Ира, сидевшая через два ряда, сначала смотрела на всю эту суматоху с недоверчивым хмурым видом. Но когда Костя, уворачиваясь от Симы, снова прочитал вслух с придыханием: «...Твои глаза — как два зелёных поля!» она не выдержала. Из неё вырвался сдавленный хриплый смех, и она, краснея, шлёпнула себя ладонью по лбу. Рамина, наблюдая за тем, как Сима в ярости пыталась дотянуться до письма, издала короткий, хриплый звук, больше похожий на покашливание. Но уголки её губ дрогнули, а глаза сузились от неподдельного, хоть и мрачного, веселья. Их смех, пусть и не такой громкий, как у остальных, но такой же беспощадный, стал последним гвоздëм в крышку гроба Симы. В этот момент дверь в класс распахнулась, и на пороге появилась Людмила Ияновна. Её строгий взгляд мгновенно скользнул по шумному классу. — Константин, что это за цирк? Ты ведь староста, где дисциплина! Костя на секунду отвлёкся, повернувшись к учительнице, и этого мгновения хватило. Сима с тихим рычанием вырвала листок из его ослабевших пальцев, смяла его в комок и, пылая стыдом и яростью, бросилась на своё место. Весь последующий урок прошёл в приглушённом гуле. Шёпот, украдливые взгляды, бросаемые то на Симy, то на Костю. Я сидела, чувствуя себя одновременно и победителем, и жертвой. Да, я отомстила. Но мысль о том, что Костя где-то с кем-то договорился, чтобы «напугать» меня, заставляла сердце сжиматься от холодного страха. После звонка я медленно собирала вещи, решив задержаться в школе подольше — авось, те, с кем он договорился, не станут ждать слишком долго. К моему удивлению, к парте подошёл Паша. Он выглядел обеспокоенно и виновато. — Тонь, я сегодня не смогу тебя проводить. – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – У меня... Ну, вроде как контрольная по скрипке. Надолго задержусь. Я кивнула, стараясь не показать разочарования. Его присутствие сейчас было бы как нельзя кстати. Он продолжил: — Ладно, мне бежать пора. Береги себя! Он ушёл, и я осталась одна в постепенно пустеющем классе. Как тут убережëшь себя, если по твою душу уже кого-то наняли? Переждав ещё минут десять, я наконец вышла в коридор и направилась к выходу. Распахнув тяжёлую дверь, ступила на зимнее крыльцо. Резкий, колючий ветер ударил в лицо, заставляя ёжиться. Воздух был чистым и морозным, пахло снегом и обещанием к скорой метели. Школа стояла за спиной, тёплая, шумная и полная опасностей, а впереди расстилался холодный, безлюдный пейзаж. И где-то в нём, возможно, уже ждали меня те, с кем договорился Костя... Тут я случайно увидела Симу за школой, рядом с заснеженным футбольным полем. Сначала даже не поняла, что это она — обычно такая бойкая, яркая, а тут съёжилась вся, как воробушек под дождём. Пригляделась, а у стены её зажали два каких-то придурка. Один — низенький, белобрысый, с брекетами, сверкающими, как новогодняя гирлянда. Носик курносый, маленький такой. Лицо круглое, глаза выпучены. Второй — какой-то доходяга с большим носищем и горбинкой на нём, сам бледный, высокий, с чёрными сальными патлами и мешками под глазами, будто круглосуточно что-то употреблял. Они что-то ей говорили, но я не слышала, что именно. Видела только, как Сима сжимается всё сильнее, как краснеет её лицо, как опускаются брови в хмуром оскале. И тут до меня донеслось, когда один из них повысил голос: — Э-э-эу, сарделька! Не трепыхайся, ёпта. А то щас лопнешь нахуй и зальёшь всё жиром, блять! – хохочет долговязый глядя на своё низенькое «начальство», вернее на шныря, на этого карлика. Рожа у него перекосилась, как будто он получил истинное удовольствие от своих слов, а в