Обратная сторона Луны

Школьный коридор... Даже не равнодушный, а презрительный. Теперь он встречал меня каждый день, этот длинный, узкий тоннель, выкрашенный в бледно-зелёный — тот самый тошнотворный цвет, который преследовал меня в кошмарных снах и мыслях, цвет больничных палат, где я, кажется, провела всю свою жизнь. Здесь не было запаха антисептика, нет. Здесь пахло затхлостью, десятилетиями скопившейся пылью, пропитанной горьким ароматом обид и невыплаканных слёз. Запах мела, который так легко стирался с доски, как стирались мои надежды... И этот едкий, кисловатый аромат школьной еды — он въелся в стены, в линолеум, в саму атмосферу этого места, как клеймо, клеймо безысходности. Утро... Оглушительный концерт. Топот ног, грохот, бессмысленные выкрики, постоянный, раздражающий скрип подошв по линолеуму... Звук, пронзавший не только барабанные перепонки, но и душу, оставляя после себя лишь холодную звенящую пустоту. Но сегодня... Сегодня этот привычный шум казался мне не столько фоном, сколько напором, бурей, накатывающей волной усталости и отчаяния. Бессонная ночь... Я сидела за учебниками, высохшими от батареи, как высохли мои силы, мои слёзы. Тонкие страницы вместе со скреплёнными листами сценария робко подрагивали в такт потокам горячего воздуха, надеясь высохнуть, оттаять и снова стать пригодными для жизни, словно я тоже надеялась высохнуть и ожить. Сушить книги — это всё равно что сушить крылья бабочки в надежде, что она снова сможет взлететь. Но есть вещи, которые после потопа уже никогда не станут прежними. Страницы сценария, высохшие, но всё ещё хранящие память о холодной воде, по-прежнему казались мне бессмысленными, словно осколки разбитой мечты, острые края которых болезненно впивались в пальцы. Буквы, что должны были рождать свет и волшебство, прошлой ночью складывались в мëртвенно-бледные символы, отбрасывающие мрачные тени на мои мысли. Та ночь похоронила меня в зыбучих песках бессонницы. Я корпела над домашними заданиями до рассвета, отчаянно пытаясь скрыться от навязчивых мыслей, как от сущностей, преследующих меня в темноте. Мамин голос, холодный и обвиняющий, по-прежнему звучал у меня в ушах, точно змеиное шипение, а образ чёрного гаража, стального и бездушного, настигал меня, как тень, напоминая о горькой правде, скрытой за тонкой оболочкой обыденности. За правдой, которая, казалось, ждала меня в этой бесконечной школьной пустыне. Эта истина, как ледяной кинжал, пронзала меня здесь, в этом вихре. Мамины слова... «Мне плевать. Страдай!» Они больно кололи меня, будто острые иглы, лишь сейчас ранив мою душу. Вчера вечером, когда моя энергия, и так скудная, иссякла окончательно, я почти не заметила их, потушила в себе последний огонёк сопротивления. А теперь... Теперь они резали сильнее всего. Я еле сдерживалась, чтобы не заплакать прямо здесь, среди этого равнодушного, презрительного потока детей. Эти слова — как яд, медленно, но верно разрушавший меня изнутри. Мои таблетки... Белые, маленькие, как надежда. Я глотала их каждый день, надеясь, что они заглушат боль, хотя понимала, что это всего лишь временное облегчение. Они — как маленькие островки в бескрайнем океане моей жизни. Но океан расширяется. Таблетки не могут изменить реальность. Они только приглушают звук волн, которые с каждым днём стают всё сильнее. Мама... Её легко понять. Я поступила очень глупо. Но разве можно быть такой безразличной к собственному ребёнку? Разве можно так просто отказаться от своей дочери, оставить её наедине со всеми проблемами? Её слова — это не просто слова, это приговор. Приговор к одиночеству, к боли, к бесконечной борьбе за каплю тепла, за каплю любви, которой мне так не хватало. И эта мысль... Эта мысль тяжелее всех учебников, тяжелее всего мира. Она давила, душила, заставляла задыхаться в этом бесконечном, бледно-зелёном тоннеле. Шла по коридору, призраком скользя между стен, стараясь раствориться в их серой, практически бесцветной плоскости. Фантомные взгляды, как ледяные стрелы, пронзали меня насквозь, оставляя за собой не только ощущение неловкости, но и глубокую, жгучую боль, похожую на ожог. Казалось, каждый шаг отзывался эхом в моей душе, усиливая чувство вины, которое, подобно лиане, обвивало меня своими холодными плетьми. В этом беспросветном пространстве, в этом коридоре, напоминавшем сцену театра абсурда, где моей жизнью управляли чужие суждения, я увидела их — Симу, Рамину и Иру. Сима, бледная, как лунный свет, сжалась раненым зверем, перед подругами. Она напоминала маленького, затравленного щенка, который заблудился и искал утешения. Её губы шевелились в бессловесной попытке объясниться, вымолвить извинение, но слова, рождённые в глубине её души, застревали в горле, теряясь в холодном, безразличном воздухе, словно капли дождя, испаряющиеся на раскалённом асфальте летнего дня. Её прыщавое лицо, измождённое отчаянием, являло собой немую мольбу о прощении, тихий, отчаянный крик о милосердии, о понимании. Но Рамина и Ира даже не взглянули на неё. Они проходили рядом, не замечая девчонки, которая так отчаянно пыталась исправить свою, как я поняла, невольную ошибку. Девочки шли, сцепив руки, погружëнные в свой собственный, теперь уже недоступный для Симы, мир. Просто мимо, как мимо старого, ненужного хлама, который давно пора было выбросить на свалку. Их разговор, лёгкий, беспечный, был шёпотом летнего ветерка, но размытый, неясный, как отражение в мутной воде. Эта отстранённость была острее, жёстче, чем любое прямое обвинение. Девичьи голоса, прежде звонкие, будто щебет птиц в солнечный день, теперь казались мне резкими, пронзительными осколками стекла, рассекающими безмятежность воздуха. Они пронзали меня насквозь, прорываясь сквозь толщу моего равнодушия, в которое я пыталась загнать себя. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым, холодным, точно они были окружены невидимой, непроницаемой стеной, сотканной из их собственного хладнокровия и жестокой отчуждённости к чужим мольбам о прощении. Эта стена отражала любую попытку сочувствия, любое проявление доброты, возвращая всё с утроенной силой, усиливая чувство безнадёжности. И в этот момент я поняла: бывают раны, которые не заживают. — Девочки, ну пожалуйста... – начала Бабурина. Её голос дрожал. Такой непривычно тонкий и жалобный, словно натянутый до предела жгут. Это было совсем на неё не похоже. Странное, неуместное проявление слабости выбило у меня из-под ног последнюю опору. Она, как заворожённая, смотрела на них, пытаясь поймать их взгляд, достучаться до их сердец. — ...А прикинь, какая вчера была метель? – отрезала Рамина, даже не удостоив Симу взглядом, будто та была всего лишь очередным препятствием на пути к её собственным мыслям. Она поправляла свои волосы, каждый локон которых казался более живым и значимым, чем вся Сима целиком. – Я думала, что застряну в сугробе по дороге домой. — Да уж. – усмехнувшись, подхватила Ира. – Хорошо, что меня папа встретил, а то на утро нашли бы подснежник беззубый, на. Она театрально поёжилась, и в её словах прозвучала неприкрытая жестокость. Я подумала о нашем спектакле. Мы должны были играть живые роли, носить яркие костюмы и произносить осмысленные слова. А эти двое, кажется, уже репетировали свою роль — роль равнодушных и жестоких хищниц. Как будто Симы и не было рядом. Как будто она была невидимкой, пустотой. И тут я краем глаза взглянула на неё... Она стояла с чуть раскрытым ртом, сгорбившись. И вдруг, точно от резкого, неосторожного движения, я услышала, как её зубы тихо щёлкнули друг о друга. Тихий, едва слышный стук, словно внутри неё что-то надломилось. Сима, сжавшая губы в тонкую белую линию, замолчала. Её рот, готовившийся к извинениям, был резко закрыт, как будто невидимая рука нажала на рычаг, прервав поток слов. Это мгновение — застывшая гримаса невысказанного — было красноречивее любых слов. Её взгляд, ещё секунду назад полный мольбы и отчаяния, теперь застыл, потерянный и удивлённый. Она явно не могла поверить в происходящее. — Кстати. – продолжила Рамина, словно вспомнив о чём-то очень важном. – У нас же сëдня по сути первая репетиция. Перед третьим уроком. Здорово, что это матеша будет. — А то, на! – радостно согласилась Ира. – Ещё говорят, что после этого конкурса будут всякие сладкие призы раздавать. Пятифанова хмыкнула. — Ну хоть какой-то толк от этих репетиций... — Да блять, послушайте! – вырвалось у рыжей. Её слова потонули в гуле коридора, заглушённые смехом и разговорами других учеников. И тут, как по команде, они наконец повернулись. Но не к Симе. А ко мне... Я неловко подбоченилась, пытаясь скрыть на своём лице следы бессонной ночи. После этого, Рамина вместе с Ирой о чëм-то зашептали, и снова не удостоив Бабурину ни единым взглядом, гордо прошествовали мимо, растворившись в толпе, будто их здесь и не было. В глазах Симы застыл невыразимый ужас. Ужас от осознания собственной ничтожности, от чувства полной беспомощности, от понимания того, что её вычеркнули из жизни. В этом взгляде читалась застывшая боль отверженности. Но я всегда думала, что Сима — самая главная среди них, главная задира, главная мучительница. Её грубость, её насмешки, её откровенная злоба — всё это казалось мне таким натуральным, таким естественным для неё. Но сейчас, глядя на её жалкое, испуганное лицо, на эту беспомощность перед подругами, я поняла, что, скорее всего, всё обстояло немного иначе. Возможно, толстуха была всего лишь пешкой в их жестокой игре, шестёркой, разменной монетой, которую они использовали, когда им было выгодно. Но когда она перестала приносить им пользу, а наоборот, показала свою пугливую натуру, они просто отбросили её. И тогда, в моей голове пронеслась мысль, такая простая и одновременно ужасающая: если бы Сима не облила меня водой в туалете, если бы она не соврала Лилии Павловне, то, возможно, всё обернулось бы совершенно по-другому. Их зловещая троица не распалась бы. Рамина и Ира не отвернулись бы от Симы, а значит, не отвернулись бы и от меня, потому что я была их общей мишенью. Меня бы продолжали гнобить, преследовать, издеваться надо мной. И это было страшно. Страшно осознавать, как одно случайное действие, или бездействие, один глупый поступок или его отсутствие, мог запустить такую цепочку событий, которая перевернула бы всю мою жизнь. Но теперь... Теперь всё по-другому. Сима больше не с ними. Она одна, потерянная, сломленная, отвергнутая. Их банды больше нет. Их силы больше нет. И это было... Это было отчасти освобождением. Да, я ликовала. Ликовала от того, что эта травля, эта череда унижений, возможно, наконец-то прекратится. Наверное, я теперь могла выдохнуть и перестать бояться каждого шороха, каждого взгляда. Возможно, наступит перемирие, а может быть, даже и мир. И от этой мысли, странной, горькой, но такой желанной, на душе становилось чуть легче. Но тут взгляд Бабуриной случайно упал на меня. В ту же секунду всё изменилось. Грусть и печаль, которые минутой ранее заполняли её глаза, исчезли, как дым. Их сменила буря. Ярость, кипящая, неконтролируемая, обрушилась на меня лавиной. В её взгляде я увидела ненависть, чистую, неприкрытую, сжигающую дотла. Как будто это я была причиной всех её бед, виновницей её падения и тем человеком, который разрушил её жизнь. Этот взгляд прожигал меня насквозь, словно раскалённое клеймо, оставляя на моей душе незаживающий шрам. Я чувствовала, как содрогается всё моё существо. В этом взгляде я видела отражение собственной тьмы, всех моих скрытых страхов и сомнений. Но разве это я заставила её так себя вести? Разве это я глумилась над ней, издевалась, наслаждаясь её страданиями? Разве я пряталась за маской жестокой, подлой твари, что может в любой момент подставить? Разве я распускала ложь, которая и разрушила её репутацию, лишив её всего, что ей было дорого? Нет! Это было не так! Но её взгляд говорил об обратном. Он обвинял, судил, приговаривал. В нём я увидела не только ненависть, но и безысходное отчаяние, то самое отчаяние, которое способно породить чудовище. Пускай она им уже являлась. Но я не была причиной всего этого. Изначально я не хотела её боли. Не желала ей зла. Я лишь... Хотела дружить и учиться. А не вот это вот всё... Возможно, я даже боялась Симы, боялась её силы, её взрывной натуры, её способности наносить невосполнимый урон. И теперь, видя в её глазах отражение собственного страха и вины, я понимала, насколько глубоко наша вражда укоренилась, насколько был непоправим нанесённый друг другу вред. Она фыркнула, что-то вроде презрительного вздоха, и пронеслась мимо, исчезнув в кабинете, будто пытаясь убежать от самой себя. С облегчением выдохнула — отлично! Этот выдох был долгим, протяжным, точно я наконец-то освободила лёгкие от застоявшегося воздуха, от накопившегося напряжения. Казалось, что весь мир вокруг замер, давая мне передышку. Я почувствовала, как напряжение, сковавшее моё тело, начало отступать, как мышцы, до этого окаменевшие, стали расслабляться. Даже позволила себе слабо улыбнуться. Может быть, действительно всё наладится. Может быть, кошмар закончится... По крайней мере, в школе. Воздух ещё гудел от последствий некого взрыва, вызванного Симиной яростью — осколки её взгляда, острого, как битое стекло, царапали мою душу. Я стояла, прижавшись к шершавой стене, пытаясь собрать разлетевшиеся остатки моего самообладания. В голове всё ещё эхом раздавались её прошлые выходки, каждая фраза — удар молотом по моей хрупкой самооценке. Как же хорошо, что теперь она без своей компании меня и пальцем не тронет. Наверно... И в этот момент, когда я чувствовала себя самым одиноким существом на свете, я ощутила его присутствие. Нежное прикосновение, как лёгкий ветерок, проникло в мой внутренний хаос. Паша. Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание на своей коже, тёплое и робкое, как вздох испуганной синицы. Его лицо, обычно озарённое лёгкой улыбкой, сейчас было серьёзным, сосредоточенным, а в голубых глазах, обычно искрящихся задором, таилась какая-то необычная глубина, пронзительная и притягательная, словно ночное небо, усыпанное звёздами. Его голос, тихий, как шёпот осеннего ветра, прорезал шум коридора: — Тоня... В этом единственном слове, протянутом с такой нежностью, я услышала нечто большее, чем просто обращение. Услышала заботу, сочувствие, и что-то ещё, ещё более волнующее, что заставило меня замереть, точно застывший в раме портрет. — Я тут подумал... – продолжил он, и я заметила, как его изящные пальцы неловко переплетаются. – В общем... Я хотел извиниться. За вчерашнее. Ох... Вчерашний вечер был сгустком эмоций, хаосом чувств, которые я всё ещё не смогла распутать. Даже вспоминать не хотелось. — За что? – спросила я, стараясь сдержать дрожь в голосе. Моя грудь сжималась, как от невидимых объятий. Он замялся, подбирая слова, точно выбирая самые тонкие из нитей, чтобы сплести из них нечто целостное. — Ну... Как бы сказать... Ты же помнишь... – пробормотал он, щëки его покрылись лёгким румянцем. – Я не проводил тебя до дома. Хотя обещал. Я... У меня есть свой кодекс чести, понимаешь? Если я гуляю с девушкой, то просто обязан проводить её до дома. Это как... Как неписаное правило. Иначе никак. Мне ужасно стыдно за то, что я вчера так поступил... «Девушка»... Это слово, произнесённое им, пронзило меня, как яркая молния. Тепло распространилось по всему телу, заставляя щёки пылать так же ярко, как и его. Я приятно смутилась, словно нежная роза, которая только что раскрыла свои лепестки под лучами утреннего солнца. Его искренность была неоспорима. Он действительно переживал, раскаяние было настолько осязаемым, что я почти физически чувствовала его болезненность. Он был таким правильным, таким искренним... И в этот момент я поняла, что все осколки Симиной ярости, всё то опустошение, которое я испытывала, начинало постепенно сходить на нет. Я попыталась улыбнуться, хотя внутри меня ещё бурлило море эмоций. — Паш... – прошептала я. – Всё в порядке. Правда. Я всё понимаю. Не переживай так. Но он, казалось, не слушал меня. Его волнение нарастало, голос дрожал, как струна на любимой скрипке. — Нет, это... Неправильно. Я так не могу. Я должен был быть рядом... Он продолжал извиняться. Слова лились, как вода из разбитого кувшина, наполненные глубокой тревогой и искренним раскаянием. Я положила руку ему на плечо, чувствуя, как под моими пальцами дрожало его тело. Чувствительная душа музыканта была ранима, как крыло птицы, и я хотела успокоить его, уберечь от всех невзгод. — Да ладно тебе. Не бери в голову. Всё хорошо. – повторила я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. – Серьёзно, забудь. Главное, что ты переживаешь. Это уже многого стоит. Но даже произнося эти слова, я понимала, что это не совсем правда. Внутри меня ещё была боль, ещё было множество нерешённых вопросов, но я не хотела его грузить, не хотела портить этот нежный, хрупкий момент своими проблемами. Его взгляд, наполненный искренним раскаянием, стал для меня маяком надежды в этом тёмном, неопределённом будущем. Я увидела в нём человека, которому можно было доверять, человека, который следовал своему кодексу чести. И эта мысль, как маленький огонёк, затеплилась в глубине моей души, освещая бесконечную зелёную пустоту школьного коридора, и даруя мне надежду на то, что всё будет хорошо. Даже несмотря на Симу, и её ядовитый взгляд, который по-прежнему отравлял воздух вокруг. Я, стараясь сменить неуютную тему разговора, обратилась к Морозову: — А как продвигается работа над музыкой для спектакля? Расскажи! Мой голос звучал немного напряжённо, однако я искренне надеялась отвлечь Павла от тяжёлых мыслей. Его лицо до сих пор отражало лёгкую растерянность и смущение, но он оживился. Словно подсвечивался изнутри, когда говорил о музыке. — Оу, хах... – Павел запнулся, отвёл взгляд куда-то в сторону, в бесконечный зелёный коридор, точно ища там что-то. – Сочинял практически всю ночь... – а потом, будто плотину прорвало, начал быстро-быстро тараторить, и его голос дрожал от восхищения. – Вдохновение просто лилось через край, когда я читал сценарий. Представляешь, написал целую мелодию для сцены, где Герда идёт по холодному лесу. Представил себе, как она бредёт сквозь деревья, и тут — Ворон! Его будет играть Андрей Клешаев. – Павел продолжил, его глаза блестели, а слова сыпались одно за другим, не давая мне вставить ни слова. – Так что я придумал для него отдельную тему. Она таинственная, но не пугающая, как и сам персонаж, я думаю. Ну, знаешь, что-то вроде арпеджио терций, возникающих в верхнем регистре скрипки, как переливающийся зимний рассвет. Поддерживает фон пульсации пиццикато, создавая эффект шороха сухих листьев. А вообще, основная тема «Ворона» строится на сочетании маркоттинга и мартеле, где звук слегка резковат, но в то же время изящен, подражает звукам птичьего щебета. И всё это сопровождается таинственными глиссандо... Он замолчал, уже совсем погрузившись в мир своих музыкальных образов. Я всё это время с умилением слушала его, хотя, признаюсь, путалась в музыкальных терминах. Арпеджио, пиццикато, маркоттинг, мартеле... Всё звучало так сложно, так виртуозно. Но главное, я видела, как загорались его глаза, как он жил этой музыкой, этим спектаклем. И в этот момент, несмотря на всю свою усталость и тревогу, я ощутила что-то похожее на спокойствие. Это было такое странное, хрупкое чувство, но оно было. И оно исходило от него. — Хотел бы сделать что-то масштабное, грандиозное, для Снежной Королевы. Нечто... Впечатляющее! Что-то такое... Пашка запнулся, покраснел и с лёгкой самоиронией добавил: — Прости, я всё о своей музыке, да о музыке... Улыбнулась, стараясь поддержать его: — Да ну, мне очень интересно! Рассказывай! Как ты вообще это делаешь? Сочиняешь всё в голове? Просто сидишь и... Придумываешь? Павел улыбнулся. — Не совсем так. Иногда я беру за основу какую-нибудь музыку, которая мне нравится, черпаю из неё вдохновение. Как будто... Перерабатываю её, добавляю свои идеи. А ещё, мне очень помогает представлять себе ребят, которые будут играть роли. Вот, например, Рамина — Снежная Королева... Этот образ ей так подходит, на самом деле! Она такая... Холодная, замкнутая, но в то же время... В ней есть что-то... Магическое. В общем, представляю, как она будет двигаться, как будет говорить свои реплики, и мелодия сама собой выстраивается. Я кивнула, заворожённая его рассказом. Заметила, как тревога постепенно сходила с лица Паши. Музыка стала для него настоящим убежищем, и я порадовалась, что смогла хоть немного помочь ему отвлечься. Но мне пришлось опомниться. Рамина. Совсем недавно он помогал ей, когда она разбила коленку на физкультуре. Павел тогда так заботливо наклеивал ей пластырь, так нежно с ней разговаривал, и Пятифанова, кажется, была совсем не против. И в этот момент меня опять пронзило какое-то незнакомое, неприятное чувство... Как будто кто-то исподтишка толкнул меня, заставив пошатнуться. Я не понимала, откуда это взялось, почему меня вдруг так сильно задело, что именно ей подходит этот образ, что именно он видит в ней что-то волшебное. Словно кто-то другой имел право на него, на его восхищение, на его музыку, которая, как оказалось, писалась для конкретных людей. А я, глупая, думала, что просто помогала ему отвлечься... А ведь он, возможно, делал это для неё. Для неё, а не для меня. Глубоко вздохнула и, взяв себя в руки, попыталась мягко перейти к другой теме. — Паш... – начала я, немного неуверенно. Но тут же, словно по чьей-то злой воле, по коридору разнёсся оглушительный звонок. Начался урок, разорвавший повисший шум и не давший мне договорить. — Ой, ну вот... – Паша быстро отвернулся. – Пойдём, потом ещё поговорим! Он почти бегом направился к кабинету, и я, поспешив за ним, почувствовала, как моё сердце сжалось от досады. Но не успели мы войти, как из класса, где должен был начаться урок, донёсся гул голосов. Учитель, видимо, где-то задерживался. Костя, как всегда, стоял у двери, прислонившись к косяку, и скептически разглядывал проходящих мимо одноклассников. Его взгляд, обычно острый и оценивающий, сейчас скользил по каждому, будто выискивая материал для будущих сплетен, но чуть дольше, чем следовало, задержался на Серафиме. Она, пытаясь стать невидимой, сидела, неестественно для себя сгорбившись, прижавшись к парте вплотную. Когда почти все расселись, Костя с явным самодовольством, изображая небрежность, негромко, но так, чтобы каждый в классе уловил этот едкий намёк, произнёс, глядя на Бабурину: — Ой, а кто это у нас уронил? Все взгляды мгновенно устремились на Симу. Она, застигнутая врасплох, непонимающе выпрямилась, и на её лице отразилось замешательство. — А-а, это сиськи... – Костя протянул последние звуки, растягивая слова с такой нарочитой медлительностью, что в них чувствовалась вся его язвительность. По классу тут же прокатилась волна мальчишеского смеха. Это был не просто хохот, это был тот самый едкий и грязный смех, который, казалось, проникал сквозь кожу. Мне стало физически неловко, словно я сама стала объектом этого презрительного хихиканья. Сима замерла. Её лицо, которое ещё вчера могло выражать точно такую же язвительность, теперь предательски покрылось красными пятнами. Она опустила взгляд на парту, совершенно обездвиженная, ничего не в силах поделать. Лишь руки на груди сомкнула, пряча объект насмешек. Я смотрела на неё, и во мне боролись два совершенно противоположных чувства. С одной стороны, я понимала Костю. Сима действительно была не самым приятным человеком. Она была грубой, мерзкой, и её заносчивость часто переходила все границы. Так что в каком-то смысле я испытывала странное, почти извращённое удовлетворение от того, что теперь она сама оказалась в таком унизительном положении. Бумеранг вернулся. Но с другой стороны... Эти шутки... Эти слова, которые Костя бросил так легко, так необдуманно, были отвратительны. Я видела, как Сима пыталась спрятаться, как её плечи сжимались ещё сильнее, как она желала исчезнуть. Это было не просто смешно — это было жестоко. Особенно если учесть, что совсем недавно она была частью той самой «банды», которая уже распалась. Теперь она осталась одна, брошенная, уязвимая. И я, которая только что почувствовала облегчение от мысли, что кошмар, возможно, закончится, теперь лицезрела, как на его месте разворачивался новый кошмар, не менее ужасный. Я не знала, что и чувствовать. Было ли это заслуженно? Или это просто злое стечение обстоятельств? Костя, конечно, всегда был таким — громким, самоуверенным, ищущим внимания. Но раньше это было как-то... Проще. А сейчас, когда Сима была одна, когда она выглядела такой беззащитной, его слова звучали особенно мерзко. Я почувствовала, как по спине пробежал странный холодок. Это был не страх, а скорее... Какое-то замешательство. Будто мир, который я знала, начал трещать по швам, обнажая свою изнанку. И я не знала, как на это реагировать. Снова ссутулившаяся спина Симы, казалось, безмолвно кричала о бессилии, о том, как её глубоко ранили эти слова. В этот момент во внутреннем мире Бабуриной, наверное, оборвалась последняя ниточка, связывавшая её с прежней уверенностью. Это было не просто словесное унижение, это было уничтожение того хрупкого остатка самооценки, который у неё ещё оставался. И тут в кабинет вошла учительница. Это был урок истории. Людмила Ияновна, женщина средних лет с резкими чертами лица и вечно слегка нахмуренным лбом. Уроки истории у нас проходили по старой программе, с упором на даты, события и личности, без всяких там «переосмыслений» или «дискуссий». Сегодня речь, скорее всего, пойдёт о периоде после революции, о нравах тех лет. — Здравствуйте, дети. – произнесла она бесстрастным голосом. – Садитесь. Сегодня мы поговорим о... Её голос потонул в привычном шуме школьного класса, где каждый пытался осмыслить только что пережитое, где на лицах ещё играли отголоски смеха, а в воздухе повисла какая-то неловкость. Я же, пытаясь сосредоточиться на словах Людмилы Ияновны, всё ещё чувствовала на себе отголоски вчерашнего инцидента, и где-то в глубине души оставалось горькое послевкусие от слов Паши о Рамине. Костя, кажется, уже забыл о Серафиме и продолжал вести себя так, будто ничего не произошло, а Сима... По звукам, она снова покусывала кончик своей рыжей пряди. Когда Людмила Ияновна начала рассказывать о восстании декабристов, об их стремлении к свободе и переменам, я почувствовала, как мой взгляд невольно устремляется к окну, за которым виднелось серое пасмурное небо. В этот момент, когда я думала о том, как легко ломаются судьбы и как трудно бороться за справедливость, кто-то постучал в дверь кабинета. Тихий, но настойчивый стук прервал монотонный голос Людмилы Ияновны. Она повернулась к двери, слегка нахмурившись, но затем её лицо смягчилось, когда в проёме появилась Лилия Павловна. — Людмила Ияновна, здравствуйте. Извините, что отвлекаю. – сказала она, соблюдая тотальную субординацию. Её голос, как всегда, был твёрдым и официальным. — Ничего страшного, Лилия Павловна. Вы что-то хотели? – доброжелательно ответила Людмила Ияновна. — Я зашла только за одной своей ученицей. – продолжила Лилия Павловна. Её взгляд скользнул по рядам и остановился на мне. Я в непонятках заморгала. – Антонина, мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Сегодня пересдашь мне контрольную. Внезапно, словно кто-то включил свет внутри меня, я почувствовала волну чистой, незамутнённой радости. Пересдача! Это было то, чего я ждала, к чему стремилась, чем надеялась исправить свой провал. Последствия вчерашнего вечера, все те ужасные мысли, страх, обида — всё это как будто отступило. Я совсем забыла, что Костя обещал поговорить с Лилией Павловной, обещал устроить мне пересдачу. Вся эта суматоха, Паша, его взаимоотношения с Раминой, мои собственные сомнения — всё это вытеснило из головы одно, казалось бы, важное обещание. Я даже не верила, что это возможно, что мне действительно дадут ещё один шанс. Вскочила со стула, как пружина, и тут же начала лихорадочно собирать тетрадь и учебник в рюкзак. Мои движения были быстрыми, почти суетливыми, но в них не было ни капли неловкости. Наоборот, это была радостная суета в предвкушении чего-то хорошего. И вот, когда я уже стояла у двери с рюкзаком на плече, а Лилия Павловна посмотрела на меня, собираясь выйти, я обернулась. Мой взгляд невольно упал на Костю, который, кажется, на мгновение оторвался от своих дел и посмотрел на меня. В тот самый момент, когда я уже была готова уйти, когда моя радость лилась изо всех щелей, я почувствовала, что наши взгляды встретились. И в этом взгляде, который я ему бросила, было столько всего. Благодарность — искренняя, глубокая. Как будто я хотела сказать ему: «Спасибо! У тебя получилось!» Не знаю, что именно он сказал Павловне, но я чувствовала, что благодаря ему, благодаря чему-то, что произошло или не произошло, у меня появился этот шанс. Этот маленький, но такой важный шанс исправить чужую подлость. Я, как на крыльях, выпорхнула из кабинета истории, едва успевая за Лилией Павловной, которая уже направлялась прочь. Коридор показался мне необыкновенно светлым, хотя за окнами по-прежнему висела унылая серость. Шаги мои были лёгкими, сердце учащённо билось, но это был уже не страх, а скорее предвкушение. Лилия Павловна шла впереди, её уверенная, но в то же время спокойная походка придавала мне сил. Мы прошли по бесконечному, как мне показалось, коридору, мимо кабинетов, за закрытыми дверями которых кипела школьная жизнь. Наконец Лилия Павловна остановилась перед невзрачной дверью с табличкой «Учительская». Она легко толкнула её, и мы вошли внутрь. Приглушённый свет зимнего утра едва пробивался сквозь заиндевевшие стёкла, рисуя на стенах учительской призрачные, неуловимые тени. Комната была небольшой, но удивительно уютной, словно старинный сундук, полный воспоминаний. Шкафы, доверху заполненные стопками исписанных тетрадей и папок, казались