The Nocturne Syndicate

КАМЕРЫ – 2 МЕСЯЦА СПУСТЯ Чонгук сидел один в тускло освещенном зале совещаний; огромный стол перед ним был завален картами, записями и планами. Огонь тихо потрескивал, отбрасывая на стены извивающиеся, подобные дыму тени, которые отражали тьму, поселившуюся в его мыслях за последние два месяца. Всё это время Алексей оставался его пленником, запертым в подвале – в пустоте настолько абсолютной, что она могла бы сойти за отдельный мир. Голод иссушил его. Побои оставили отметины, покрывавшие его тело подобно предупреждающему знаку. Но именно изоляция… эта бесконечная, поглощающая тьма… по–настоящему сломала его. Чонгук провел ладонью по лицу, и его челюсть напряглась. Он всё еще мысленно слышал отголоски страха Алексея: лихорадочное царапанье по каменным стенам, рваное, паническое дыхание, тихие, отчаянные мольбы, которые всегда звучали слишком поздно. Два месяца тишины, неопределенности и медленно угасающей надежды. Он наблюдал, как Алексей чахнет, как огонь в его глазах гаснет крупица за крупицей, пока там не осталось почти ничего. Чонгук сломил его и ментально, и физически. Он поднялся с кресла, и звук его ботинок прозвучал холодно и размеренно на твердом полу. Каждое движение было выверено. Каждая мысль была точной. Его черные глаза оставались спокойными, но под этой поверхностью сворачивался огонь – холодный, острый, абсолютный, – испытывать который на себе научились даже самые преданные его лейтенанты. У двери в подвал Чонгук помедлил. Он чувствовал скрывающуюся за ней тьму, густую и почти живую, ставшую спутницей террора Алексея. Этот человек уже пережил все мыслимые наказания… голод, страх, удушающую пустоту. Месяцы в темноте лишили его сопротивления, надежды и контроля. Пора было с этим заканчивать. Сделав медленный выдох, Чонгук изменился. Мышцы и сухожилия перестроились, шерсть встала дыбом, конечности удлинились, пока он не перестал быть человеком. Только в особых случаях он позволял себе принимать этот истинный облик – массивного, первобытного, доведенного до совершенства хищника, – и редкость этого преображения делала текущий момент еще более тяжелым, более абсолютным. Каждый его шаг теперь нес в себе вес доминирования и финала. Алексей почувствует это мгновенно, еще до того, как увидит. Дверь скрипнула, открываясь, и тонкий луч света слабо скользнул в пустоту. Чонгук шагнул внутрь, бесшумно ступая лапами по каменному полу. Подвал был пропитан осязаемым осадком страха – осадком месяцев мучений. Запах паники въелся в стены, смешиваясь со слабым шлейфом голода и пота. Алексей почувствует это… масштабы, присутствие, неизбежность хищника, который теперь возвышался над ним. Хорошо. Пусть чувствует всё это. Пусть узнает полную меру того, что он совершил, чтобы заслужить подобное. Пусть поймет, что нет такой высокой стены, нет такой глубокой тени, нет такой плотной темноты, которая способна укрыть его от последствий. У него ничего не осталось. Чонгук двигался с мрачной решимостью. Он хотел, чтобы Алексей прочувствовал тот же страх и неопределенность, которые тот заставил пережить его омегу и щенков… когда каждый час, каждая секунда могли принести хаос, опасность или боль. Он хотел, чтобы Алексей понял, каково это – существовать в постоянном, удушающем напряжении, из тех, что изматывают нервы и искажают реальность. Он продвигался медленно, смакуя это напряжение, позволяя тишине и теням усиливать каждый удар сердца, каждый отчаянный вздох, трепетавший в воздухе. Низкое рычание, вибрирующее сквозь стены подвала, не было угрозой. Оно было обещанием. Каждый звук, каждое движение шептали о неизбежности. Паника Алексея теперь стала осязаемой вещью, скручивающейся в глубине его живота, – висцеральной реакцией, которую он не мог контролировать. Месяцы мучений опустошили его. Голод и страх в равной степени терзали как его разум, так и тело, оставляя лишь обнаженные инстинкты и ужас. Каждый день в темноте, каждый час лишений были подготовкой к этому моменту. Всё должно было закончиться. Мысли Чонгука были такими же острыми и холодными, как когти, что теперь слегка вдавливались в пол. Это была кульминация всего: каждого выбора, каждого наказания, каждого мгновения, что вынес Алексей. Каждый день вел именно к этой точке. Он положит этому конец, и, сделав это, предельно ясно покажет, в чьих руках сосредоточена власть, кто управляет жизнью и смертью, кто устанавливает правила. Камеры ждали. Тьма ждала. И Чонгук двигался – первозданный, массивный, неизбежный… высший хищник, вступающий в финальный акт игры длиной в два месяца. Каждый инстинкт, каждая просчитанная мысль указывали в одном направлении: к завершению того, что началось два месяца назад.