глазах, реально, какое-то безумие. Меня аж затошнило. А тот ещё и скалиться, будто взрослому подражает. И почему они так себя ведут? А стыдно мне. Боги... И тут я увидела, как Сима резко напряглась и занесла руку для удара. Её кулак с кольцом, сжатый так крепко, что костяшки побелели, словно мраморные статуэтки, был нацелен прямо в лицо этого типа. Её глаза вспыхнули гневом и решимостью, а мышцы напряглись, готовясь нанести смертельный удар. Я замерла, понимая, что сейчас произойдёт нечто необратимое. Она врежет этому мерзавцу, точно врежет! Но... Не успела. В этот момент, когда кулак Симы уже готов был обрушиться на него, этот патлатый, словно змея, внезапно метнулся вперёд и резко перехватил её руку, подняв её чуть выше, сгибая в локте. Его движения были стремительны и точны, будто он предвидел её действия заранее. Я на себе почувствовала, как его пальцы сжали её запястье, точно стальные тиски, не оставляя ни единого шанса вырваться. Всё произошло за секунду. Она попыталась освободиться, уйти, но тщетно — хватка была железной, беспощадной, как холодные клещи. Видно, что хрупкая личина этого выродка была чрезвычайно обманчива. За этой внешностью скрывалась мощь, несовместимая с худощавым телосложением. Его лицо исказилось, превратившись в гримасу торжества, а в глазах мелькнула странная, безумная радость, будто он получил то, что давно искал. Я почувствовала, как внутри нарастает паника, словно волна, готовая захлестнуть разум. — Э-э-э-э-э, куда собралась, а, шалава? – заржал он противным голосом, брызгая слюной из прокуренной пасти. – Драться надумала, чё ли? Ща мы тебе, ска, ебло раскрошим, нахуй! За Толяна! Он-то до сих пор помнит, как ты ему нос сломала, падаль разжиревшая. Он ещё сильнее сжал её руку, а белобрысый противно, как гиена, захихикал и начал поддакивать ему. Сима побледнела, но смотрела им прямо в глаза, видно, что не сломалась... Она стояла, как вкопанная. Её рука в его хватке, лицо злющее, но смотрит прямо, не отводит взгляд. И в еë глазах я увидела не только злость, но и какое-то... Отчаяние, что ли. — Иди нахуй. – прошипела Сима, пытаясь вырвать свою руку из чужой ладони. Тут же белобрысый засранец вскочил: — Слышь, жирная блядь! Ты чё, рамсы попутала, райончик не узнаëшь? — А чё? Пятифанова со своей шайкой-лейкой сейчас не прибежит тебя спасать, а, шлюха..? И чё, помогли тебе твои сиськи? Вон, белобрысая, её новая подстилка, стоит и ссытся от страха, а чё она сделает..? Ни-хе-ра! Этот гад самодовольно ухмыльнулся, глядя в мою сторону. Я оцепенела. Он сжал руку Симы ещё сильнее. Она зашипела от боли, но не заплакала. Только губы закусила. — Да ты у нас, Сима, вообще мышью была законченной, пока Пятифанова тебе мозги не прополоскала, а потом не выбросила, как использованный презик. – заорал парняга почти в самое ухо Симе. – Ты же, блять, у нас стала той ещё крысой, всех под себя подминала. Помнишь, как ты пятиклашек в туалете топила, просто потому что так Рама сказала? А помнишь, как ты защищала свою Ирку беззубую, типа дохуя крутая? И чё, помогло тебе это, а, свиноматка грёбаная? Теперь она с Пятифановой завела себе новую подружку, а ты где..? В дерьме, как и положено, ска! — Сама виновата, мразь! Щас ещё, блядь, с фонарём под глазом ходить будешь, светить, ебать. — Да ну на хуй. – вдруг сказал долговязый, неожиданно меняя тон. От этого его приятель опешил. – Хорош. Поиграли и хватит. Она того не стоит. — С чего это вдруг? – возмутился светленький. – А как же Толянчик? — Пф. Знаешь что, да пошёл твой Толянчик нахуй! – отмахнулся долговязый. – У нас есть дела поважнее. — Чë