хранителями бесчисленных школьных историй. Полки, заставленные пожелтевшими от времени методическими пособиями, напоминали забытые библиотеки прошлого. Несколько деревянных столов, потрёпанных временем и долговременной эксплуатацией, стояли у стен, как верные спутники, разделяя пространство на педагогические уголки. Пылинки, танцующие в лучах тусклого света, казались микроскопическими снежинками в этом уютном учительском убежище. Но самым поразительным был воздух. Он был пропитан густым, обволакивающим ароматом крепкого чая, того самого, наваристого, с нежным привкусом лимона. К нему примешивалась сладость, неуловимая, тонкая, напоминающая домашнее печенье с корицей — то самое, которое пёк дедушка в детстве, наполняя дом теплом и неповторимым запахом праздника. Этот аромат был волшебством, которое мгновенно окутало меня, сняв напряжение, как мягкое одеяло в холодный вечер. Он был родным, знакомым, успокаивающим, как нежные руки любимого человека. Я вспомнила наш дом, дедушку, запах его трубок и тёплых рубашек. На одном из столов, именно там, откуда исходил этот чудесный аромат, стоял старый, но явно любимый всеми электрический чайник. Его потёртый бочок свидетельствовал о том, что на нём пролилось немало чая и было проведено бесчисленное количество бесед. Рядом небрежно стояли несколько простых чашек, каждая из которых хранила следы многолетнего использования. А на пустой тарелке, слегка присыпанной крошками, я представила себе то самое домашнее печенье, которое создавало это волшебство ароматов. Лилия Павловна тихо подошла к своему столу и жестом пригласила меня сесть. Она была так же спокойна, как и сама комната, но даже в этом полумраке в её облике читалась учительская строгость. — Располагайся, Антонина. – сказала она, и в её голосе не было ни капли дружелюбия, только официальная вежливость. – Сейчас найду материалы контрольной, а ты пока достань тетрадь. Я села, всё ещё не веря своему счастью, и с благодарностью посмотрела на неё. Этот маленький уютный уголок, наполненный ароматом чая и печенья, казался мне настоящим оазисом спокойствия посреди бушующего океана школьных проблем, однако в присутствии Лилии Павловны ощущалась некая напряжённость, присущая любому официальному общению. Но в этом приглушëнном свете ламп я нашла умиротворение, успокоение и чуть забытое чувство домашнего тепла и уюта, которого так не хватало в нашем сложном времени. В этом маленьком углу я почувствовала себя защищённой и понятой, а волнение сменилось глубоким чувством благодарности к Косте. Я сидела за одним из обшарпанных столов перед листом с заданиями и раскрытой тетрадью, в которой уже были выведены первые строки контрольной по русскому языку. Вчерашнее происшествие в туалете и попытка Симы испортить мою работу, казалось, отошло на второй план. Я старалась сосредоточиться, забыть всё, что происходило до этого, и просто писать. Хотя, признаться, где-то в глубине сознания, на периферии внимания, всё ещё мелькали обрывки воспоминаний ... Тишину нарушил настойчивый стук в дверь. Я оторвала взгляд от листа. Кого это нелёгкая несёт? Дверь учительской, которая ещё недавно казалась мне таким надёжным убежищем, теперь медленно, с нарастающим скрипом начала открываться. Вошёл мужчина. Он был довольно суровым, крупным, круглолицым, с широкими плечами, намечающимся животиком и седыми, рыжими волосами, обрамляющими лицо. Густая борода делала его похожим на старца из старинных сказок. Седые пряди волос, слегка растрёпанные, играли роль своеобразной рамки, выделяя его лик. Он был одет в плотное пальто тёмно-коричневого, шоколадного цвета, которое, казалось, было ему немного тесновато, словно рост его души превышал физические размеры одежды. На голове красовалась потрёпанная кепка-восьмиклинка, надвинутая низко на лоб. Его взгляд был внимательным и пронзительным, но в то же время спокойным и... Отеческим. Меня снова пронзила острая, сладкая боль воспоминаний. Дедушка. Мой покойный родственник. Добрая, всепрощающая улыбка, чуть усталые, мудрые глаза, полные глубокого понимания и безусловной любви... Одно мгновение — и я вернулась в детство, где дедуля был опорой, защитой и источником бесконечных историй. Он умел шутить так, что смеялся весь дом, его прибаутки были такими тёплыми и искренними. Конечно, он был строг, когда дело касалось учёбы или моих поступков, но его строгость всегда была пронизана любовью, как солнце сквозь тучи. Но этот мужчина... Был совсем другим. Он явно моложе моего деда, возможно, лет на пять-семь, и в его облике не было той мягкости, того всепрощения, которые были так свойственны моему родному человеку. Его седина была скорее признаком возраста, чем мудрости, а его деловой, почти строгий вид вызывал скорее уважение, чем симпатию. Он напоминал мне какой-то старый, надёжный, но уж очень прямолинейный механизм. — Здрасьте, Лилия Павловна. Он произнёс это низким, рокочущим голосом, который, казалось, исходил из самой глубины его внушительной груди. Этот взгляд серых глаз, пронзительный, но изнемождëнный, скользнул по мне, а затем остановился на Лилии Павловне. Я сразу догадалась. Это он. Дедушка Симы. Пришёл разбираться. Наверное, из-за вчерашнего, из-за ведра воды в туалете. И от этой мысли по спине снова пробежал холодок, но уже не от страха. Лилия Павловна, сохраняя привычное невозмутимое выражение лица, ответила: — Здравствуйте, Виктор Петрович. Проходите. Только Антонина у меня тут контрольную переписывает... Мужчина, которого, как я теперь точно знала, звали Виктор Петрович, кивнул и, не обращая на меня особого внимания, подошёл чуть ближе и остановился возле сидящей Лилии Павловны. Казалось, он смотрел куда-то сквозь неё, в глубины её мыслей. — Да, я вижу. – ответил он таким тоном, словно привык к тому, что его слова всегда имеют вес. – Ничего страшного. — Мы с вами хотели поговорить о Симе. О том, что происходит. Я думаю, следовало бы подождать саму виновницу торжества. Я после этого урока позову её сюда. Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах я уловила что-то вроде... Оценки? Под этим пристальным взглядом я почувствовала себя неуютно, как будто он видел меня насквозь, точно знал все мои сомнения и страхи. — Пожалуйста. – произнёс Виктор Петрович, и в этом простом слове прозвучала не просьба, а скорее утверждение, что разговор состоится независимо от обстоятельств. – Я подожду. Только... – он снова окинул меня взглядом. – Не могла бы ты рассказать, за что Сима на тебя так взъелась? Я едва заметно вздрогнула. Как будто Симе нужен повод, чтобы кого-то задирать... Казалось, он всё знал. Знал обо всём, что я пережила. И эта мысль о том, что незнакомый человек знает о моих бедах, одновременно пугала и... Странным образом утешала. Лилия Павловна повернулась ко мне, но обращалась к нему. — Понимаете, Антонина — ученица, которая, несмотря на некоторые трудности, старается исправить... Ошибки. – её голос звучал деловито, но в нём слышалась и нотка осторожной поддержки. – Сейчас она сосредоточена на работе. — Да, понимаю. — А у вашей Симы... – произнесла Лилия Павловна, её голос был ровным, но в нём слышалась непоколебимая уверенность. – Не трудности, а... Намеренное стремление всё испортить. Повторюсь, вчера она сорвала работу у Антонины, облила её водой в туалете, обманула меня. А до этого, как мне рассказал Константин, толкала и угрожала Петровой прямо на перемене. Ещё спала на уроке математики, а затем, без разрешения учителя, просто встала и ушла. Это уже не похоже на обычные детские шалости. Это уже... Хамство. Притом самое настоящее, намеренное. Такое поведение недопустимо. Мы, конечно, будем разбираться с этим отдельно, но я считаю, что вы, как её дедушка, должны знать о масштабах проблем... Она сделала паузу, давая своим словам осесть в воздухе. — И это, к вашему же сожалению, не всё. – продолжила Лилия Павловна, обращаясь Виктору Петровичу, что внимательно слушал её. – Константин также сообщил, что Сима недавно воровала еду в столовой. А ещё... И тут, словно почувствовав, что я отвлеклась, Лилия Павловна резко обернулась ко мне. — Антонина! – её голос звучал громко и резко, разрывая общую тишину учительской. – Ты что тут, уши греешь? Давай пиши, не зря же Константин за тебя так поручился! Я вздрогнула, будто меня облили ледяной водой. Моя рука, до этого непроизвольно застывшая над листком, тут же опустилась. Костя... Он действительно... Ручался за меня? Под строгим взглядом, я почувствовала прилив новой решимости. Я должна была написать эту контрольную. И я это сделала. Контрольная была написана и отдана Павловне на проверку. Руки слегка дрожали, но я чувствовала, что сделала всё, что могла. Выйдя из учительской, я пошла рядом с Лилией Павловной, которая направлялась в кабинет истории, где, как я знала, должна была быть Сима. Весь коридор казался каким-то призрачным, наполненным отражениями моих мыслей. В воздухе пахло чем-то неуловимо грустным, как будто сама школа дышала воспоминаниями о прошедших событиях. После пересдачи контрольной я была сама не своя. Бесцельно бродила по школе, точно потеряв ориентацию во времени и пространстве. Мысли о Паше вихрем кружились в голове, переплетаясь с воспоминаниями о Рамине, о её холодной красоте, о его восхищении ею. Что между ними? Я задавала себе этот вопрос снова и снова, но не находила ответа. Всё так запутанно, так сложно. Время шло. Я поднялась на второй этаж по знакомому коридору, стены которого были увешаны листами со школьными объявлениями. И вдруг до меня донеслись знакомые голоса: Рамины и Иры. Я замедлила шаг, прислушиваясь. Они сидели в туалете, прислонившись спинами к стене, и, судя по всему, занимались русским языком. Ира, как всегда, сыпала забавными словечками, а Рамина вторила ей, но как-то иначе, более грубо, с явным раздражением. — Ну и что это, блять, за хуйня такая, а? – проворчала Рамина, резко перевернув учебник и уткнувшись носом в титульный лист. – Как будто кто-то специально намудрил. Так, посмотрим... Ага! Вот он, наш гений. Афанасьев. Гандон ебаный. Лилька не лучше. Контрольная была, а она всё равно хер пойми что задала... — Да вот... – отозвалась Ира, тыча пальцем в свой учебник. – Тут написано что-то типо: «Подлежащее, а потом сказуемые к нему» на. — Сказуемые... – Рамина закатила глаза. – Но тут их как будто целая куча, а пишут, что они «однородные». — Не знаю... – устало вздохнула Ира, потирая переносицу. – Может, они как... Одинаковые, типо? — Одинаковые! – передразнила Рамина, и я почувствовала, что она, наверное, пытается вникнуть. – Ну, типа, если я могу и курить, и материться, и драться... Это же всё я делаю. Так и тут, что ли? — Да кто его знает, на. – пожала плечами Будаева. – Может, тебе так и стоит написать: Раминыч курит, матерится, дерётся. — Ага. – усмехнулась Рамина. – А потом Павловна меня за это к стенке припрёт. — Зато честно, как на духу! — Не, так не пойдёт. Тут что-то другое... Я стояла за дверью, прислушиваясь к их недоумённым возгласам, и внезапно почувствовала прилив смелости. Может быть, они не так уж и неправы в своей интерпретации. Просто им не хватает правильной формулировки. — Опа, Тоня! – раздался грубоватый, но вполне дружелюбный голос Рамины, когда я, заглянув в приоткрытую дверь, оказалась у неё на виду. Она сидела, скрестив ноги. Её непокорные локоны, собранные в хвост, рассыпались по плечам, словно тёмный шëлк, игриво касаясь щёк, прикрывая, но не скрывая полностью глубину её пронзительных глаз. В этих глазах, казалось, горел неугасимый огонь, отражавший дерзкий нрав и в то же время таивший в себе некую непостижимую загадку. На ней была надета та самая кофта, которая придавала её образу мальчишеский задор, но каким-то непостижимым образом ещё и подчеркивала её хрупкость и утончëнность. Эти черты лица, казалось, были вылеплены самой природой с особенной тщательностью. В них сочеталась грубоватая выразительность и какая-то нежность, притягивавшая взгляд, как магнит. В каждой линии, в каждом изгибе чувствовалась сила характера и неповторимая индивидуальность. Её внешность, манера держаться — всё в ней было настолько ярким и необычным, что я не могла отвести от неё глаз. Ира, сидящая рядом, тут же отозвалась: — Привет, Тонюха! — Иди-ка сюда. – продолжила Пятифанова, похлопав ладонью на место рядом с собой. – Ты ж в очках, сойдёшь за умную. Поможешь с домашкой, а? Я подошла, немного растерявшись. Запах дешёвого отбеливателя и затхлой сырости, казалось, намертво въелся в стены школьного туалета. Густой воздух, спëртый от табачного дыма, давил на плечи. — Чем вам помочь? – я спросила, сцепляя руки в замочек. — Да тут это... – начала Рамина, показывая пальцем в учебник. – Вот это упражнение... Как его делать-то, а? Я заглянула. Это было задание на однородные члены предложения. — А, это... – сказала я, немного смутившись, но уже чувствуя, как возвращается привычная школьная рутина. – Да тут всё просто, если разобраться. Вот, смотри, в начале всё объяснено. Рамина скривилась, как от кислого лимона. — Мне твоё «объяснено» сейчас как серпом по... В общем, по самому главному. Либо объясни сама, либо дай, мы просто спишем. Я замялась, не зная, что ответить. Объяснить так, чтобы было понятно... Это было сложнее, чем просто прочитать правило. — Ну, тогда смотрите... Здесь нужно разобраться, кто или что совершает действие, и что именно оно делает. А потом, есть и другие слова, которые тоже говорят о том, что делает это же подлежащее. – я опустилась на пол рядом с ними. Тонкая ткань юбки приятно холодила кожу. Рамина подвинулась, освобождая мне немного места. – Они как бы перечисляют все действия. Вот, например, в предложении сказано: «Я люблю читать и учиться». Здесь «я» — это подлежащее. А что делаю «я»? «Люблю» — это главное действие, сказуемое. А ещё что я делаю? «Читаю» и «учусь» — это тоже мои действия, они однородные, потому что относятся к тому же «я». То есть как будто одно подлежащее совершает несколько похожих действий, и эти действия как бы перечисляются. Поняла? Рамина прищурилась, но в её глазах уже читалось понимание. — А, ну типа... Как будто все эти слова относятся к одному? – спросила она, и я почувствовала, как её грубоватая манера речи вдруг стала какой-то... Трогательной. — Да, именно так. – кивнула я, чувствуя, как мои страхи постепенно улетучиваются. – Они как будто перечисляют действия, которые может совершать одно и то же подлежащее. — Ого... – протянула Рамина, и в её голосе прозвучало что-то вроде удивления. – Ты реально в этом шаришь. Круто. Я улыбнулась, немного смущённая, но в то же время гордая. Это её последнее слово вертелось у меня на подкорке. В присутствии Пятифановой я ощущала себя одновременно и потерянной, и напуганной, и невероятно счастливой. И тут мне в голову пришла шальная мысль. Захотелось показать, что я тоже могу быть «крутой», хоть и не стремлюсь к этому. Подумала о примере, который, наверное, был бы совершенно неуместным, но зато наглядным. — Вот... – начала