***

Два месяца Алексей оставался узником тьмы – настолько абсолютной, что она казалась живой; она давила на кожу, шептала на ухо. Это был не просто полумрак… это была бездна, столь глубокая, что он не видел собственной ладони перед лицом. Стены камеры словно растворились в небытии, оставляя его подвешенным в пустоте, которая подступала со всех сторон. Каждый звук – каждая капля воды, каждый далекий шаркающий шаг – многократно усиливался, прорезая тишину и заставляя сердце колотиться так, словно оно вот–овот разорвется. Он всегда боялся темноты – секрет, который он хоронил даже от самого себя. Но теперь, запертый в этой бесконечной пустоте, этот страх перерос во что–то чудовищное. Тени искажались, превращаясь в воображаемых хищников, тишина оборачивалась криком, а сам воздух казался одушевленным, сжимающим его, удушающим. Даже самый слабый шорох – шуршание, далекий лязг металла – воспламенял его нервы, заставляя вздрагивать, а грудную клетку – сжиматься от паники. Побои, голод, удары током… всё это было жестоким, незабываемым. Чонгук подводил его к самому краю, четко прощупывая, как далеко он может зайти, прежде чем разум Алексея расколется. Его тело хранило эти следы: сломанные ребра, отзывавшиеся ноющей болью при каждом вдохе; потрескавшиеся губы, которые всё еще болели после того, как его швыряли лицом на камни; дрожащие конечности, которые порой отказывались удерживать его на ногах. И всё же именно тьма была истинным истязанием. Физическая боль была мимолетной; бездна же казалась вечной. Она была вечно присутствующим хищником, терпеливым, коварным, лишающим его времени, надежды и даже уверенности в собственном рассудке. Алексей вздрагивал от любого шума, паранойя извращала его мысли. Каждое движение воздуха, каждое воображаемое шевеление в тенях заставляло его желудок выворачиваться наизнанку. Он чувствовал, как темнота давит на него со всех сторон, удушающая, замкнутая, словно желающая поглотить его без остатка. И тут… звук, который заставил его замереть, от которого самые его кости заныли от ужаса – скрип открывающейся двери камеры. Холодная, невыносимая уверенность опустилась ему на грудь. Его время вышло. Из теней донеслось низкое, горловое рычание, глубокое и гулкое; оно отразилось от каменных стен и завибрировало в его костях. Этот звук казался слишком огромным для камеры, слишком живым, слишком голодным. Каждый инстинкт вопил о том, чтобы бежать, спрятаться, сделать хоть что–нибудь… но бежать было некуда, скрыться – невозможно. И тут он увидел их… два светящихся красных глаза, прорезавших бездну, точно пара ножей. Они не были человеческими. Они были хищными, непреклонными, горящими тем жаром, который пробирал его до самых костей. Чонгук пришел… не человек, не альфа… а то чудовище, в которое он превратился: массивное и устрашающее, обретшая плоть и голод тень. Волк ринулся вперед. Движение было невероятно быстрым, промчавшимся сквозь темноту подобно буре. Зубы сомкнулись на горле Алексея с силой, которая дробила кости, рвала сухожилия и заставила кровь хлынуть горячим металлическим фонтаном. Боль взорвалась по всему телу, каждый нерв закричал в агонии. Стены, казалось, содрогнулись от этого насилия, а пол камеры залило сплошным слоем теплой крови. Он царапал волка ногтями, пинался, извивался, но всё было бесполезно. Вес, сила, неумолимый натиск зверя полностью прижали его к полу. Теперь тьма поглотила его окончательно, приумножая террор. Он чувствовал, как жесткий мех давит на кожу, улавливал дикий мускусный запах хищника, смешавшийся с кровью, чувствовал железный привкус собственной жизни, вытекающей из него. Каждый вдох давался с трудом, каждый удар сердца был барабаном паники, каждый звук превращался в какофонию ужаса. Горловое рычание вибрировало в его груди, резонируя так, словно сотрясало саму его душу. Время размылось. Боль, страх и безнадежность слились в единую удушающую реальность. Бездна поглотила его еще до того, как это сделали зубы Чонгука. И в самое последнее мгновение, когда его сознание окончательно истончилось, а жизнь ускользнула, последняя мысль Алексея была пугающе простой и абсолютной: в конце туннеля не было света.