это ты вдруг струсил, а, Лёха? Девочку боишься побить, или как?.. М..? – прищурился светлый, подозрительно глядя на долговязого. Этот Лёха ухмыльнулся, злобно как-то. — Я её девкой не считаю. – злорадно ответил он. – Она больше на свиноферму похожа. Он выплюнул под ноги слюну и злобно зыркнул на Симу. — Чтобы я больше тебя не видел, тварь! Поняла? А то, блять, мало не покажется! Пиздуй отсюда. Пока я добрый. Забудь, как дышать, уёбище! Он выпустил руку Симы. Она отшатнулась от него, как от прокажённого, и потерла запястье, на котором, наверное, уже красовался алый след от его пальцев. Сима молча смотрела на них, полная ненависти. А потом, резко развернувшись, побежала прочь. Быстро-быстро, словно боялась, что они передумают и догонят еë. — Ишь ты, как дёру дала! – захохотал белобрысый, глядя ей вслед. – А ещё выпендривалась, когда с Пятифановой ходила! — Да ладно тебе. – буркнул долговязый. – Всё равно с Толей её ещё зажмëм, поколотим слегка, может захрюкает, никуда не денется. А лучше... – он подставил ладони к губам, крича Бабуриной вслед своим гнусавым голосом. – Потеряйся! Я стояла, вжавшись в саму себя, не в силах пошевелиться. Последние слова эхом звучали в воздухе, а в голове у меня всё переворачивалось. Та облава была не для меня. Для Симы... Вместо облегчения меня накрыла волна леденящего ужаса. Я смотрела вслед убегающей Симы — сгорбленной, униженной, одинокой — и понимала: я это сделала. Моя «блестящая» месть, моя записка... Она стала последней каплей. Тем, что сделало её идеальной мишенью. Костя, злой на весь мир после пощёчин, выместил злость на самом удобном объекте — на той, кого все и так презирали. А эти двое... Лёха с безумными глазами и его белобрысый прихвостень. Их слова о Толяне, о прошлых обидах... Это была не просто случайная встреча. Это была запланированная расправа. И мой поступок стал для неё спусковым крючком. В животе всё сжалось в тугой, тошнотворный комок. Я вспомнила лицо Бабуриной в момент, когда Лёша сжал её запястье. И вместо того чтобы хоть как-то помочь, я... Просто стояла... Хуже того — я поставила на ней крест, решив, что она заслужила любые унижения. Фразы долговязого мерзавца жгли мне уши. А что я? Я лучше? Я, которая исподтишка, из-за угла, подстроила всё это? Которая спряталась за спинами этих отбросов, даже не зная об этом? Я медленно, как во сне, побрела прочь от школы, но не домой, а куда глаза глядят. Мысли путались, вихрем проносясь в голове. Сима — мерзкая, жестокая, та, что топила пятиклашек, словно котят, и обливала меня компотом, унижениями. Но та Сима, что только что стояла напротив двух подонков... Та, что не заплакала, даже когда её запястье чуть не сломали... Она была другой. Или всегда была другой, а я просто не хотела этого видеть? И главный вопрос, который гвоздём засел в мозгу: что, если они всё-таки найдут её? Что, если это «слегка поколотить» обернётся чем-то более страшным? В глазах того Лёхи я видела не просто злость — видела удовольствие от чужой боли. Настоящее, животное. Я остановилась, оперевшись о замёрзшее ограждение. Дыхание сбивалось, вырываясь клубами пара на морозном воздухе. Я хотела проучить её. Хотела, чтобы она почувствовала хоть капельку того унижения, что испытывала я. Но не этого. Не до такой степени. Не с участием таких... тварей. Теперь мне предстояло жить с осознанием, что моя месть стала оружием в руках кого-то гораздо более жестокого. И что где-то там, в сгущающихся зимних сумерках, бежит девчонка, которую, возможно, ищут, чтобы избить. И виной тому — отчасти я. Это была не победа. Это было