я, немного мешкаясь. – Я люблю... – запнулась, всё таки решив рискнуть. – Курить и материться. Ира, сидевшая рядом, выпучила узкие глазëнки: — Ну ничë се, а по тебе и не скажешь, на! Рамина же, услышав мои слова, не издала ни звука. Её лицо стало холстом, на котором разыгрывалась целая гамма эмоций. Губы слегка сжались. А затем... Правая бровь Рамины, одна из тех, что придавала её взгляду неповторимую дерзость, медленно, но выразительно поползла вверх. Это было не просто механическое движение, а настоящий спектакль, разыгранный на её лице. Сначала бровь двигалась плавно, словно осторожно ощупывая почву, оценивая ситуацию. Она начала свой медленный подъëм, постепенно натягиваясь, как туго натянутая струна, готовая сорваться в любой момент. Верхнее веко слегка прищурилось, придав взгляду Рамины хищное, оценивающее выражение. Кончик брови замер в наивысшей точке: завис в воздухе, в предвкушении чего-то. На долю секунды на её лице застыло выражение недоверия, удивления и, возможно, даже лёгкого восхищения. В этом движении было столько эмоций, столько невысказанного... Казалось, весь её вид говорил: «Ну надо же, а ты оказывается не такая уж и зазнайка». — Это... Это просто пример. – быстро добавила я, чувствуя, что перегнула палку. – Я хотела показать, какими однородными могут быть слова. На моих губах появилась неловкая усмешка, и тут я услышала звонкое хихиканье Иры, которая, кажется, была в восторге от моей «крутости». Её смех был таким заразительным, что я невольно поддалась ему, поправляя выбившуюся белую прядь. Внутри меня всё смешалось в какой-то странный клубок. Была ли это просто помощь, которая так и останется помощью? Или же под воздействием этой неожиданной близости произошло нечто большее? И тут случилось то, что заставило меня замереть. Рамина, обычно такая неприступная, тоже усмехнулась. Но это была не обычная усмешка, а нечто неуловимое, эфемерное, что мелькнуло в её глазах и едва заметно тронуло уголки губ. Это было похоже на лëгкое дуновение ветра, на едва слышный шёпот, обещающий перемены. Она задержала на мне взгляд чуть дольше обычного, словно изучая мою реакцию, и в этом мгновении было что-то... Тёплое. Я чувствовала и вызов, и некую заинтересованность, точно она предлагала мне сыграть в опасную, но безумно увлекательную игру. В этой едва уловимой полуулыбке было что-то такое, от чего моё сердце замерло. Это было похоже на тайную договорённость, понятную только нам двоим. Я вдруг отвернулась, сжимая краешек юбки. — А чë ты такая зажатая? – вдруг спросила Рамина. Её голос стал чуть мягче, хотя и сохранил прежнюю, немного грубоватую интонацию. – Всё ж нормально. Нужно быть проще. Её слова, сказанные так легко и просто, будто стали ответом на мои внутренние сомнения. Проще быть... Я задумалась над этим, чувствуя, как её реплики оседают где-то глубоко внутри. Пока я размышляла, Рамина и Ира, очнувшись от секундной паузы, снова уткнулись в свои тетрадки и начали переписывать задание. Я же, сидя рядом с Раминой, ощущала тепло её плеча, едва уловимый аромат её кофты, и что-то внутри меня тихо шептало, что, возможно, это уже не просто помощь... Запах от ещё одежды стелился по полу, давая мне почувствовать не только запах сигарет, но и что-то ещё... Это были не духи. Это был запах старых, поношенных вещей, смешанный с чем-то похожим на аромат мокрой земли после дождя. Лёгкая нотка чего-то свежего, как ветер, приносящий запах холода после прошедшей грозы — резкий, чистый, но немного тревожный. Я чувствовала странное желание задержаться здесь, поговорить с ними... Но о чём? — А у вас... Какие любимые предметы в школе? – вдруг выпалила я, чувствуя, как от глупого вопроса задрожали пальцы. Рамина оторвалась от тетради и снова удивлённо приподняла бровь: — Предметы? Ты щас серьёзно? – она переспросила, но в её голосе не было насмешки, скорее любопытство. — Ну да... – пробормотала я, теребя край юбки. – Просто интересно... — Бяша, вон, от пацанских трудов тащится... – фыркнула Рамина, кивнув в сторону Иры. – А мне как-то всё равно. — Да ладно тебе, Рам! – отозвалась Ира, откладывая ручку. – Тебе ж тоже нравится ножичком всякое вырезать. А я вот, паяльником по дереву выжигаю, на. — Паяльником? – переспросила я, представив себе картины, созданные огнём. Вспомнилась строчка из анкеты Паши. – Это... Интересно. Рамина внимательно наблюдала за мной, словно пытаясь понять, о чём я думаю. — Ага! – ухмыльнулась Ира. – Я тоже типа художница! Не такая крутая как ты, конечно... Ну у тя ваще талант! Я неловко усмехнулась, чувствуя, как мой собственный голос сливается с эхом туалета. — Ой, да ладно вам... – я снова поправила белую прядь, которая вечно выбивалась из причёски. – У вас тоже есть свои таланты. — Да мы разве что неплохо начищаем рожи кое-каким пацанам, на. И красивые голы забиваем, на радость Супчику!~ Рамина хитро посмотрела на меня, а затем перевела взгляд на Иру. — А-а, ты про физрука, да? Руфата Юсуповича? – спросила она, и в её голосе прозвучал смешок. — Точняк! – воскликнула Ира. – Он ваще справедливый чувачок. Всегда ставит нас в одну команду, когда мы играем в футбик или баскетбол. — Он реально крут. – согласилась Рамина. – Никогда не придирается, если ты реально стараешься. На уроке прям приятно находится. — Да! – подтвердила Ира, обращаясь как бы ко мне. – Мы его любимчики. Не то, что Семка... Рамина снова поморщилась. — Давай не будем об этой... – она осеклась на полуслове. – Её и без Юсуповича природа обидела. — А Сима... – вдруг сказала я, сменив тему. – Вы правда думаете, что её поступок — это повод так от неё отказываться? Рамина нахмурилась, словно я задела её за живое. — Это не просто поступок. – отрезала она, точно лезвием. В её голосе звучала сталь, холодная и беспощадная. – Это уже система. Она сама себя так поставила. И не надо её жалеть. — Да ладно тебе, Рама. – вмешалась Ира. – Может, она просто не знала, как по-другому? Рамина вздохнула, будто неся на плечах груз всего мира. В её глазах на секунду промелькнула усталость, но тут же её сменила привычная бравада. — Ну, может, и так. – буркнула Пятифанова. – Но это не оправдание. Мы ей не няньки, чтоб воспитывать. Терь она сама за себя. Вопрос закрыт. Тяжёлое молчание навалилось на нас, словно мокрая тряпка. Я чувствовала, что затронула что-то важное, и, чтобы разрядить обстановку, сказала: — А я-то думала, что у вас Бабурина главная... – слова сорвались с губ, как нежеланные птицы, нарушив звенящую тишину. Рамина фыркнула: — Если бы! – в её голосе не было и следа радости, лишь горький сарказм. И тут, словно по заказу, раздался оглушительный звонок, пронзительный и безжалостный, кричащий о начале нового урока. Его оглушительная трель прозвучала как приговор. — Мля! – испуганно воскликнула Ира, судорожно пытаясь запихнуть толстый учебник русского в переполненный рюкзак, который угрожающе трещал по швам. – Придётся строчить прям на уроке, на! В туалете началась суматоха. Быстро собрали свои вещи и, неловко толкаясь плечами, вывалились из тесного помещения. Спускаясь по лестнице на первый этаж, мы услышали, как из кабинета, где обычно собирались учителя, доносились гневные крики Бабуриной. Слов было не разобрать, но тон был такой, что кровь стыла в жилах. Агрессия густым, ядовитым туманом лилась через неплотно прикрытую дверь, создавая ощущение надвигающейся бури. Я с девчонками невольно замедлила шаг, прислушиваясь. Внезапно дверь кабинета с оглушительным хлопком распахнулась, ударившись о стену. Из неё, словно выпущенный из клетки дикий зверь, выскочила Серафима. Её лицо было красным от ярости, глаза метали молнии. За ней, пытаясь её удержать, беспомощно семенил Виктор Петрович. — Да подожди ты, подожди... – пытался он остановить девочку, схватив за руку. Но Сима вырвалась с такой яростью, что он едва удержался на ногах. — Да отвали ты от меня! – крикнула она, срывая голос. – Не лезь не в своё дело! Ты мне никто, понял?! Последние слова она выкрикнула, резко обернувшись к дедушке, который, казалось, был совершенно сбит с толку. Он стоял под тяжестью невидимого груза, и смотрел на неё с болью и непониманием в глазах. Лишь тихо произнёс: — Сима... – прошептал он, разочарованно качая головой. Рыжая, не обращая на него внимания, с вызовом повернулась к выходу из коридора, отдаляясь от дедушки. Виктор Петрович, собрав остатки самообладания, грозно окликнул её: — Ты куда? — Домой! – закричала она, и в этом крике было столько отчаяния и боли, столько ран, что мне показалось, будто мой собственный голос срывался вместе с её. В нём слышалось и желание убежать, и признание в собственной слабости. Слова прозвучали как последний аккорд, как занавес, опустившийся на драматическую сцену, оставив нас в недоумении и шоке. Это был словесный взрыв, от которого в воздухе повисли осколки обиды и непонимания. Но на самом деле, самое тяжёлое было не это. Самым страшным было то, что дедушка не пошёл за ней. Он стоял прямо, глядя ей вслед, точно потерпев поражение. Казалось, в этот момент рухнула вся его вера в внучку, в их общую «семью», в саму жизнь. В его глазах плескалась такая глубокая скорбь, что хотелось отвернуться, чтобы не видеть этого. В них было больше боли, чем во всех криках Симы. Он постоял так несколько бесконечных секунд, а затем, тяжело вздохнув, тихо повернулся и ушёл обратно в учительскую, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как погребальный звон. В этот момент меня осенило. Довольно простая мысль, на самом деле. Я вдруг поняла, что подобными словами разбрасываться нельзя. Что слова — это оружие, способное ранить сильнее ножа. Особенно когда речь идёт о единственном родственнике, о человеке, который тебя любит и заботится о тебе, несмотря ни на что. Возможно, Сима в порыве гнева не понимала, что говорила. Но Виктор Петрович наверняка услышал в её словах отказ от него, от их прошлой жизни, от всего, что их связывало. Рассуждая о семье, о кровных узах, которые должны быть нерушимы, я вдруг осознала хрупкость этих связей. Сима, конечно, девочка сложная, с непростым характером, с бунтом в крови. Но разве это даёт ей право так поступать с человеком, который отдал ей все свои годы, всю свою любовь? И, наверное, слова вроде «ты мне никто», прозвучали для Виктора Петровича больнее любых её проступков. — Всё, пошли в класс. – сдавленно прошептала Ира, когда Сима скрылась из виду. – Пока Лилька болтает с дедой Витей, напишем домашку, на. Мы поспешили уйти, оставив позади эту тягостную сцену. В классе было относительно тихо, благодаря Косте. Воздух был пропитан запахом пыли, старой бумаги и едва уловимым ароматом дешёвых духов, которыми, как я поняла, пользовалась одна из девочек. Сидя за партой, я невольно стала рассматривать своих новых одноклассников и обстановку. Прямо над учительским столом, висели настенные часы. Тик-так, тик-так... Круглые, как луна в тумане, и такие же медленные. Кажется, каждая секунда тянется, как карамель, которую я недолюбливала. Стрелки двигались так неохотно, будто тоже устали от этого ожидания. Интересно, они когда-нибудь остановятся? Слева и справа от часов, в строгих рамках, висели портреты великих писателей. Суровые и бородатые. Кажется, будто они смотрели на нас с укоризной, мол, «совсем разучились думать, бездельники». Их строгие, но мудрые взгляды, казалось, следили за каждым нашим движением, напоминая о важности слова, о силе мысли. Пушкин, Лермонтов, Толстой... Их лица, знакомые по учебникам, здесь, в этой школьной обстановке, обретали новую жизнь. А в конце класса, большая, как чистый лист, зияла школьная доска. Огромная, зелёная, как болото. На ней мелом написано «Классная работа». На тёмной поверхности остались следы мела, следы прошедшего урока, следы чьих-то попыток постичь тайны русского языка. Мой взгляд скользнул по рядам парт. Впереди, у третьей парты, сидел Костя. Его светлые, будто выгоревшие на солнце, волосы были собраны в милый хвостик, а улыбка — такая хитренькая и воркующая — заставляла многих девочек краснеть. Он был из тех, кто нравился всем, кем восхищались, но кого, кажется, трудно было узнать по-настоящему. А чуть впереди Смирнова сидел Паша. Он был полной противоположностью Кости. Чёрные, гладко зачёсанные, зализанные волосы, утончённые черты лица, взгляд, в котором читалась некоторая задумчивость. Такой лощёный и безупречный... И где-то между всем этим, между портретами великих людей и живыми лицами одноклассников, должна была найти своё место. Я — та, кто носила ненавистные очки и постоянно задавалась вопросом: где я настоящая, а где та маска, которую мне приходилось надевать, чтобы соответствовать окружению? Всё это время я чувствовала, как внутри меня разворачивается какая-то странная игра. Будто я — актриса, которая только что получила роль в новом спектакле, но ещё не знает, кого ей предстоит сыграть. Будто мне сценарий не дали. Вот я, помогала Рамине и Ире с домашним заданием. И тут вдруг понимаю, что всё это как-то... Странно. Зачем я это сделала? Зачем раскрывала им то, что знаю, объясняла? Ведь они в любой момент могли бы просто взять и подставить меня, как это сделала со мной Бабурина. И я, которая всегда старалась быть осторожной, никогда не лезла вперёд, боялась сделать шаг навстречу, вдруг почувствовала тогда, в туалете, что хотела им помочь. Но почему? Зачем я так рисковала? Они могли просто посмеяться надо мной, воспользоваться моими объяснениями, а потом забыть о них. Или, что ещё хуже, использовать их против меня, мол, заучка, ботаничка... Ведь они такие «крутые», такие, которые умеют «бить морды» и «забивать голы». А я? Я просто Тоня. В очках. Немного неуклюжая... Может быть, это потому, что даже холодная Рамина способна на ту неуловимую, почти нежную усмешку? Или Ира, которая, несмотря на свои «хулиганские» замашки, всё равно как-то по-настоящему восхищается моими «талантами». Может быть, я вижу в них что-то, что хочет быть понятым, что-то, что не прячется за образинами так глубоко, как у других. А может быть, это просто мой внутренний протест? Протест против этого мира, где всё так сложно, где люди прячутся за не своими личинами, где слова ранят, а поступки остаются без ответа. Я хочу верить, что можно быть другим. Что можно быть не только «крутым» или «жестоким», но и просто... Искренним. Пусть мне сейчас этого не дано. Я посмотрела на Костю, такого скрытного и, казалось бы, язвительного. Его улыбка — это, наверное, тоже маска? Обличье беззаботности, чтобы никто не увидел, как ему, возможно, одиноко? А Паша... Его безупречный вид — это, скорее всего, самая настоящая, тщательно отполированная маска. Под ней, наверное, скрывается что-то совершенно иное, что-то, чего никто не знает. И я, со своими попытками быть «умной» и «полезной»... Я тоже надеваю маски. Моя «помощь» Рамине, моя попытка быть «своей» — это ведь тоже своего рода роль. Роль той, кто не боится, кто может помочь, кто не потеряется в этом хаосе. Но когда я остаюсь одна, когда снимаю эти