***

ДОМ У ОЗЕРА Джин аккуратно поднес телефон к уху, проверяя, надежно ли Минги устроился в своем маленьком гнездышке из одеял и крепко ли он спит. Мягкое вздымание и опускание грудки младенца приносило утешение, заземляя его, пока он выходил на балкон. Прохладный ночной воздух коснулся его кожи, донося слабый аромат жасмина из сада внизу. Над ним звезды мерцали, словно рассыпанные драгоценные камни – далекие и безмолвные, но всё его внимание было полностью приковано к теплу, исходившему от маленького устройства в руке… к голосу, ожидавшему на другом конце провода. «Намджун?» – тихо позвал он; его голос звучал неуверенно, почти робко в этой ночной тишине. «Мой Сокджин», – раздался ответ, глубокий, мягкий, бархатистый. В этом голосе чувствовался вес, тоска, смягченная нежным тоном. «Я думал о тебе каждый день на протяжении двух месяцев… и скучал по тебе». В груди Джина что–то трепетно замерло, а от нахлынувшего тепла в животе закололо. «Я тоже скучаю. Больше, чем могу выразить словами». Его губы изогнулись в маленькой, нежной улыбке, когда он представил, как Намджун сейчас где–то меряет шагами комнату, и его сердце бьется так же быстро от звука его голоса. Воцарилась тихая пауза, на линии слышалось лишь их дыхание… едва уловимые вдохи и выдохи, которые ощущались так интимно, так упоительно, словно связующая нить, соединяющая их через мили. Джин прислонился к перилам, позволяя ночи окутать его своим спокойным безмолвем, прежде чем сделать медленный, глубокий вдох. «Мне… мне нужно кое–что тебе сказать», – признался он, стараясь говорить ровно, хотя сердце его бешено колотилось. На другом конце провода раздалось низкое, обеспокоенное рычание. «Что–то случилось, верно?» Джин тихонько рассмеялся, дразня его и снимая напряжение с линии. «Успокойся, тугодум… всё в порядке. Просто… я беременен». Эффект был мгновенным. Послышался резкий вдох, громкий стук, а затем тишина. «Намджун?» – голос Джина напрягся от волнения. «Ты здесь?» По–прежнему ничего. Паника уколола края его спокойствия, и он настойчиво повторил: «Намджун?!» Затем на линии поднялась суматоха… шуршание шагов по полу, слегка покачнувшийся стул… и раздался глубокий, растерянный голос Намджуна, в котором сквозило смущение и нечто неоспоримо альфийское: «Прости… прости, малыш! Мне… мне показалось, ты сказал, что снова беременен, и я…» – еще один стук. «…У меня голова закружилась, и я… упал!» Джин не смог сдержаться; у него вырвался смешок, несмотря на всё беспокойство. «Ну ты и дурачок! Я действительно беременен!» Последовала пауза, а затем рычание Намджуна вернулось – теперь более глубокое, вибрирующее защитным собственничеством. «Беременен? Мой омега… еще один щенок…» – его голос смягчился, первозданный инстинкт альфы сквозил в каждом слове, неся в себе одновременно благоговение и преданность. «…Ты носишь нашего щенка…?» Грудная клетка Джина расширилась, тепло переполнило его, а на лице расплылась мягкая улыбка. «Да, родной… еще один маленький щенок». «Ты ведь не… не переутомляешься там, правда?» – быстро спросил Намджун, в воображении Джина практически расхаживая из угла в угол. «Мне нужно быть уверенным, что ты в безопасности. Ты в порядке? Скажи мне, что ты в порядке». «Я в порядке, Джун», – ответил Джин с весельем в голосе. «Я ведь не хрустальный, знаешь ли». Низкое, собственническое рычание раздалось с другого конца провода. «Ты мой омега. Мой малыш. Я не могу… я просто… мне нужно быть там. Я сделаю так, чтобы никто никогда не причинил тебе вреда. Я еду за тобой». Джин тихонько хмыкнул, его рука инстинктивно опустилась на живот, ощущая зарождающуюся внутри маленькую, невероятную жизнь. «Ты невыносим. Ты разбалуешь этого ребенка в пух и прах еще до того, как он появится на