падение. И самое ужасное, что я не представляла, как это можно исправить. — Опа, Тоня! Голос Рамины прорезал мои тяжёлые мысли. Я обернулась. Вместе с Ирой они стояли у школьных ворот, уже одетые, с рюкзаками за спинами. — А мы уж думали, ты тут передумала... – сказала Рамина, прищурившись. – Уже собрались без тебя идти. Я натянула на лицо маску безмятежности, заставив уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Нет-нет, всё нормально. Просто задержалась немного... Мы пошли по заснеженным улицам посёлка. Девочки болтали о чём-то своём — о каких-то пацанах, о планах на выходные, о ночёвке. Их слова пролетали мимо моих ушей, как шум прибоя. Я кивала, поддакивала, но внутри всё было пусто и холодно, будто меня наполнили колотым льдом. Постепенно дома стали редеть, уступая место редким, покосившимся заборам. А потом и они закончились, и перед нами открылся лес. Он встретил нас торжественной, звенящей тишиной. Сосны и ели, одетые в тяжёлые снежные шубы, стояли недвижимыми великанами. Их ветви, припорошенные инеем, образовывали над головой ажурный, почти соборный свод, сквозь который пробивался бледный зимний свет, окрашивая снег в сиреневые и перламутровые тона. Воздух был густым, хвойным и на удивление тёплым после сельского мороза. Каждый шаг глухо утопал в пушистом снегу, нарушая первозданную чистоту белого полотна, растянувшегося между деревьями. Казалось, мы вошли в другой, заколдованный мир, где время текло медленнее, а законы привычной жизни теряли силу. И тут я увидела его. Между двумя старыми соснами, стояла невысокая фигура в потрёпанной дублёнке. И на лице у него была та самая, знакомая маска — рыжая, с хитрой узкой мордой и пронзительными глазами-щёлочками. Лис. Елисей. Всё внутри меня мгновенно перевернулось. Весь шок, весь гнев, весь испуг от того ужаса, в который он вверг меня с помощью своей подруги-белки, — всё это нахлынуло разом, сметая все остальные мысли. Я даже не крикнула подругам. Я просто сорвалась с места. Ноги сами понесли меня вперёд, взрывая снежную целину. Я бежала, не чувствуя ни усталости, ни холода, слыша лишь свист ветра в ушах и бешеный стук собственного сердца. Позади кричали Рамина с Ирой, их голоса быстро терялись в гуще деревьев. Я не оглядывалась. Я видела только его — мелькающую между стволами рыжую маску. Он обернулся, увидел меня и рванул вглубь леса. Бег был изматывающим. Снег цеплялся за сапоги, ветки хлестали по лицу, но я не сбавляла оборотов. Наконец, деревья начали редеть, и я вылетела на широкую, залитую бледным солнцем опушку. И замерла, опустив голову вниз, опираясь руками в колени. — Ну здорово, Тонечка! Знакомый хриплый голос заставил меня вздрогнуть и резко выпрямиться. Сима. Она стояла в нескольких шагах. На её лице не было ни следа недавнего унижения — только холодная, концентрированная ярость. — Сима... – прошептала я, и этого было достаточно. Она стремительно подскочила ко мне, с силой вцепившись в воротник моей куртки и дёрнув на себя. От неожиданности я потеряла равновесие, и очки слетели с моего лица, мягко приземлившись на снег. Мир вокруг помутнел, лицо Серафимы размылось. — Я говорила, что превращу твою жизнь в ад? – её голос был низким, почти ласковым, но от этого становилось только страшнее. Бабурина медленно, с наслаждением, опустила взгляд на очки, а затем наступила на них. Раздался отвратительный, хрустящий звук. Стекло превратилось в мелкую крошку, оправа скривилась. Я не могла издать ни звука. Горло сжалось. Но очки было жалко. — Так вот... – Сима отпустила мой воротник, грубо оттолкнув. – Ад начался. Я