маски, кто тогда остаётся? Кто я без этих ролей, без этих ярлыков? Мои мысли текли, как вода, заполняя каждую трещинку в стене между мной и реальностью. Эти портреты писателей с их вечными историями казались мне такими далёкими и в то же время такими близкими. Наверное, они тоже носили «образы», чтобы творить и выживать в этом мире. Вдруг где-то вдалеке послышались шаги. Затем раздался негромкий, но властный голос: — Ну что, готовы к уроку? Лилия Павловна. Прошло всего пять минут, а мне казалось, что я прожила целую вечность. Мои размышления о себе, о других, о хрупкости связей — всё это отошло на второй план. Теперь мне предстояло надеть новую маску — маску прилежной ученицы. Или, может быть, она уже давно была на мне? Как бы там ни было, спустя некоторое время прозвенел звонок, прервав мои размышления. Лилия Павловна со строгим, но справедливым лицом уже стояла у двери, готовая вывести нас из этого классового царства. Мы начали медленно выбираться из-за парт, собирая свои вещи. — Всё на, пошли. – прошептала Ира Пятифановой, когда они поднимались из-за своего стола. – Щас самое интересное начнётся. Я направилась с ними в актовый зал, где нас уже, наверное, ждали другие ребята, которые тоже участвовали в школьном спектакле. Ира, как всегда, не умолкала ни на секунду, пока мы шли. — Сёдня Костька задушит писаниной, к гадалке не ходи! – возмущалась она, энергично жестикулируя. – Стих за стихом! Как будто мы в детском саду, на! Рамина, идущая рядом, хмыкнула, подтверждая слова подруги: — Ага. Мне ещё и рожу корчить, пока этот «принц» будет стоять у меня на коленях... Пф-ф-ф. Хотя, в этом есть и свои плюсы... Я же, слушая их, чувствовала, как сонливость, накопившаяся за урок, медленно отступает, сменяясь какой-то непонятной усталостью. Мне было лень спорить, лень возмущаться, но я их понимала. — Да, это как-то... Ну... Кхм, неожиданно. – сказала я, пытаясь поддержать разговор, но мой голос звучал глухо и устало. – Обычно же пишут прозу. — Неожиданно..? Да это просто пиздец! – воскликнула Ира. – Я бы лучше прописала сценарий. Было бы драматичнее, на! С перепихоном. Рамина рассмеялась, но смех её был резким и немного циничным. — Бяш, ты неисправима! – сказала она, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который я уже успела заметить. Я лишь кивнула, чувствуя, как тяжелеют мои веки. Мне хотелось просто уйти, закрыться в своей комнате, где не было бы ни стихов, ни разговоров, а были бы только тишина и покой. Но я знала, что это не выход. Идя рядом, чувствовала, как их энергия переливается в меня. Но что-то внутри меня, какая-то частичка, та, что любила книги и тихие вечера, тихо шептала что-то другое. — Может быть... – тихо произнесла я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком навязчиво. – Может быть, стихи, наоборот, ну, выделят наш спектакль? Ира тут же повернулась ко мне, её глаза расширились от удивления, и она, казалось, на секунду забыла о своём привычном «на» в конце фраз. — Ты чё, Тонь? Выделят? Как это? – в голосе слышалось искреннее недоумение. Пятифанова же, вместо того чтобы рассмеяться или съязвить, как я ожидала, как-то странно посмотрела на меня. В её обычно дерзком взгляде мелькнуло что-то новое, какое-то... Осмысление. — А в чём тогда фишка? – Рамина спрятала руки в карманы. — Ну... – я почувствовала, как мои щёки снова краснеют. – В том, что это не так, как у всех. Стихи... Они как будто больше про душу, про чувства. Может быть, это сделает наш спектакль... Более запоминающимся? Более... Особенным, среди обычных представлений. Я замолчала, чувствуя себя неловко. Ожидала, что они меня засмеют, но вместо этого увидела, что на лице Рамины появилось задумчивое выражение. А Ира, кажется, просто пыталась переварить мои слова. — Про душу, значит? – протянула Рамина, склонив голову набок. – Ну, может, в этом что-то и есть. Но всё равно, блин, стихи... Она не договорила, но я почувствовала, что моя мысль, пусть и не была полностью принята, всё же заставила их задуматься. И это само по себе было маленькой победой. Я вздохнула, чувствуя, как вчерашняя усталость наложилась на сегодняшний день. Школа была полна учеников, а коридоры — эхом шагов и голосов. Но вот наконец актовый зал, уже такой знакомый... Я прошла внутрь, и сразу узрела возвышающегося на сцене Костю. Высокий, худощавый, он был красив, умëн и популярен. Знала, что он высокомерен и язвителен, но в школе это, скорее всего, воспринималось как признак харизмы. Сейчас он был руководителем процесса, автором сценария, можно сказать, нашим режиссёром. Его самолюбие раздувалось, как парус на ветру. Великолепно выпрямившись, Костя обратился к нам: — И так, вы пришли, теперь всем встать на сцену! – повелительно распорядился он. – С сегодняшнего дня начинаем готовиться по-настоящему. Я переработал сценарий и распечатал для каждого копию. Ознакомьтесь с изменениями. Работа должна кипеть, ибо победа в конкурсе — это не только престиж всего класса, но и моя личная репутация. Сказав это, Костя изящно поправил свой галстук, движением, в котором одновременно ощущались и аристократизм, и неподражаемый вкус. Его аккуратные пальцы, казалось, едва касались ткани, но уже через мгновение узел приобрëл безупречную симметрию и лёгкость. Голос его звучал чётко, без колебаний. Я слушала Смирнова, чувствуя всепоглощающую благодарность. Но усталость брала своё, и этот громкий, уверенный голос, многократно усиленный эхом зала, начал вызывать раздражение. Я недолюбливала Костю за его высокомерие и чрезмерную самоуверенность. Не мой типаж. Однако понимала, что его усилия важны для нашего выступления. Сцена притягивала взгляды, а Костя явно наслаждался всеобщим вниманием, словно актёр, играющий главную роль. А потом сцена начала притягивать и ребят. Костя деловито подошёл к каждому, вручая сценарий и объявляя: — Теперь страниц не тринадцать, а пятнадцать. Уж простите меня за мой творческий порыв, творчество — оно такое... Рамина, получив свой экземпляр, тихо злилась. Я видела, как её губы шептали что-то нечленораздельное, явно не комплименты в адрес Костиного «творческого порыва». Слышала обрывки нецензурных слов, которые она явно адресовала сценарию, а может, и самой себе за то, что ввязалась в это. Смирнов посмотрел на единственный оставшийся экземпляр сценария. — Так, а наша ведьма решила не появляться... – протянул Костя довольно громко, ещё раз бросив взгляд в сторону скреплённых бумаг в своих руках. – Хотя, по сценарию она колдунья... Я почему-то представила себе Симу в чёрной ведьминской шляпе, широкой и нелепой, с метлой в руках, летящую над школьным двором, при этом улыбнувшись про себя, осознавая, что фантазия разыгралась не на шутку. В её случае она бы ещё и пригрозила: «Превращу в жабу! Поняла, Петрова?!» Пф... Как это на неё похоже... Костя вдруг добавил: — Пф. Домой она ушла. Жирная карга... – он злобно усмехнулся, явно получая удовольствие от собственной язвительности. Пока ребята пытались разобраться в Костиных правках, ко мне подошёл Пашка. Его пальцы беспокойно перебирали воздух, будто нащупывая невидимые струны. — Не хочешь послушать, что я сделал с музыкальными темами персонажей? Не по телефону же всё это слушать, вживую звучание совсем другое... Паша не успел договорить, ведь Костя, как коршун, спикировал к нам. — Тоня! – рявкнул он, игнорируя скрипача. Его голос эхом разнёсся по актовому залу, привлекая внимание окружающих: — Как ты поняла, я решил внести коррективы в сценарий, и это тебя касается. Пошли, посмотришь. Павел попытался вставить хоть слово, стараясь сохранить спокойствие в этой накалëнной атмосфере. — Да потом она посмотрит. Не горит же? Но Костя даже не взглянул на него. Он резко осадил Пашу, отрезав каждое слово с ядовитым пренебрежением. — А тебя вообще никто не спрашивал, Морозов. – выпалил он, демонстративно игнорируя присутствие Паши. – Тут я решаю, что важно, а что нет. К настоящему искусству и артистической части спектакля ты не имеешь ни малейшего отношения. Просто играешь, и всё! Не стоит думать, что ты что-то тут решаешь. Металась взглядом между мальчиками, сжимая кулаки. В актовом зале повисла гнетущая тишина. Я замерла, не зная, что сказать. Костя был не просто груб... Его слова острыми осколками ранили Пашу, но тот, казалось, не собирался сдаваться. Морозов, на удивление, остался спокоен. В его голосе не было ни злости, ни обиды, только лёгкое раздражение. — Знаешь, Кость... – сказал он, глядя прямо в глаза Смирнову. – Я понимаю, что ты считаешь себя «гением», но, может быть, стоит иногда прислушиваться к мнению других? Музыка — это неотъемлемая часть спектакля, и я думаю, что мои музыкальные темы могут значительно улучшить его. Костя фыркнул, закатив глаза. — Да ладно! Улучшить! Ты думаешь, твои пиликанья кому-то интересны? Главное — это актёрская игра, режиссура, сценарий. А ты... Ты просто фон! Не нужно переоценивать свою роль. — Я бы попросил... – начал Паша, но Костя, не дав ему договорить, перебил его с новой волной язвительности. — Нет, ты бы не попросил. – его лицо побагровело, словно он вот-вот взорвётся. – Ты бы послушал. Потому что я так сказал. А знаешь почему? – он подошёл к Павлу вплотную, его голос стал ещё тише, но от этого только зловеще. – Потому что твои «музыкальные темы» никому, кроме тебя, не интересны. Ты думаешь, мы тут конкурс юных композиторов проводим? Нет, Морозов! Мы ставим спектакль. И главные здесь — это я, как режиссёр и автор, и наша Петрова, как... – он бросил на меня презрительный взгляд. – Как человек, который будет воплощать моё видение на сцене. А ты — просто придаток. И вообще, знаешь, мы как-нибудь обойдёмся без тебя, такого умного! Костя покраснел, как фея Динь-Динь, когда злилась. Паша же, напротив, выглядел ошеломлённым, но в его глазах уже не было лёгкого раздражения, а разгоралось настоящее пламя. — Что? А почему? Кто ты такой, чтобы это решать? Меня вообще-то Лилия Павловна попросила! – вдруг повысил голос музыкант. Костя ядовито усмехнулся: — Кто я такой?!.. – взвизгнул блондин, и его лицо исказилось ещё сильнее, словно он вот-вот начнёт плеваться ядом. – А ничё тот факт, что Лилии Павловны здесь нет и она назначила главным меня? Я тут вообще за всех всё делаю: всё сам, всё сам, а ты пришёл на всё готовенькое и будешь тупо бренькать на своей скрипке? И что она там тебя «попросила»? Разрешила испортить мой спектакль твоими пиликаньями? Павел замолчал, сверля глазами Смирнова. — Ну? Чë молчишь? Ответить нечего, да? – спросил Костя, и в его голосе слышалось очевидное злорадство, мол, ты мне ничего не сделаешь. Не успел Паша открыть рот, как между ними, точно грозовая туча, возник Лёня. Он был невысокого роста, но крепкого телосложения, и в его глазах всегда мелькал какой-то хитрый огонёк, который, правда, сейчас сменился холодным презрением. — Так, хватит. – процедил Леонид. Его голос был грубым, но отрезвляющим, точно удар по воде. – Оба хороши. Как два петуха на одном насесте. Он с силой оттолкнул Костю и Пашу друг от друга. Парни быстро остыли. Однако Константин презрительно махнул рукой и, обращаясь уже ко мне, произнëс: — Ну что, Тоня, пойдём? У меня тут ещё много работы, а мы и так потратили время... Он не дождался моего ответа, схватил за руку и потащил в сторону, оставив Пашу стоять в растерянности посреди актового зала. Рука блондина была неприятно горячей. Мы оказались в узком пространстве за кулисами, где пахло старой тканью и чем-то неуловимо химическим. Здесь царил полумрак, лишь тусклый свет пробивался сквозь щели. — Давай, пробегись глазами по сценарию. – бросил он. – Мне нужно, чтоб ты была в курсе кое-чего. Я, всё ещё ошеломлённая последними событиями, почувствовала, как меня выводят из состояния ступора. Подняла руку, в которой зияли листы бумаги. Там были напечатаны те строки, что я бегло читала ранее. Но мне почему-то показалось, будто до этого начало истории было другим... Я имею ввиду то, что изначально Кай и Герда были братом и сестрой, а тут... Возможно, мне просто кажется. И снова в путь, сквозь ветер и снег, Встречает Герда ворона, человек Ей нужен, чтоб к принцу её проводить, И помощи в поисках Кая спросить. Но ворон этот — не просто птица, А часть спектакля, что вот-вот случится. Он в перьях чёрных, словно ночь сама, И взгляд его искрится, как зима. Я читала дальше, и строки, казалось, сами складывались в картину. Сцена, где Ворон рассказывает Герде о принце и принцессе, побеждённых магией Снежной королевы... Затем Герда, после помощи им, попадает в плен к Разбойнице, которую играет Ира, и там их ждёт диалог. А потом — Северный олень, Лапландия, дворец Снежной королевы... И тут, посреди этого мрачного закулисья, мой взгляд остановился на строках, которые заставили меня вздрогнуть: В стране ледяной, средь вьюги и льда, Герда стояла, дрожа и дрожа. Но в сердце огонь надежды горел, И страх перед стужей дух одолел. Кай: (Равнодушно) «Вечность... Вот слово, что нужно сложить... Бессмысленно это, но я должен служить...» Герда заплакала, увидев его, В глазах – отчаянье, в сердце – тепло. Она подошла, не страшась холодов, И к Каю прижалась, забыв про тяжесть оков. Герда: «Кай! Это я, Герда! Вспомни меня! Мы вместе играли с тобой у огня!» Её губы коснулись его ледяных, И дрожь пробежала по телу двоих. Не просто касанье, а жар поцелуя, Что лёд в сердце Кая, как пламя, целуя, Начал таять, трещать, смыкаясь на части, Словно сон ледяной, полный злобной напасти. Сердце пропустило удар. Поцелуй. Кай и Герда должны поцеловаться, чтобы растопить лëд. Поцеловаться?! Этого не было в оригинале, этого точно не было в прошлом сценарии! Этого не было... Нигде! Шок сковывал меня. — Что это такое? – прошептала я скорее себе, чем Косте, который уже уткнулся в свой сценарий. – Я не буду..! Оглядываясь по сторонам, словно в поисках кого-то, кто мог бы меня услышать, я произнесла тише: — ...Я не буду тебя целовать. – слова застревали в горле, превращаясь в невнятное бормотание. Костя, не отрываясь от бумаг, лишь махнул рукой. — Поздно, дамочка, поцелуй уже утверждён!~ Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна протеста. Не только против этого нелепого, на мой взгляд, момента, но и против всего, что происходило вокруг. Против самоуверенности Кости, против его грубости, против всего этого абсурда. Смирнов вышел на сцену. А я... Я шла за ним, сжимая в пальцах смятый сценарий, и думая: «Ну и что теперь?» Актовый зал в тот момент казался огромным и чужим. Полумрак подчеркивал каждую пылинку, танцующую в лучах старых ламп. Ребята во всю изучали сценарий: кто-то даже шёпотом читал свои реплики. Мои глаза искали Пашу. Он демонстративно удалился и сел в одно из кресел в дальнем ряду, словно намеренно отстранившись от всего происходящего. Его скрипка лежит рядом на пустом кресле, точно осиротевшая. Костя, всё ещё немного взволнованный своей последней тирадой, пытался вернуть нас к рабочему состоянию. — Итак... – сказал он, картинно поправляя галстук и восстанавливая деловой тон. – Предлагаю прекратить выяснение отношений и вернуться к делу. Наша задача — подготовка к спектаклю, всё-таки. Нужно сосредоточиться на главном. Настроение в зале слегка устаканилось, и я почувствовала, как напряжение спадает. Костя ухмыльнулся, довольный эффектом своих слов, и продолжил: — И помните! – добавил он. – У нас впереди ещё масса репетиций, чтоб превратить этот сборник из стихов в незабываемое театральное представление. Так что давайте работать! Началась репетиция. Костя стоял в центре сцены, дирижируя происходящим с непоколебимой уверенностью. — Всем внимательно следить за моими указаниями! – начал он, сверкая глазами. – Мы начинаем с первого акта. Свет будет постепенно уменьшаться, создавая эффект наступления ночи. Затем он полностью погаснет, и начнётся смена сцены. Он сделал паузу, словно давая словам впитаться. — Во время смены сцен освещение будет минимальным, чтобы зрители успели настроиться на следующее действие. Я настаиваю на полном соблюдении этих условий, иначе эффект будет потерян. А мы этого не хотим. Костя прошёлся по сцене, измеряя пространство шагами. — Помните, что сцена — это не просто место для игры, а отдельный мир, который мы создаём своими усилиями. Ваша задача — быть частью этого мира, существовать в нём, а не просто присутствовать. Повторяйте движения, жесты, слова до автоматизма, чтобы ничто не отвлекало вас от самого главного — передачи зрителю нужных эмоций. Он остановился, его пальцы пробежались по строкам сценария, словно прокладывая путь сквозь изгибы сюжета. — Начинаем с первой сцены. Те, кто играют второстепенные роли, будьте внимательны и готовы выходить, тогда, когда я скажу. Сегодня мы попробуем всё отрепетировать от начала до конца. Никаких поблажек, никаких «завтра». Затем он кивнул Лёньке и Ярику, нашим рассказчикам, которые уже заняли свои места. Начали, конечно, с зеркала. Лёня и Ярик, в принципе, неплохо справлялись. Голоса у них громкие, чёткие, как и полагалось. Лёнька, пожалуй, был чуть более артистичным, его интонации звучали как музыка, создавая атмосферу. А вот Ярик... Ярик, казалось, был непутёвым. Он волновался, это было видно по его суетливым движениям, но он старался изо всех сил. Они по очереди зачитывали строки о тролле, о злобном зеркале, искажающем реальность, о его разрушительной силе. После этих мрачных прелюдий повествование плавно переключилось на Кая и Герду, на их беззаботное детство, которое так контрастировало с грядущей трагедией. — Летом розы на крыше цвели, их аромат они вдыхали, зимой у очага, в тепле и тиши, бабушкины сказки тихо внимали. – рассказывал Лёня. Его голос был мелодичным и убаюкивающим, как само воспоминание о счастливых днях. — Но злая участь в дом постучала, когда картинки в книге зазвучали. Осколок зеркала, проклятьем полн, в Кая вонзился, словно острый кол. Ярик подхватил следующие строки. Его голос звучал уже более напряжённо, словно предвещая беду. — И сердце детское вдруг почернело, как лёд арктический, навек застыло. Над бабушкой смеётся, груб и зол, и Герду ранит, словно злобой он полн. Сейчас должна была начаться сцена, в которой Косте в сердце попадает осколок зеркала. Вот тут начиналось самое интересное. Костя, игравший Кая, настолько вжился в роль, что казалось, будто он сам переживает это заклятие. Сначала он просто стоял предо мной: задумчивый мальчик с лёгкой грустью в глазах, словно и правда окутанный летними ароматами роз. А потом вдруг... Он резко схватился за грудь, поморщившись, как от невыносимой боли. Его взгляд, ещё секунду назад такой мягкий, стал каким-то... Ледяным. От прежнего мальчика не осталось и следа, только холодная, чужая пустота. И это было по-настоящему интересно. Ссора между мной, то есть, между Гердой и Каем меня «разбудила». Константин был неподражаем. Видно, что роль даёт ему выпустить пар. Говорил он всё это с таким напором, с каким-то злорадным удовольствием. Каждое слово отчеканивал, как будто гвозди забивал. Особенно, когда отчитывал кого-нибудь. Прямо слышно, как в его голосе звенел лёд. Но больше всех, конечно, восхищала Рамина. Вот уж кто была рождена играть Снежную королеву! Грациозная, холодная, неприступная. И говорит она так, будто не слова произносит, а ледяным ветром обдаёт. Смотришь на неё — и мурашки по коже. Вот это — настоящая Снежная королева, не то, что я... У неё и взгляд такой, будто она видит тебя насквозь и презирает. И голос... Низкий, тягучий, как будто из самой пучины вечной мерзлоты. Каждое слово — как удар хлыста. И вот теперь... Ярик. Снова. Бедняга, кажется, совсем растерялся под давлением Кости. Он откашливается и начинает зачитывать про Герду: — Долго шла Герда, сквозь лес и поля, и вот, пред ней — колдуньи земля. Сад дивный, где вечное лето цветëт, и время здесь медленно, словно тетëт... Ой, течёт. Костя взрывается. — Ярик! Ну что за «тетëт»? Ты чë, заикаешься? Это ж элементарно! Те-чëт! Те-чëт! Работай над дикцией, пожалуйста. Если ты не можешь два слова связать, как зрители поймут, что происходит? И убери это унылое выражение лица! Герда идёт к колдунье, она не знает, что будет дальше! Но она идёт! В голосе должна быть решимость, понимаешь? Как будто мы не на школьном конкурсе будем выступать, а в огромном городском театре, на тысячу персон... Очередь доходит до сцены с колдуньей, её бегло описывал Костя: — Дитя, зачем ты в мой сад забрела... Ла-ла-ла, бла-бла-бла... Очень бегло описывал. Мы приступили к другой сцене. — ...Так, Андрей, не стой столбом! Рявкнул Смирнов на Клешаева, который должен был просто пробежать мимо меня с важным донесением. — Ты — ворон! Не манекен! Быстрее! И каркать надо убедительнее. С надрывом. Понял? Андрей цикнул, но кивнул. Он прочитал свои реплики, пока Костя изредка поправлял его на счёт ударений в словах. Мне предстояло помочь Принцу и Принцессе, а затем... Затем меня должна была поймать Разбойница. «Ира!» — услышала я голос блондина и тут же увидела Будаеву с её вечно горящими глазами. Она была готова. Начался наш диалог. Я, как Герда, должна была быть доброй и отзывчивой, а Ира — сильной, но где-то там, глубоко внутри, немного ранимой, ищущей дружбы. После нашего диалога по сценарию я должна была отправиться на северном олене в Лапландию, ко дворцу Снежной королевы. В тот момент я уже шла через кулисы к сцене, воображая себе, что окажусь в ледяной стране. И вот она, сцена с Каем. Мне предстояло подойти к нему, к этому холодному, равнодушному существу, и попытаться достучаться до него. Я тяжело вздохнула. Сцена с поцелуем. Моя первая, такая... Нежеланная. Я вышла на середину, и ноги у меня словно налились свинцом. Костя уже сидел на своём месте в образе, который, как мне казалось, он сам себе придумал, — холодный, отстранённый. — ...Герда заплакала, увидев его, в глазах — отчаянье, в сердце — тепло. Она подошла, не страшась холодов, и к Каю прижалась, забыв про тяжесть оков. Конечно, расплакаться я не могла, хотя очень хотелось. Лёня замолчал. В зале повисла звенящая тишина, давящая, как свинец. Мои ноги стали ватными. Я сделала шаг к Косте, и внутри всё сжалось в комок от ужаса. Я не могу этого сделать. Я не хочу. Наклонилась, присела к блондину, положив руки ему на плечи, при этом стараясь держаться на расстоянии. Мои ладони сами собой сжались на широких и крепких плечах. Волнение накатывало волнами, страх сковывал. — Кай! Это я, Герда! Вспомни меня! Мы вместе играли с тобой у огня! – мой голос прозвучал чужим, надтреснутым шёпотом. — Её губы... – Лëня осëкся. – Чë? А-а... Её губы коснулись его ледяных, и дрожь пробежала по телу двоих. Не просто касанье, а жар, кхм... Поцелуя, что лёд в сердце Кая, как пламя, целуя, начал таять, трещать, смыкаясь на части, словно сон ледяной, полный злобной напасти. Я наклонилась, решившись на отчаянный обман — быстро прикоснуться губами к его щеке. Так, чтобы никто не заметил. Чтобы это выглядело как проявление сострадания, а не... Не так, как написано в сценарии. Но Костя, будто читая мои мысли, действовал иначе. Его рука обвила мою талию и с силой притянула к себе. Я вскрикнула от неожиданности, но звук застрял в горле. И его губы грубо прижались к моим. Мир рухнул и сузился до этого одного, отвратительного ощущения. Губы его были влажными и настойчивыми. Во рту был привкус его дерзкой уверенности и какой-то сладковатой помады. Меня затопила волна тошноты. Это мой первый поцелуй. Мой первый поцелуй, а я чувствую только то, как во мне всё замирает и умирает от стыда. Внутри завывала сирена. Нет. Нет. Нет. Я пыталась оттолкнуть его, но мои руки беспомощно упёрлись в его грудь. Он был сильнее. Держал меня, и это было не просто действие по сценарию — в его хватке была злорадная собственничность, желание доказать свою власть. Он поцеловал меня на глазах у всех, и это было публичным унижением, актом подавления. В ушах стоял оглушительный звон. Я не видела зала, не слышала дыхания ребят. Я чувствовала только жгучую краску стыда, ползущую по шее и щекам. Леденящий ужас от того, что это произошло по-настоящему. Когда он наконец отпустил меня, я отпрянула, задыхаясь, как будто мне не хватало воздуха. Губы горели, и мне хотелось стереть с них это прикосновение, соскрести кожу. Подняла на него глаза и увидела в его взгляде не Кая, а торжествующего Костю. Добился своего... Мой взгляд метнулся в зал, ища спасения, и наткнулся на Пашу. Он сидел, совершенно неподвижный, и смотрел на меня. Но это был не просто взгляд. Это был взгляд человека, который видел, как оскверняют что-то дорогое. В его глазах была не злость, а сначала шок. Потом — такая горькая, бездонная боль, что мне захотелось провалиться сквозь сцену. Медленно поднялся, не отрывая от меня взгляда, полного разочарования и вопроса, на который у меня не было ответа. Затем Павел резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Этот хлопок прозвучал как приговор. А я осталась сидеть в центре сцены, одна. Пусто. Холодно. Гадко. Он украл. Украл его. Мой первый поцелуй. И самое мерзкое было не в самом поцелуе, а в том, что он сделал это с таким удовольствием, на глазах у всех, отняв это у меня и у Паши одновременно. Оглушительная тишина, наступившая после хлопка двери, в которой исчез Паша, длилась, наверное, всего секунду, но показалась мне вечностью. Я всё ещё сидела на коленях, на холодном полу сцены, пока рубашка прилипала к спине от пота. Все смотрели на меня. Но первым очнулся Костя. Он откашлялся, снова надевая маску режиссёра, хотя в уголках его губ всё ещё играла самодовольная ухмылка. — Ну, что-то вроде того... Эмоционального. – пробормотал он, избегая моего взгляда, и принялся деловито похлопывать себя по коленям, вставая с пола. – Ладно, на сегодня, пожалуй, хватит. Всем спасибо, свободны. Завтра продолжаем. Не опаздывать. Его голос прозвучал фальшиво и поспешно. Он словно сбегал, сорвав свой урожай злорадства. Ребята начали неуверенно расходиться, перешёптываясь, бросая на меня украдкой любопытные взгляды. Я медленно поднялась. Мне хотелось исчезнуть, раствориться, сбежать вслед за Пашей, но я лишь молча, как по инерции, побрела за кулисы забирать свой рюкзак. Механически сунула сценарий в сумку, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слёзы. Я быстро смахнула их тыльной стороной ладони, делая вид, что поправляю очки. Надо было выбираться отсюда. Дойти до кабинета, пережить ещё один урок... Какой там? Четвёртый... Биология, кажется. Хотя, какая разница... Я вышла из актового зала в почти пустой коридор. Эхо моих шагов звучало оглушительно громко в давящей тишине. Я уже почти дошла до лестницы, как услышала за спиной быстрые, уверенные шаги и сдержанный хихикающий перешëпот. — Ну чë, Петрова, расскажи, как ощущения? – раздался рядом хрипловатый, полный неподдельного интереса голос Иры. Я обернулась. Они шли следом — Ира и Рамина. Ирка вся светилась, подмигивая мне, а Пятифанова шла сзади, засунув руки в карманы, пока на её лице играла та самая хищная полуулыбка. — Вы о чём? – пробормотала я, делая вид, что не понимаю, и ускоряя шаг. — Ха!.. Да ладно, не строй из себя дурочку! – фыркнула Ира, легко догоняя меня и толкая меня в плечо дружеским, но настырным тычком. Мне неловко. – Про поцелуй, естестна! Ну как? Смачно? Моё лицо пылало. — Нет! Да что вы! Это же просто спектакль... Мне вообще не понравилось! – выпалила я, с ненавистью думая о влажных, настойчивых губах Кости. – Я на него теперь смотреть не буду после этого... Рамина, поравнявшись со мной, издала короткий, насмешливый звук, нечто среднее между хмыканьем и усмешкой. — Расслабься, очкаридзе. Всё равно смотреть-то на него придётся... Один день. – она сказала это спокойно, почти бытовым тоном, от которого у меня внутри всё похолодело. Я посмотрела на неё с немым вопросом. — Завтра ж репетиция. – невозмутимо продолжила Рамина, устало пожимая плечами. – А потом выходные. Два дня пройдёт — и забудешь этого полупокера, как кошмарный сон. Ну или нет... Она бросила на меня оценивающий взгляд, и в её глазах читалось какое-то странное любопытство — словно она наблюдала за интересным экспериментом. — Терпи, ботаничка. Раз уж влипла в такую движуху, теперь держись до конца. – добавила Ира, но уже без злобы, а скорее с некоторой долей жалости, легонько похлопав меня по спине. – Зато какой опыт! Целовалась с самым популярным пацаном школы! Теперь те любая будет завидовать, на! Ира звонко закончила, но её слова повисли в воздухе, не встретив ни отклика, ни поддержки. Я молчала, глотая комок в горле. Их попытки то ли подбодрить, то ли поддеть, отскакивали от глухой стены стыда и отвращения, которые я чувствовала. «Опыт». Словно меня ударили, а не поцеловали. Рамина, будто уловив моё состояние, лишь покачала головой, и её хищная усмешка слегка потухла. Ира, на секунду задержавшись, хмыкнула и бросила мне: — Не парься, Тонь. Всё норм будет. Пятифанова, уже сделав пару шагов, вдруг остановилась и обернулась. Её пронзительный взгляд смягчился на долю секунды, став почти человеческим. — Да, и... Это... Спасибо за русский, кстати. – произнесла она неожиданно тихо, почти смущённо. – Ты... Хорошо объясняешь. Не то, что Лилька. Она тут же поймала себя на этой вспышке искренности и нахмурилась, снова надевая привычную маску безразличия. — Ладно, хватит трепаться. Пора на биологию. – её голос снова прозвучал бесстрастно, просто констатируя факт. Она резко ускорила шаг и пошла вперёд, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Ира, успевшая удивлённо поднять брови, пожала плечами и бросила мне напоследок: — Ага, спасибо, на! – и побежала догонять подругу. Их голоса, снова перешептывающиеся о чём-то своём, быстро растворились в гулком эхе. Я осталась одна, будто на необитаемом острове, а их уход лишь подчеркнул оглушительную тишину внутри меня. Этот короткий момент благодарности от Рамины, словно луч света сквозь тучи, согрел что-то внутри, но тут же погас, оставив после себя лишь лёгкое недоумение. Плечи сами собой опустились, спина