свет». «Разбалую», – твердо отчеканил Намджун; каждое слово было обдуманным, весомым от альфийской преданности. «И о тебе я тоже позабочусь. Каждый день, каждую минуту. Ты и наши щенки – мои». Джин прижал руку к сердцу, его ритм синхронизировался с защитным пульсом, который он слышал в голосе Намджуна. «Я люблю тебя, Намджун. И Минги тебя тоже любит, пусть даже он сейчас спит». «Я люблю вас обоих, малыш», – ответил Намджун сиплым, густым от эмоций голосом. «Не могу дождаться, когда увижу тебя. Не могу дождаться, когда обниму вас обоих». Ночной воздух окутывал Джина, пока он сильнее прижимался к перилам, чувствуя, как он ласкает кожу и взъерошивает волосы. Каждое слово, каждое рычание, каждое нежное признание пробивалось сквозь телефон и заполняло прохладный ночной воздух, сокращая разделяющее их расстояние. На мгновение, несмотря на мили, холод и тишину, Джин ощутил притяжение присутствия Намджуна так, словно альфа стоял прямо здесь, рядом с ним – оберегающий, собственнический, непоколебимый. Он прикрыл глаза, позволяя теплу этой мысли укорениться внутри, пока звезды над головой мягко мерцали, выступая свидетелями тихой, нерушимой связи их маленькой семьи.

***

Хосок сидел на улице возле кострища; языки пламени подрагивали, отбрасывая теплое, танцующее сияние на его лицо. Ночь была тихой, если не считать редкого шороха листьев от легкого ветерка и мягкого потрескивания горящих дров. В руке он держал телефон, и его пальцы слегка дрожали. В груди вели войну восторг и нервозность. Сегодня ночью он расскажет Юнги. Сегодня ночью всё изменится. Годами они никогда не говорили о том, чтобы завести щенков. Их жизнь была слишком опасной, слишком непредсказуемой. Тень мафии нависала над каждым их решением, и ни один момент покоя никогда не был гарантирован. И всё же он сидел здесь, готовый изменить абсолютно всё одним–единственным словом, одним признанием. Одно слово от Юнги могло заставить его сердце взлететь до небес… или разбиться вдребезги. Хосок сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дрожь в руках. «Ладно… просто скажи это», – прошептал он самому себе, и его большой палец замер над контактом Юнги. Он нажал кнопку вызова прежде, чем успел струсить. Телефон прозвучал один раз, дважды… затем глубокий, бархатистый голос Юнги пророкотал из динамика – тихий и ровный, несущий в себе властность, от которой у Хосока сжалось в груди. «Привет, малыш. Ты в порядке?» «Привет, любовь моя», – тихо произнес Хосок, и его голос едва не выдал его легкой дрожью. «Ты звучишь… напряженно», – прорычал Юнги, низко, по–собственнически. «Мне нужно кого–то убить?» Хосок нервно рассмеялся, хотя смех вышел неровным, ослабив лишь малую часть того напряжения, что когтями впивалось в его живот. «Ну… я немного на взводе, потому что мне нужно кое–что тебе сказать… Я не знаю, как ты к этому отнесешься…» Альфа на другом конце провода замолчал на долю секунды, а затем его голос смягчился… но не его хватка. Обеспокоенность, любопытство и этот безошибочно узнаваемый собственнический вес в тоне пронеслись по линии. «Хосок… что случилось?» Сердце Хосока колотилось так яростно, что он был уверен – Юнги чувствует это сквозь телефон. «…Юнги… я беременен. У нас будет щенок». Последовала пауза. Слышалось только дыхание Юнги. Пульс Хосока подскочил; ожидание делало всё только хуже, а неопределенность становилась невыносимой. Паника уколола края его нервов. «Э–эй… Юнги? Родной… ты тут? Я знаю, мы этого не планировали, и мне жаль… контрацепция, должно быть, подвела во время моей последней течки…» – голос Хосока задрожал, паника нарастала. «Юнги?» И тут по линии прокатился рык… низкий, горловой, невероятно глубокий. Он отозвался вибрацией в груди Хосока и заставил его желудок