тебя, суку, убью. Думаешь, я не знаю, кто подбросил то письмо? Думаешь, я не видела, как ты на меня смотрела, когда Костя его зачитывал? Думала, самая умная, да? Она сделала шаг ко мне, её лицо исказила гримаса ненависти. — Да тебе, блять, ещё повезло, что я тебя в первый же день не раздавила, как жука! Я пожалела тебя! А ты... Ты решила поиграть. Ну что ж, игра началась. Ты теперь у меня будешь по углам шнырять, шугаться своей собственной тени. Каждую ночь будешь засыпать и думать — а не придёт ли за мной эта рыжая мразота? Не подожжёт ли дверь? Не подбросит ли в рюкзак наркоту? Я сделаю из тебя посмешище похлеще, чем ты сделала из меня! Ты даже в туалет бояться будешь ходить, потому что я могу быть за любой дверью. Поняла, мразь? Ты сдохла, просто ещё не легла в землю. Моё дыхание участилось, сердце билось в бешенном темпе. Я испуганно хлопала глазами, смотрела на раздавленные очки, на искажённое злобой лицо Симы, и понимала — это не пустые угрозы. Это обещание. И она его сдержит. Вдруг что-то внутри меня щёлкнуло. Может, отчаяние, а может, та самая злость, что копилась все эти дни. Я выпрямилась, глядя ей прямо в глаза, и мои слова полились тихо, но с ледяной дерзостью. — Угу. Только вот вон тем двоим ты ничего не сделала, да? С Лёшей и его дружком. С ними что, ад отменился? Или ты только на тех, кто слабее, кидаешься? Сима застыла на секунду, будто её ошпарили. Потом её лицо исказилось ещё сильнее, и она снова рванулась ко мне, занося руку для удара. — Ах ты, сука... Но удар так и не состоялся. — Так! Стопэ! Спасительный голос Рамины прозвучал резко и властно, как удар хлыста. Мы обе вздрогнули. Серафима замерла с занесённой рукой, а потом резко, почти отшвырнув, отпустила меня. Её лицо изменилось мгновенно — ярость сменилась паникой, а через одно мгновение — подобострастным, испуганным выражением. — Мина... Я... – залепетала Серафима, и в её голосе зазвучала знакомая, жалобная нота. – Я просто... В голове у меня пронеслось вихрем: её испуганные взгляды, податливость перед Раминой, панический страх перед дедом, этот жалобный лепет... И главное — её бегство из старой школы. Всё сложилось в единую, безрадостную картину. Я поняла, куда нужно бить, чтобы было больно. В самую суть. Сделала шаг вперёд, всё ещё чувствуя жжение на шее от её хватки. Голос мой звучал неестественно чётко и холодно, разрезая её лепет. — Заткнись, Сима. Хватит уже врать. Я всё поняла. Тебя не просто травили в старой школе, да? Над тобой издевались. И ты сбежала сюда, в надежде, что здесь станешь королевой. Но смотри, что вышло... Я видела, как она съёживается от каждого слова, будто я бью её по лицу. — Ты думала, если будешь вести себя как они, то станешь сильной? Ты лишь превратилась в их жалкую копию. Им такая не нужна. Ни здесь, ни там. Смею предположить, что там все звали тебя... Я сделала паузу, подняла руку и указала на неё пальцем. Воздух застыл. — ...Корова! Слово прозвучало настолько громко и звонко, что эхо подхватило его и понесло над лесом. Стая ворон на дальних соснах с громким карканьем взметнулась в небо, унося с собой последние звуки. Сима стояла, будто её действительно ударили по голове. Её рот был приоткрыт, а серые, как лужа, глаза — были полны неподдельного ужаса и боли. В этом слове была не просто детская дразнилка... В нём была вся её история — весь страх, всё одиночество, вся ненависть к себе, которую она так старательно пыталась перенаправить на других. — Откуда... Т-ты... – прошептала она, и голос её сорвался. Наступила тягостная пауза. А потом... Сима начала смеяться. Сначала это был тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Но он нарастал, превращаясь в истерический, нервный хохот, который разрывал тишину леса. Она смеялась так, будто слышала самую смешную шутку в своей жизни, закинув голову назад. И так же внезапно, как начался, смех оборвался. Улыбка сползла с её лица, словно её никогда и не было. Взгляд стал пустым и холодным, как лёд. Она медленно подняла руку, на среднем пальце которой поблёскивало кольцо. Не сводя с меня ледяного взгляда, она поднесла его к губам и медленно, но яростно, поцеловала. А затем, тем же плавным и отточенным движением, подняла средний палец. Это был приговор. Сима не ушла. Она замерла на месте. Но это была уже не та униженная девчонка. Её лицо было холодным и спокойным, а в глазах горел огонь ледяного презрения. — Знаешь что, Тоня? – её голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. – Иди нахуй. Серьёзно. Иди нахуй со всеми своими догадками. Она опустила руку, перевела взгляд на Рамину и Иру, которые молча наблюдали за этой сценой. — И вы... Если хотите тусить с этой ботаничкой — пожалуйста. Ваше дело. Я не сломаюсь. – ржавая горько усмехнулась. – Но потом не ищите меня. Не ищите, когда вам наконец станет скучно с этой пай-девочкой, или когда вам понадобится та, кто может за вас по-настоящему вступиться. Мне лучше одной, чем вот так. Так что... Я больше не хочу вас видеть. Никогда. Она снова посмотрела на меня, и в её взгляде не было ни капли прежней ярости. Только усталая, полная разочарования ненависть. — И знаешь, меня это вообще не удивляет. Ты правда думаешь, что мне может быть не всё равно? Что твоё мнение реально хоть чë-то для меня значит? – она грустно покачала головой. – Если я на самом деле вам не нравлюсь... Если я здесь лишняя... Я найду тех, кому я небезразлична. Она сделала шаг, чтобы уйти. И тут во мне что-то щёлкнуло. Ощущение безопасности рядом с Раминой и Ирой, их молчаливое присутствие дало мне ложную смелость. Я переступила черту. Посягнула на святое. — Конечно найдёшь. – голос мой прозвучал ядовито и громко. – Только вот Костя... Он на тебя никогда не посмотрит. Знаешь почему? Потому что ты — позор. Грязь под его ногами. Он тебя презирает. Все тебя презирают. И он — больше всех. Почему я это говорю? А правда ли я это говорю? Снова повисла оглушительная тишина. Мир Симы трещал по швам, и я видела, как он рушится у неё в глазах. Она стояла не двигаясь, впитывая каждое слово. Без очков я видела всё смутно, но одно заметила отчётливо — на её левом глазу дёргалось нижнее веко, мелко и беспомощно. Серафима медленно, очень медленно выдохнула. Глубокий, шумный вдох, наполненный всей болью мира. Она развернулась, и всё её тело говорило об одном — уходе. Окончательном. Безнадёжном. И это был обман. Всё произошло в одно мгновение. Она развернулась с такой скоростью, что снег взметнулся из-под её ботинок. Не крик, не рык — только свист воздуха, рассекаемого её телом. Я не успела даже понять, что произошло, когда её кулак со всей дури обрушился мне в лицо. Удар был оглушительным. Мир взорвался белой болью. Я почувствовала, как что-то хрустнуло, как горячая волна разлилась по лицу. Ноги подкосились, и я полетела спиной в снег, который принял меня холодным, безразличным объятием. Сима повисла надо мной, дыша тяжело и прерывисто. Её фигура расплывалась в моём помутневшем зрении, но я видела её сжатые кулаки и слышала её хриплый, полный ненависти крик: — Я убью тебя, убью!! Её пальцы впились в мои белые косы, сжимая их в жирных кулаках, и рванули на себя с такой силой, что я закричала — не то чтобы крик боли, а скорее