сгорбилась под невидимым грузом. Я побрела на урок, чувствуя себя не живым человеком, а пустой оболочкой, механически выполняющей команды. Школьные будни, казалось, специально сегодня были такими унылыми и однообразными, чтобы ещё ярче оттенить весь ужас случившегося. Биология. Учительница монотонным голосом вещала о строении клетки, рисуя мелом на доске какие-то схемы, похожие на лабиринты без выхода. Солнечный луч, бледный и холодный, пробивался сквозь грязное окно и ложился на парту. Я смотрела на доску, но не видела ни хлоропластов, ни ядра. Перед глазами стояло одно: лицо Паши в тот миг. Не злость, не крик — а тихое, бездонное разочарование. Боль, которую я причинила, сама того не желая. Стоило сосредоточиться на уроке конечно... Но кто же знал, что преподаватель оказывается преподавал только лишь для галочки. Дилетант. Таким лишь бы деньги платили. Так говорила баба Шула, мамина подружка по соседству. — Так... А теперь открыли параграф и читаем про себя. Если прочитали, отвечаем на вопросы в тетради и мне всё сдаём. И всё? Голос учителя неприятно прошёлся по ушам, вынуждая меня недовольно поморщится, прокручивая в пальцах карандаш. Мда. Хороший урок. А знания какие! Ух-х... Прямо наполняюсь новой информацией. Ну конечно же нет! Как вообще можно изучить самостоятельно такую тему? Хотелось соскочить со стула и высказать учителю, что я думаю. Но... Ладно уж... Глаза быстро скользили по параграфу, подмечая нужные моменты. Что-то я даже записывала в тетради, мельком вырисовывая объекты. Рядом послышался сдавленный вздох и шёпот, полный искреннего, почти животного ужаса: — Бля-я-я... – прошипела Ира, уставившись в учебник с таким видом, будто перед ней инструкция по разминированию бомбы. – Это же пиздец полный, на. Я нихуя не въезжаю. Это чё, эти все штуки... Хлоропласты, ядра... Рамина, обычно такая невозмутимая, мрачно поддержала, чертя карандашом по полям учебника агрессивные загогулины: — Да хуйня вопрос. Нам тупо надо написать ответы на эти вопросы. Только вот нихуя не понятно, где что искать. Астапов, блять, гений... Написал так, что ни хрена не разберёшь. Придётся тыкать пальцем в небо. Их паника была настолько грубой и настолько подлинной, такой настоящей, что у меня уголок рта дрогнул в лёгкой улыбке. Эти двое, способные запугать полшколы, были повержены строением клетки. В этом был какой-то баланс. Карандаш заскользил по бумаге, и вот уже аккуратный конспект ответов на все вопросы был готов. Я почти не думала. Рука сама потянулась к их парте. Листочек на удивление легко и незаметно соскользнул и оказался рядом с локтëм Рамины. На самом верху, выведенное моим почерком, значилось: «Переписывайте. Только не точь-в-точь. А то оценку на двоих поделят. А вам и мне нужны пятёрки!» Я не смотрела на них, уткнувшись в свой учебник, делая вид, что углублена в изучение митохондрий, но краем глаза видела, как Рамина замерла, затем её пальцы схватили листок. Последовал тихий, одобрительный, шепчущий смешок Иры: — О, на! Выручила, ботаничка! Пасиба! Через секунду я услышала уже не паническое шуршание, а усердный скрип двух ручек, быстро переносящих спасительные знания в свои тетради. Взгляд метнулся к Павлу. Он не смотрел на меня. Вообще. Весь урок он сидел, уткнувшись в учебник, пока его поза была неестественно прямой и отстранённой. Когда мне случайно довелось встретиться с ним взглядом, он тут же отвëл глаза, будто я была пустым местом, пятном на стене, чем-то нестоящим внимания. Это молчаливое игнорирование било больнее, чем любые слова, крики или упрёки. Оно было густым, плотным, как смог, и я задыхалась в нём. Казалось, тонкая, едва натянутая ниточка понимания, что начала тянуться между нами, не просто порвалась — она испарилась, оставив после себя лишь ледяную пустоту. Звонок, прозвеневший с казённой резкостью, вырвал меня из оцепенения. Все ринулись к выходу, сгребая вещи в рюкзаки, но я замерла на месте, не в силах сдвинуться. Мне нужно было поговорить с учительницей. Хотя бы для того, чтобы отсрочить момент, когда придётся выйти в коридор и снова столкнуться с Пашиным взглядом, полным льда. — Антонина? – устало протянула учительница, заметив, что я не ухожу вместе со всеми. – Вопросы есть? Отойдём к окну. Я молча кивнула и поплелась за ней, чувствуя себя не ученицей, а приговорённой, тянущей время до казни. — Да... К хлоропластам... – выдавила я первое, что пришло в голову, лишь бы задержаться подольше в этом кабинете, пахнущем мелом, пылью и формалином. Преподавательница, женщина с усталым лицом и вечно засаленным халатом, вздохнула и что-то забормотала про фотосинтез, рисуя в воздухе пальцем невидимые схемы. Я кивала, делая вид, что слушаю, хотя сама смотрела в грязное окно, на серое школьное крыльцо, по которому уже рассыпались ученики. В ушах стучало: «Он ненавидит меня. Он презирает. И он прав». — ...В общем, главное — запомнить, что АТФ это аденозинтрифосфат, а не ди-фосфат. – закончила она своё бормотание и посмотрела на свои наручные часы. – Мне нужно в лаборантскую, работы проверить у старших классов. Ты всё поняла? — Да, спасибо... – сухо ответила, провожая учительницу взглядом. В этот момент дверь в класс с оглушительным треском распахнулась, ударившись о стену. На пороге, запыхавшаяся, с разгорячёнными щеками, стояла Ира. Её глаза были круглыми от азарта и дикого восторга. — Тоня! Быстро! – радостно выкрикнула она. – Там щас Костя с Пашей... Драться будут! В коридоре! — Что?.. — Наши их уже окружили, чтоб учителей не навлечь! Давай быстрее, а то всё пропустим! Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, забилось дико и беспорядочно. Я бросила в рюкзак учебник, и вылетела в коридор вслед за Ирой. Там уже стоял гул, как на стадионе. Толпа школьников сомкнулась плотным кольцом, перекрыв проход. Воздух вибрировал от возбуждённых криков, смешков и азартных выкриков. — Ставлю на Смирнова! — Отойди, не видно ничего! Я, как одержимая, стала расталкивать локтями зазевавшихся семиклассников, пробиваясь к эпицентру. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. И вот я увидела их. В центре круга стояли Паша и Костя. Павел, обычно такой аккуратный и сдержанный, был бледен, как полотно. Глаза его горели тёмным, почти чёрным огнём. Он молча, с каменным лицом, засучивал рукава своей белой рубашки, обнажая тонкие, но жилистые предплечья. Каждое движение было отточенным и злым. Костя же, напротив, похаживал перед ним с развязной и язвительной ухмылкой, играя на публику. Я попыталась это остановить: — Паша, Костя! Перестаньте! Вы совсем что-ли? — Ну не на скрипке же нам выяснять отношения, верно? Это дело чести. Так что не лезь, Петрова. – бросил он мне через плечо, заметив моё движение и трепещущий голос. – Мужчины разберутся. — Паш, ну не надо! Костя, пожалуйста, прекрати! – взмолилась я, пытаясь встать между ними. Но Паша мягко, вместе с тем твёрдо отстранил меня рукой. Его взгляд был пуст и направлен только на Костю. Казалось, весь шум коридора, все выкрики и смешки — всё это растворилось для него в гуле собственной крови, бьющей в висках. — Что ж, можешь начать первым, Морозов. – продолжал ехидничать блондин, расставив руки в издевательском приглашении. – Так уж и бы... Он не договорил. Всё произошло в одно мгновение, стремительно и неотвратимо, как вспышка молнии. Паша, до этого момента застывший в ледяном безмолвии, вдруг сорвался с места. Это не был порыв ярости — это было холодное, выверенное движение. Его тело, обычно такое изящное и скованное, преобразилось, сжалось в тугую пружину и выпрямилось с нечеловеческой силой. Он сделал один короткий, стремительный шаг вперёд, корпус его развернулся по оси, плечо ушло вперёд — и кулак, белый от сжатых костяшек, молнией вылетел вперёд. Удар был жёстким, точным и невероятно быстрым — даже взгляд не успел за ним уследить. Он пришёлся точно в цель — в переносицу Кости с глухим, отвратительно-хрустящим звуком, похожим на то, как ломается сухая ветка или крошится лёд. Ухмылка мгновенно сползла с лица Кости, сменившись шоком и дикой, ослепляющей болью. Он ахнул, захлёбываясь, и пошатнулся назад, как марионетка с оборванными нитками. Из его носа, будто прорвав плотину, хлынула алая, густая струйка крови, залившая ему губы, подбородок и белоснежный воротник рубашки. Он инстинктивно, по-животному вскрикнул и схватился за лицо руками, пытаясь зажать рану, из которой сочилось унижение и боль. Толпа взревела от восторга и ужаса: — О-о-о-о-о-о-о-о! — В точку! Видал?! Я с криком бросилась к Паше, хватая его за руку, пытаясь оттащить. Но он был как в трансе. Он даже не взглянул на меня. Он смотрел на Костю, который, согнувшись, сплёвывал кровь на грязный линолеум, и в его взгляде не было ни злорадства, ни победы — только холодная, всепоглощающая ярость. Константин медленно выпрямился, снимая окровавленные руки с лица. Его взгляд, мутный от боли и унижения, встретился с Пашиным. И в тишине, наступившей после удара, прозвучал его сдавленный, хриплый шёпот, полный ненависти: — Ты... Мне... За это... Ответишь. Этот шёпот, полный крови и обещаний мести, повис в воздухе густым, ядовитым облаком. Казалось, сама напряжённая тишина в коридоре впитала его и вот-вот взорвется. Но всё разрешилось иначе. — Что здесь происходит?! Голос Лилии Павловны, резкий и властный, как удар хлыста, прорезал гул толпы. Ученики расступились, образуя живой коридор. Учительница стояла, суровая и неподвижная, её взгляд скользнул по окровавленному Косте, по бледному, дышащему через силу Паше, по моему перекошенному от ужаса лицу. — Константин, в медпункт. Немедленно. – её приказ не допускал возражений. Она шагнула к Косте, взяла его под локоть, чтобы поддержать. – Морозов... – она повернулась к Паше, и в её глазах читалось не столько осуждение, сколько глубочайшее разочарование и непонимание. – Ко мне. Сейчас же. Прямо в кабинет директора. И чтобы я больше ни секунды не слышала никаких разборок! Она повела пошатывающегося Костю, оставляя за собой кровавые капли на линолеуме. Паша, не глядя ни на кого, молча поплёлся за ней, опустив голову. Его кулаки всё ещё были сжаты, но теперь в них была лишь пустота. Толпа, лишённая зрелища, с неохотой стала расходиться, перешёптываясь, делясь впечатлениями. Я осталась стоять одна посреди опустевшего коридора, чувствуя, как подкашиваются ноги. В ушах всё ещё стоял тот самый хруст. Пятый и шестой уроки прошли в каком-то тумане. Я механически переписывала даты и правила, не вникая в смысл. В классе царило неестественное возбуждение, все только и говорили о драке. Я ловила на себе любопытные взгляды: одни с жалостью, другие с намёком, третьи с откровенным злорадством. Паша и Костя вернулись к концу шестого урока. Павел прошёл на своё место, не поднимая глаз. Он выглядел разбитым. Костя, с пластырем на переносице, напротив, входил с театральным видом мученика, принимая сочувственные вздохи и вопросы как должную дань. Наконец прозвенел долгожданный, спасительный звонок с последнего урока. Я медленно собирала вещи, оттягивая момент выхода, не зная, как теперь подойти к Паше. Но подходить не пришлось. — Тонь! Эй, подожди малость! Я обернулась. Из шумного потока одноклассников ко мне пробивались четверо. Юра шёл впереди, его обычная спокойная уверенность сегодня была подёрнута лёгкой тревогой. За ним, почти по-боевому раскачиваясь, шагала Аня. Её глаза сразу же нашли меня, оценивающе и понимающе. Сзади плëлся Саша, с любопытством разглядывавший происходящее, и Вадим, который уже растягивал губы в своей фирменной ухмылке. — Хах! Ну и денёк у нас тут выдался, скажи? – начал Вадим, поравнявшись со мной. – Прост цирк с конями! Ходит слушок, будто наш скрипач Костьке физиономию набок своротил. Правда? — Да не своротил он ему ничего, Вадим. – отрезала Аня, толкая мальчишку локтëм в бок. – Но то, что дал в бубен — это факт. Рассказывай, Петрова, как оно было на самом деле. А то народ такую ахинею несёт... Я покраснела до корней волос. Паша, который как раз вышел из класса и присоединился к нам, мрачно опустил взгляд. — Всё было не так. – тихо, но чётко сказал он. – Он её... Я просто... Не сдержался. Юра положил руку ему на плечо: — Успокойся. Говори по порядку. Все свои. Мы медленно пошли по почти пустому коридору. Паша, запинаясь, начал рассказывать. — ...И после этого он ещё сказал про скрипку, про то, что это «не мужское дело». – голос Паши дрогнул. – А потом... Я просто... Ну... И всё. Как красная тряпка. Я даже не думал, не рассчитывал. Рука сама... Я не знал, что умею так... Мне стыдно. Он замолчал, сжав кулаки. По его лицу было видно, что стыд — это ещё слабо сказанное слово. Он был уничтожен собственной яростью. — Ага, понятно дело. – кивнул Вадим с неожиданной серьёзностью. – Мужика довели до ручки. Терпенью-то тоже есть предел. Ты не парься, Паш. Он сам напросился. — Дело не в этом... – поспешно возразила Аня. – Дело в том, что теперь у вас война. И Костя этого так не оставит. И Лилия Павловна на взводе. И спектакль ваш под угрозой. — Спектакль... – Паша горько усмехнулся. – Да какая теперь разница. — Разница есть. – твёрдо сказал Юра. Он остановился, и мы все последовали его примеру, образовав тесный кружок у подоконника. – Вы оба нужны для спектакля. Директору важен этот конкурс. Лилия Павловна его не отменит. А значит, вам придётся как-то продолжать репетировать. Вместе. От этой мысли у меня похолодело внутри. Смотреть на Костю после всего этого? Быть рядом с Пашей, который теперь смотрит сквозь меня? Эта перспектива казалась хуже любого наказания. Вадим, до этого слушавший с редкой для него серьёзностью, вдруг тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, смахивая невидимую усталость. Вся его бравада куда-то испарилась. — Блин, ребят, вы тут про войны, про спектакли... – он покачал головой, и в его голосе зазвучала неподдельная, бытовая усталость. – А у меня своя головная боль. Сестрёнка моя, Маринка, с больничного вышла. Ходила хворала, а теперь, как на зло, сил набралась — и давай меня донимать. Целый день только и знает, что «Вадик, да Вадик»... Как будто по сигналу, из шумного потока расходящихся учеников, заполнявшего дальний конец коридора, отделилась маленькая фигурка и побежала в нашу сторону. Это была первоклассница. Она была похожа на ожившую куклу. Рыжеватые волосы, заплетённые в два жгутых хвостика, торчали в разные стороны, а из-под тёмно-коричневого сарафана, слегка потрёпанного на коленках, аккуратно выглядывала белая рубашечка с кружевным воротничком. На ногах — коричневые колготки и туфельки, а через плечо был перекинут ранец, почти такой же большой, как она сама. Лицо у неё было веснушчатое, озорное, а глаза — зелёные, как у Вадима, только совсем детские, наивные. — Вот блин... – Артамонов выдавил из себя лишь это, при виде сестры. Подбежав и запыхавшись, она уцепилась за рукав брата и, запрокинув голову, протянула нараспев, растягивая слова так, что казалось, будто она поёт: — Ва-а-а-адик! – выдержала драматическую