перевернуться. Это был не просто звук… это был он сам. Юнги, альфа, собственник, защитник, яростный и завороженный одновременно. «Я еду за тобой», – произнес Юнги голосом, натянутым от альфийского напора; каждое слово было взвешенным и повелительным. «Собирай вещи». Щелчок. Линия разъединилась. Хосок замер, сжимая телефон обеими руками и уставившись на него так, словно тот его предал. Его рот приоткрылся, а глаза округлились. «Погоди! Что? Юнги?!» – крикнул он в тишину ночи. Костер согласно потрескивал, вторя его неверию. Его руки дрожали, но теперь уже от пьянящей смеси облегчения и предвкушения. Нервный смешок вырвался у него, дыхание перехватило, когда адреналин хлынул по венам. Он действительно едет. Он едет. Мой альфа, мой Юнги… Хосок запустил руку в волосы, сердце молотило по ребрам, пока он представлял себе приезд Юнги: то, как его хмурый взгляд смягчается только ради него, как низкое рычание вибрирует в груди, когда альфа подхватывает его на руки – собственнический, оберегающий, уже просчитывающий все способы, которыми он будет защищать его и их щенка. Он откинулся на спинку кресла, и свет костра плясал в его широко распахнутых глазах. Тысячи мыслей проносились в голове: детская комната, крошечные носочки, обучение щенка ползанию, Юнги, который кружит рядом, рычит и метит свою территорию так, как умеет только альфа. У него вырвался смешок – безудержный и легкий. Да уж, мы определенно попали… в самом лучшем смысле этого слова. Хосок поднялся, слегка покачиваясь на носках, сжал телефон крепче и прошептал самому себе, пока сердце всё еще бешено билось: «Ладно, Хосок… готовься. Твоя жизнь только что изменилась навсегда. И если честно? Думаю, я к этому готов». И где–то на задворках сознания он почти физически ощущал Юнги: его собственническую энергию альфы, низкий гул доминирования и уверенность в том, что никто и никогда не посмеет коснуться его… или их щенка… не столкнувшись при этом с бурей. Это было волнующе. Пугающе. Идеально.

***

Хосок сидел на улице возле кострища; языки пламени подрагивали, отбрасывая теплое, танцующее сияние на его лицо. Ночь была тихой, если не считать редкого шороха листьев от легкого ветерка и мягкого потрескивания горящих дров. В руке он держал телефон, и его пальцы слегка дрожали. В груди вели войну восторг и нервозность. Сегодня ночью он расскажет Юнги. Сегодня ночью всё изменится. Годами они никогда не говорили о том, чтобы завести щенков. Их жизнь была слишком опасной, слишком непредсказуемой. Тень мафии нависала над каждым их решением, и ни один момент покоя никогда не был гарантирован. И всё же он сидел здесь, готовый изменить абсолютно всё одним–единственным словом, одним признанием. Одно слово от Юнги могло заставить его сердце взлететь до небес… или разбиться вдребезги. Хосок сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дрожь в руках. «Ладно… просто скажи это», – прошептал он самому себе, и его большой палец замер над контактом Юнги. Он нажал кнопку вызова прежде, чем успел струсить. Телефон прозвучал один раз, дважды… затем глубокий, бархатистый голос Юнги пророкотал из динамика – тихий и ровный, несущий в себе властность, от которой у Хосока сжалось в груди. «Привет, малыш. Ты в порядке?» «Привет, любовь моя», – тихо произнес Хосок, и его голос едва не выдал его легкой дрожью. «Ты звучишь… напряженно», – прорычал Юнги, низко, по–собственнически. «Мне нужно кого–то убить?» Хосок нервно рассмеялся, хотя смех вышел неровным, ослабив лишь малую часть того напряжения, что когтями впивалось в его живот. «Ну… я немного на взводе, потому что мне нужно кое–что тебе сказать… Я не знаю, как ты к этому отнесешься…» Альфа на другом конце провода замолчал на долю секунды, а затем его голос смягчился… но