тонкий, животный визг, полный ужаса и беспомощности. Она дёргала, пытаясь вырвать волосы с корнем, и каждый рывок отзывался в черепе огненной молнией. — Девочки, хватит! Хватит! – визжала Ира, хватая Симу за плечи и пытаясь оттащить. – Рам, чего стоишь?! Помоги! Но Рамина стояла неподвижно, как скала, её лицо было каменной маской. Она лишь наблюдала, как Сима, рыча и захлёбываясь матом, продолжает избивать меня. — Подруг отобрала! Унизила! Теперь ещё и это?!? – выкрикивала Сима, и её слова смешивались с моими воплями. И тут Рамина не выдержала. Закатила глаза, и с таким пренебрежением сказала: — Да ты заебала! – её голос прозвучал резко, с такой концентрацией ярости, что даже Сима на мгновение застыла. Всё произошло слишком быстро. Резкое движение, свист воздуха — и тяжёлый ботинок Рамины со всей силы врезался Симе в лицо. Раздался приглушённый, влажный хруст. Сима дёрнулась. Она, схватившись за лицо, из которого уже сочилась алая струйка, поднялась на колени, качаясь из стороны в сторону, и её глаза, полные шока, боли и предательства, уставились на Рамину. В тишине, наступившей после удара, было слышно только её тяжёлое, клокочущее дыхание. Она отвернулась, сжавшись в комок, и из её горла вырвался низкий, протяжный стон, больше похожий на мычание раненого животного: — М-М-М-М-М-М-М-М-М-М..!! Тем временем Рамина присела рядом со мной, аккуратно приподняла и усадила. — Ты в порядке? – её голос прозвучал неожиданно мягко. Ира в это время подняла со снега мои безнадёжно сломанные очки. Она с тоской посмотрела на меня, потом на сгорбленную спину Симы, что встала с колен и отошла от нас подальше. Её лицо исказилось — губы поджались, а брови сдвинулись и изогнулись домиком, выражая целую бурю противоречивых чувств: досаду и растерянность. Она смотрела ей вслед, словно пытаясь разглядеть в фигуре ту самую, прежнюю Симу, которая когда-то была частью их шумной троицы. Бабурина тем временем с ужасом уставилась на свою ладонь, залитую алыми каплями, стекавшими с разбитого носа. Она медленно повернулась к нам. — Вы мне как сëстры были! – её крик прозвучал надтреснуто и очень горько. – Суки! На лохушку позорную меня променяли!! Она рыдала навзрыд, её плечи тряслись. Вдруг её взгляд ускользнул куда-то за наши спины, и в её глазах мелькнул настоящий, животный страх. Она резко вскочила и, не разбирая дороги, бросилась бежать вглубь леса. И тут я с Раминой, будто сговорившись, крикнули ей вдогонку, выкрикивая это слово, ставшее ключевым: — Корова! Корова! Корова! Наши голоса слились в один пронзительный хор, эхом разнесясь по заснеженному лесу, провожая убегающую фигуру, пока она не скрылась среди деревьев. В наступившей тишине было слышно только чуть учащённое дыхание девочек. — А реально как корова мычит... – констатировала Пятифанова без всякого выражения в голосе. Потом махнула рукой, словно сбрасывая с себя всё произошедшее. – Ладно, похер. Пойдёмте уже. Проводим тебя до дома, Тонь. Я молча кивнула, с трудом поднимаясь на ноги. Лицо горело, в висках стучало, а в душе была одна сплошная, зияющая пустота. Ира молча протянула мне мои сломанные очки. Я взяла их, не глядя, сунув в карман куртки. Мы пошли обратно по своей же дороге, по натоптанной в снегу тропе, оставляя за спиной опушку, где только что разыгралась маленькая, но такая разрушительная драма. Лес молчал, поглотив и наш шум, и слёзы Симы, и нашу злость. Шли молча, втроём, но каждый — в своём собственном, отгороженном мире. А впереди, в сгущающихся зимних сумерках, ждал дом, пустота и тяжёлые мысли, с которыми теперь предстояло остаться наедине.