паузу, глядя на него умоляющими глазами. – Отведи меня домой. Понял? Последнее она произнесла так тихо, что едва было слышно. Вадим прищурился, изображая суровость, но в уголках его губ пряталась улыбка. — Дать тебе компас? – он поинтересовался, делая вид, что не понимает сути проблемы. – Дойдëшь сама. — Но я забыла ключ! – тут же возразила девочка, её голосок стал капризным и обиженным. — Возьмёшь запасной... – отмахнулся Вадим, уже чувствуя, что логика в этом споре вот-вот закончится. — Но я не знаю, где он... – девочка развела руками, пока Вадим приложил руку ко лбу. Он закатил глаза и глубоко вдохнул, явно сдерживаясь, чтобы не выругаться при младшей сестре. Видно было, что этот диалог они повторяли уже не раз. — На входе под ковриком! В этот момент вмешалась Аня. Она присела перед девочкой, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и улыбнулась своей самой доброй улыбкой. — Мариш, не грусти. Мы все тебя проводим. Вместе же всегда веселее, правда? – она обвела взглядом нашу немногочисленную компанию. – Идиоту тут одному с тобой не справиться. Вадим фыркнул, но не стал спорить. Марина тут же просияла. Она ухватилась одной рукой за Вадима, а другой потянулась к Ане. — Серьёзно? Все? – она с надеждой посмотрела на Пашу, на Юру, Сашу, а потом и на меня. Её взгляд был таким открытым и доверчивым, что стало как-то теплее на душе. Мы неловко переглянулись. Спектакли, драки — всё это вдруг отодвинулось куда-то далеко, стало ненастоящим по сравнению с этой маленькой девочкой в сарафане и её простой просьбой. — Конечно, все. – тихо сказал Паша, и в его голосе прозвучала не ледяная пустота, а что-то человеческое, уставшее. И мы, громоздкая и нестройная группа, двинулись к выходу, уводя с собой наши проблемы и оставляя в опустевшем школьном коридоре лишь эхо прошедшего дня. Вот мы шли по дороге, растянувшись неровной гусеницей. Впереди галдели Вадим с Аней, Юра что-то рассказывал Саше, а Маринка бежала впереди всех, подпрыгивая на кочках. Я отстала, чтобы завязать развязавшийся шнурок, и Паша невольно остался со мной. Мы брели по снегу, под звуки отдалённого смеха впереди, но Паша, казалось, и не думал замедлять шаг. Его длинные ноги несли его вперёд так быстро, что я, отставая, почти бежала за ним, спотыкаясь о собственные мысли. Воздух между нами был густым, наэлектризованным, будто после грозы, которая не принесла облегчения. Я чувствовала каждый его вздох, каждый шелест его куртки. И Паша не решался нарушить тишину, глядя куда-то в сторону покосившихся гаражей. Он шёл, сгорбившись, руки глубоко в карманах, и вся его спина кричала о молчаливой ярости. Он злился. На Костю, на ситуацию, на себя... И, конечно, на меня. Я прижала пальцы ко рту, обдувая их горячим дыханием — они дрожали и ныли от холода и перенапряжения. Отчаявшись поспеть, я остановилась, чтобы перевести дух. — Паш... – слабо позвала я. Он шёл ещё пару шагов, будто не слыша, но потом резко замер. Плечи его напряглись. Он медленно развернулся. Его лицо было бледным и уставшим, а в глазах плескалась такая буря, что я инстинктивно отступила назад. — Ну что там? – его голос прозвучал резко, сдержанно-раздражённо. Он увидел, как я прижимаю к губам покрасневшие пальцы, и его взгляд на секунду смягчился, сменившись на мгновение чем-то вроде досадливого участия. Он сделал несколько шагов ко мне, и раздражение в его голосе смешалось с усталой заботой. — Дай сюда. – тихо сказал он, уже без прежней колкости. Паша осторожно взял мои руки в свои. Его ладони были удивительно тёплыми, живыми, после ледяного прикосновения Кости это ощущение было почти болезненным. Он обволок мои замёрзшие пальцы своим теплом, и я почувствовала, как дрожь понемногу отступает. Он смотрел на наши соединённые руки, и гнев в его глазах таял, уступая место горькому пониманию. — Прости... – выдохнул он, поднимая на меня взгляд. – Я... Я не на тебя злюсь. Просто это всё так... Мерзко. Почему ты позволила ему это сделать? Благодарность за его прикосновение смешивалась с горечью случившегося. — Я не хотела. – наконец прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. – Это он... В последний момент... Я хотела в щёку, понимаешь? Я вообще не собиралась... Он просто схватил и... Паша слушал, не перебивая, его пальцы продолжали мягко тереть мои ладони. Когда я замолчала, он тяжело вздохнул. — А тебе... – он запнулся, подбирая слова, и в его голосе прозвучала не ревность, а какая-то горькая, уязвлённая искренность. – А тебе вообще понравилось? Хоть каплю? — Нет! – вырвалось у меня так горячо и убедительно, что он на мгновение оторопел. – Было противно. Ужасно противно... На его лице появилось облегчение, но тут же сменилось новой тенью. Он всё ещё держал мои руки, но взгляд его стал пристальным. — А... – он снова запнулся, и по его щекам разлился лёгкий румянец. Он посмотрел куда-то поверх моей головы, затем прямо в глаза, и в его взгляде вдруг вспыхнула дерзкая, отчаянная решимость. – А со мной... Не хочешь? У меня из лёгких будто вырвали весь воздух. Моё сердце сделало в груди резкий, болезненный кувырок, а по щекам разлился такой жар, что, казалось, можно было обжечься. Я не могла вымолвить ни слова, только смотрела на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как мир сузился до его тёплых рук и этого безумного вопроса. — Я... – попыталась что-то сказать, но голос сорвался на шёпот. Я потупила взгляд, чувствуя, как горит всё лицо. Потом, собрав всю свою смелость, подняла на него глаза и прошептала, почти неслышно. – Я бы хотела... Чтобы это ты был Каем. Наступила тишина. Паша замер, и его смущение будто испарилось, сменившись тихим, глубоким изумлением. Он медленно улыбнулся — не своей обычной лёгкой улыбкой, а какой-то новой, тёплой и обещающей. Он не отпустил мои руки, а лишь чуть сильнее сжал их. — Понятно. – тихо сказал он. И в этом слове было столько смысла, что мне снова перехватило дыхание. – Тогда, наверное, нам есть ради чего этот спектакль довести до конца. Мы ещё секунду постояли так, в тишине опустевшей улицы, а потом он осторожно отпустил одну мою руку, но другую так и не выпустил из своей. — Пойдём. – сказал Паша уже совсем другим, спокойным тоном. – А то эта орава без нас домой не разойдётся. И мы пошли, и его рука в моей руке была уже не просто жестом утешения, а настоящим обещанием. Пальцы музыканта всё так же сжимали мои, и это сжатие говорило о многом: «Я понимаю» «Мы справимся» До дома Артамоновых было ещё далеко, но первый шаг к миру был сделан. Просто шаг по дороге, рука в руке. Мы шли, и его рука в моей была тёплым якорем в холодном воздухе. Эхо наших шагов по мёрзлому снегу казалось единственным звуком в мире, пока Паша не нарушил тишину своим задумчивым голосом: — Знаешь, я вчера бабушку расспрашивал... О той считалочке. Я насторожилась, почувствовав, как его пальцы слегка сжимают мои. — Ты имеешь в виду ту самую? — Ага. – кивнул он. Потом, сбившись на шёпот, словно боясь спугнуть тишину, начал напевать, и от этого по спине побежали мурашки: — К нам ты выходи, играй. И ты Филин, прилетай... Мимо пробегает лис, он зайчишку чуть не сгрыз. Тут волчица завывает, тем друзей всех приглашая. Здесь коза рогатая, страшная, лохматая... Слышна мелодия везде: на поляне, на холме... Чем дольше дудочка играет, зверят всех вместе собирает, тем слаще будет угощенье, а... А дальше я не помню. Он замолчал, и мелодия повисла в воздухе, странная и не по-детски зловещая. Но спето очень красиво. — Знаешь, мне её в детстве бабушка пела. – продолжил Паша, и в его голосе появилась новая, серьёзная нота. – Но это не простая считалочка. Она... Очень старая. Древняя даже. Я посмотрела на него, и он, встретив мой взгляд, понимающе усмехнулся. — С ней легенда одна связана. Если тебе интересно... — Конечно интересно! – выпалила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия чего-то необычного. — Тут, как ты знаешь, в тайге, раньше племена жили разные. – начал он, глядя куда-то вдаль, на тёмный край леса. – Бабушка говорит, у них был такой ритуал... Ицициа... Тьфу, инициация, вроде. Короче — такой обряд, когда мальчику наступала пора становиться мужчиной. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Юношу отводили в самую глушь, в лес, и он должен был три ночи провести там, в одиночку, охотясь и выживая. Если докажешь, что справишься — вернёшься воином. А по одной из легенд... Один такой юноша ушёл в тайгу и пропал. Его искали, звали — тишина в ответ. Уже все надежду потеряли, решили, что зверь загрыз или в болоте утонул. А он... Вернулся. Сам. Когда его уже перестали искать. Я невольно притихла, слушая. — Пришёл в деревню... – голос Паши стал намного тише, почти шелестящим шёпотом. – Исцарапанный, в грязи, весь в синяках, замёрзший. Родные выбежали к нему, а он... Взглянул на них пустыми глазами и рухнул на землю. Привели шамана... Тот осмотрел молодого охотника и помрачнел. Сказал: «Плохи дела. Не его глаза смотрят». Мороз пробежал по коже, и я инстинктивно прижалась к Пашиному плечу. — До утра этот юноша бился в судорогах. – продолжал он, и его рука крепче сжала мою. – И всё твердил одно и то же... Шептал, будто кто-то за него говорит. Эту самую считалочку. Снова и снова. — А к рассвету? – прошептала я, как будто уже зная ответ. — К рассвету он умер. – тихо сказал Паша. – Только вот шаман сказал, что он и так был мёртв. Что он из лесу мёртвым пришёл, и мёртвыми губами шептал считалочку. Он остановился и посмотрел на меня. — Бабушка говорит, что племя то после этого собралось, в ту же неделю, и ушло на юг. Бросили это место. Сказали — земля здесь говорит мёртвыми голосами и зовёт живых в свою игру. Мы стояли молча, и детские слова о зверятах вдруг зазвучали как самая жуткая из возможных угроз. Это была не игра. Это было приглашение. И кто-то, или что-то, в глубине тёмного леса за нашими спинами всё ещё ждало, когда мы решимся выйти и поиграть. Впереди Вадим с Аней уже подходили к его дому, старенькому бревенчатому строению с покосившимся забором. Маринка, устав от быстрой ходьбы, теперь сидела на плечах у Юры, довольная таким высоким троном. И тут, из-за угла соседнего дома, появился он. Месье Анри. Он шёл неспешной, расслабленной походкой, видимо из магазина, неся в одной своей руке сетку с яблоками и хлебом, а в другой — неизменно потрёпанный блокнот. Он что-то напевал себе под нос, но, поравнявшись с нашей громкой компанией, поднял голову. Его пронзительные серые глаза, скорее заинтересованные, чем оценивающие, мягко скользнули по нам, тепло улыбнулись Маринке на плечах у Юры и на мгновение остановились на наших с Пашей сплетённых руках, а затем встретились с моим взглядом. На его губах играла открытая, дружелюбная улыбка. — Добрый день, мои юные друзья! – он произнёс это своим бархатным, тёплым голосом с лёгким, музыкальным акцентом. – Какая живая и счастливая картина. Прямо как полотно импрессионистов — немного размыто, но полно жизни. — Здрасьте. – кивнул Вадим. — Добрый. – вежливо и чуть смущённо ответил Паша, слегка разжимая мою руку, но не отпуская её до конца. Анри перевёл свой доброжелательный взгляд на Маринку. — О! А это, я вижу, самый важный пассажир экспедиции. Устали от долгого пути, мадмуазель? – спросил он, и в его тоне не было ни капли панибратства, лишь искреннее, почти отеческое участие. Маринка, вместо того чтобы спрятаться, смущённо улыбнулась и покачала головой. — Она ключ забыла, вот и вся экспедиция.– с напускной суровостью пояснил Вадим. — Ах, ключи! – месье Анри рассмеялся, и его смех был лёгким и заразительным. – Вечная история! Я и сам в молодости не раз оказывался перед запертой дверью. Главное — что вас много и вы всегда можете помочь друг другу. Вместе, как говорится, и стены легче штурмовать. Его взгляд снова вернулся ко мне, и он будто прочитал что-то на моем лице. — А вы, Тоня, кажется, всё ещё под впечатлением от нашего вчерашнего разговора? – спросил он мягко, прищурив глаза. – Надеюсь, мой скромный набросок не показался вам слишком... Навязчивым? Я почувствовала, как краснею, и потупила взгляд. — Нет, что вы, это совсем не набросок, он... Он невероятный. Мне... Мне бы очень хотелось когда-нибудь научиться рисовать так же. Глаза Анри загорелись неподдельным интересом. — Правда? – он сделал шаг ближе, и в его движениях не было ничего угрожающего, лишь жар энтузиаста, нашедшего единомышленника. – Вы знаете, именно так и начинается настоящее искусство — с этого жгучего желания «сделать так же», а потом найти своё. У вас есть эта искра, я это вижу. Он на секунду задумался, переложив продукты в другую руку. — Слушайте. – сказал он, обращаясь уже ко мне лично, но так, чтобы слышали все. – Если вам всерьёз интересно... У меня по субботам бывает что-то вроде свободной студии. Я сижу у себя в мастерской и делаю наброски. Присоединяйтесь как-нибудь. Не как к уроку... – он тут же поднял руку, словно отгоняя формальности. – А просто как к беседе с карандашом в руках. Могу показать пару приёмов, как заставить линию петь. У меня перехватило дыхание. Это было именно то, о чём я тайно мечтала. — Да? – выдохнула я. – Я... Я бы очень хотела. И тут, прямо посреди этой тёплой сцены, его взгляд на мгновение изменился. Не сильно, почти неуловимо. Улыбка не сползла, но в уголках глаз собрались крошечные лучики-морщинки, придавшие его лицу внезапную, колючую остроту. Он обвёл нашу компанию медленным, оценивающим взглядом, будто пересчитывая, и его голос прозвучал чуть тише, когда он добавил: — Моя мастерская — место особенное. Она любит гостей. Особенно тех, кто не боится... Заглянуть поглубже. Что-то холодное и скользкое на мгновение кольнуло меня под ложечкой. Это была доля секунды — и вот он снова тот же доброжелательный месье Анри. Но этого мгновения хватило. Слово «заглянуть» прозвучало как эхо из той зловещей считалочки. «К нам ты выходи, играй...» Паша, стоявший рядом, непроизвольно сжал мою руку чуть сильнее. Я почувствовала, как по его ладони прошла лёгкая дрожь. Он тоже это уловил... Потом мужчина вежливо кивнул всей нашей компании. — Ну, а вас, я вижу, ждут домашние хлопоты. Не буду задерживать. Прекрасного вам дня! – и, поправив блокнот, он так же неспешно и изящно пошёл дальше, его высокая фигура быстро растворилась. Мы несколько секунд молча смотрели ему вслед. — Нормальный дядька, – первым нарушил тишину Вадим. – Видно, что болеет за своё дело. — Ага... – протянул Сашка, глядя на меня с одобрением. – Предлагает же, бесплатно. Это ж круто. Я ничего не сказала, лишь сжала пальцы Паши в ответ. Внутри всё пело. Это было приглашение. Приглашение в мир, где линии дышали, а искусство было живым. И оно звучало куда заманчивее любой зловещей считалочки. Вадим, отвлекаясь от мыслей, грубо толкнул Сашу в плечо. — Ладно, хватит стоять, философы. Маринка, домой! И мы наконец двинулась к дверям дома Артамоновых, уводя с собой наши проблемы, но теперь в промозглом вечернем воздухе витало ещё и обещание чего-то нового и светлого — обещание субботы.