не его хватка. Обеспокоенность, любопытство и этот безошибочно узнаваемый собственнический вес в тоне пронеслись по линии. «Хосок… что случилось?» Сердце Хосока колотилось так яростно, что он был уверен – Юнги чувствует это сквозь телефон. «…Юнги… я беременен. У нас будет щенок». Последовала пауза. Слышалось только дыхание Юнги. Пульс Хосока подскочил; ожидание делало всё только хуже, а неопределенность становилась невыносимой. Паника уколола края его нервов. «Э–эй… Юнги? Родной… ты тут? Я знаю, мы этого не планировали, и мне жаль… контрацепция, должно быть, подвела во время моей последней течки…» – голос Хосока задрожал, паника нарастала. «Юнги?» И тут по линии прокатился рык… низкий, горловой, невероятно глубокий. Он отозвался вибрацией в груди Хосока и заставил его желудок перевернуться. Это был не просто звук… это был он сам. Юнги, альфа, собственник, защитник, яростный и завороженный одновременно. «Я еду за тобой», – произнес Юнги голосом, натянутым от альфийского напора; каждое слово было взвешенным и повелительным. «Собирай вещи». Щелчок. Линия разъединилась. Хосок замер, сжимая телефон обеими руками и уставившись на него так, словно тот его предал. Его рот приоткрылся, а глаза округлились. «Погоди! Что? Юнги?!» – крикнул он в тишину ночи. Костер согласно потрескивал, вторя его неверию. Его руки дрожали, но теперь уже от пьянящей смеси облегчения и предвкушения. Нервный смешок вырвался у него, дыхание перехватило, когда адреналин хлынул по венам. Он действительно едет. Он едет. Мой альфа, мой Юнги… Хосок запустил руку в волосы, сердце молотило по ребрам, пока он представлял себе приезд Юнги: то, как его хмурый взгляд смягчается только ради него, как низкое рычание вибрирует в груди, когда альфа подхватывает его на руки – собственнический, оберегающий, уже просчитывающий все способы, которыми он будет защищать его и их щенка. Он откинулся на спинку кресла, и свет костра плясал в его широко распахнутых глазах. Тысячи мыслей проносились в голове: детская комната, крошечные носочки, обучение щенка ползанию, Юнги, который кружит рядом, рычит и метит свою территорию так, как умеет только альфа. У него вырвался смешок – безудержный и легкий. Да уж, мы определенно попали… в самом лучшем смысле этого слова. Хосок поднялся, слегка покачиваясь на носках, сжал телефон крепче и прошептал самому себе, пока сердце всё еще бешено билось: «Ладно, Хосок… готовься. Твоя жизнь только что изменилась навсегда. И если честно? Думаю, я к этому готов». И где–то на задворках сознания он почти физически ощущал Юнги: его собственническую энергию альфы, низкий гул доминирования и уверенность в том, что никто и никогда не посмеет коснуться его… или их щенка… не столкнувшись при этом с бурей. Это было волнующе. Пугающе. Идеально.

***

Чимин лежал в постели, пока мягкое свечение прикроватной лампы отбрасывало тени по комнате. Щенки свернулись калачиком рядом с ним, тихо дыша во сне, и на мгновение он позволил себе просто наблюдать за ними, а его сердце переполнялось тихой нежностью. За последнюю неделю Чимин начал замечать первые признаки предтечки… легкие спазмы, едва заметный румянец на коже и тупую боль, засевшую глубоко в теле. В этот раз она, казалось, наступала рано, гораздо раньше, чем ожидалось. Джин говорил, что постоянное пребывание рядом не с одним, а сразу с двумя беременными омегами, должно быть, подстегнуло собственные инстинкты Чимина – ложная течка будоражила его омегу, заставляя хотеть еще щенков. Даже эти ранние сигналы заставляли его грудь сжиматься, а мысли – уноситься к его альфе, тоскуя по утешению и защите, которые мог дать только Чонгук. Он прижал руку к низу живота, тихо вздыхая. От резкого покалывания он слегка поморщился, хотя оно быстро прошло. Чимин выдохнул и покачал головой, пытаясь отогнать нарастающую внутри нужду. Его мысли тут же переключились на Чонгука… как сильно он скучал по нему, как пусто чувствовал себя без него здесь и как отреагирует его альфа, узнав, что он уже начинает чувствовать приближение течки. Не в силах сопротивляться, он перекинул ноги через край постели и бесшумно вышел на балкон; ночной воздух приятно холодил кожу. Снаружи щенки мирно спали, не подозревая о растущем предвкушении между их родителями. Он достал телефон, на мгновение замер большим пальцем над контактом Чонгука и нажал кнопку вызова. После первого же гудка на экране появилось лицо Чонгука; его темные глаза мгновенно сфокусировались на Чимине, и от этого зрелища у омеги сжалось в груди. «Привет, малыш», – пророкотал Чонгук теплым голосом. «Я скучал по тебе». «Я тоже скучал по тебе, Альфа», – ответил Чимин, улыбаясь, хотя в животе у него нервно затрепетало. «Когда мы вернемся домой?» Чонгук окинул взглядом особняк позади себя, где в комнатах всё еще ложились тени от недостроенных конструкций. «Мы закончим с домом через пару дней», – сказал он, и на его губах заиграла улыбка. «Но дело не в этом. Я не могу дождаться, когда заберу тебя домой, Чимин. Вас всех». Чимин тихо рассмеялся, и его сердце заныло. «Я тоже. Мы с щенками так сильно по тебе скучали». Глубокое урчание завибрировало в груди Чонгука. «Я тоже очень по вам скучал, малыш. Чертовски сильно», – признался он, и его голос опустился ниже, а сквозь тепло просочились собственнические полутона. «Терпеть не могу, что ты там без меня. Особенно ты… полностью мой». Внезапно резкий спазм скрутил низ живота Чимина. Он втянул воздух, сдерживаясь, пока боль не прошла, и его тело пронзило это отчаянное, знакомое томление. «Малыш? Что случилось? Ты в порядке?» – голос Чонгука стал натянутым, напряженным, а за каждым словом крылось низкое рычание. Чимин нервно рассмеялся. «Альфа… у меня предтечка». На долгое мгновение на линии повисла тишина, и Чимин слышал глубокое урчание на стороне Чонгука. «Малыш… разве это не слишком рано?» – голос Чонгука был натянутым, неверие и тревога сквозили в каждом слове. «Джехе всего четыре месяца, и ты всё еще кормишь грудью. Твоя следующая течка должна быть только через восемь месяцев». Чимин сглотнул, справляясь с трепетной болью в животе. «Джин говорит… он думает, это ложная течка. Всё потому, что в последнее время я постоянно нахожусь рядом с двумя беременными омегами. Он считает, это подтолкнуло моего омегу… захотеть быть покрытым снова». Внезапно из динамика раздалось низкое вибрирующее рычание. «Мой омега… в предтечке… нуждается во мне… хочет быть покрытым?» – зарычал Чонгук, его голос был хриплым, настойчивым. «Никто другой не посмеет коснуться тебя. Никто другой не должен видеть тебя таким. Я еду. Сейчас же». «Чонгук? Что? Ты же сказал, что дом не готов!» – запротестовал Чимин, наполовину смеясь, наполовину паникуя. «Он достаточно готов», – прорычал Чонгук; каждое его слово было весомым от чувства собственности и первозданной нужды. «Ты не останешься там, когда так отчаянно нуждаешься во мне. Не тогда, когда ты в течке. Я хочу, чтобы ты был дома, в нашем гнезде, со мной. Мои щенки, мой омега. Я еду за своей семьей. Будь готов». Линия разъединилась. Губы Чимина изогнулись в дрожащей улыбке, когда он отложил телефон. Его сердце бешено колотилось, а жар разливался внизу живота. Его альфа едет. Собственник, защитник, полностью сосредоточенный на нем. Теперь никто не сможет удержать Чонгука. Прохладный ночной воздух казался наэлектризованным на его коже, и каждая клеточка его существа гудела от предвкушения, зная, что совсем скоро он снова окажется в безопасности и пламени объятий Чонгука.

***

В кабинете Чонгука стояла тишина, прерываемая лишь тихим гудением компьютера. Он протянул руку и выключил его, после чего провел ладонью по лицу. Напряжение тугой спиралью скрутилось в груди, каждый нерв был натянут до предела. Теперь, когда Алексей больше не представлял угрозы для его семьи, а дом был практически готов, его больше ничего не удерживало. Сегодня ночью он поедет за Чимином. Сегодня ночью он вернет свою семью домой. Мысль о том, что его омега находится в предтечке, грызла его безжалостно. Он представлял, как тело Чимина отзывается, как оно жаждет его – разгоряченное, томящееся от истомы, – и от этого его зубы сводило от первозданной нужды. Собственничество вспыхнуло в груди. Никто… никто… не посмеет коснуться того, что принадлежит ему. Он схватил ключи, телефон и уже сделал шаг к двери, заранее предвкушая сладость момента, когда наконец сожмет Чимина в своих объятиях, как вдруг в дерево требовательно застучали. Чонгук замер. Его глаза сузились, мышцы инстинктивно напряглись. Стук повторился, на этот раз громче – нетерпеливый и настойчивый. Чонгук рванул дверь на себя. На пороге стояли Юнги и Намджун; их лица были напряжены, а новости едва удерживались за их резкими выражениями лиц. «Хосок беременен!» – объявил Юнги низким, но натянутым голосом, похожим на рык, готовый вот–вот вырваться наружу. «Джин беременен!» – почти в то же мгновение выкрикнул Намджун, и его слова были переполнены тем же едва сдерживаемым жаром. «Я еду за своим омегой, чтобы забрать его домой прямо сегодня. Мой альфа сходит с ума», – прорычал Юнги, и его глаза блеснули. «То же самое и у меня. Мне нужно, чтобы мой омега и щенки были дома. Сейчас же. Сегодня ночью», – пророкотал Намджун глубоким голосом, полным контролируемой ярости. Бровь Чонгука поползла вверх, а на губах заиграла медленная, хищная ухмылка. Низкое, горловое урчание вырвалось из его груди – наполовину веселье, наполовину собственнический огонь. «Да, я знаю», – произнес он ровно, хотя его грудь тяжело вздымалась от сдерживаемого возбуждения. Его взгляд обострился, став темным и опасным, прорезая напряжение подобно лезвию. «И ваши беременные омеги… спровоцировали у моего предтечку». Слова повисли в воздухе, весомые и значимые, и Чонгук почувствовал, как первобытный жар его прав на омегу шевельнулся глубоко внутри. Его альфийские инстинкты вспыхнули с новой силой – оберегающие и собственнические, – и он поиграл желваками, смакуя хаос их общего возбуждения… и то, как всё это в итоге завязывалось на его собственном омеге, который ждал, когда он заберет их домой. И Юнги, и Намджун моргнули, мгновенно всё поняв. Глаза Чонгука опасно блеснули. Мысль о том, что его Чимин уже нуждается в нем, жаждет его, пока другие находятся поблизости, заставила его желудок сжаться от собственнического голода. «Поехали за ними», – скомандовал он тихим голосом, не терпящим возражений. «Вернем их всех домой». Трое альф двинулись вперед с синхронной поспешностью, и груз того, что ждало их впереди, лег на них подобно броне. Они спустились по лестнице особняка, и эхо их шагов прорезало тишину коридоров, пока они не добрались до гаража. Ночной воздух был резким и кусачим, он бил по их курткам, пока они загружались в машины. Моторы взревели, оживая, и фары прорезали темноту. Каждый инстинкт кричал Чонгуку об одном: защитить, заявить права, обладать. Когда они выехали на дорогу, ночь бесконечным полотном растянулась перед ними. Мысли Чонгука напоминали бурю: Чимин, свернувшийся калачиком вместе со щенками, его запах, мягкий румянец на коже от ранней предтечки. Он представил, как кто–то другой осмелится хотя бы взглянуть на его омегу в таком состоянии, и его когти зачесались от желания разорвать любого, кто встанет у него на пути. И пусть луна висела высоко, а дорога впереди была долгой, одна истина горела ярче любой звезды: никто… никто и никогда… не смеет вставать между альфой и его семьей. И уж точно ни при каких обстоятельствах не встает между альфой и его омегой в течке. Колонна машин рванула вперед, растворяясь в ночи, и каждая миля приближала их к Чимину и щенкам. Челюсть Чонгука была сжата, руки крепко сжимали руль. Желание, защитный порыв и ненасытная нужда бушевали внутри него. Он доберется до своего омеги сегодня ночью. Он сделает так, чтобы больше никто и никогда не посмел посягнуть на то, что принадлежит ему.