The Nocturne Syndicate

Дверь в подвал со скрипом отворилась, и тусклый свет разлился по холодному каменному полу. Чонгук спускался медленно, каждый его шаг был намеренным, а тени цеплялись за него, словно броня. Воздух слабо пах маслом и сырым бетоном, но сквозь это пробивался более резкий аромат… самонадеянность незваного гостя, смешанная с его альфа-феромонами. Пульс Чонгука участился; каждая мышца напряглась, готовая к прыжку. В центре комнаты Юнги подвесил человека на толстых цепях, прикрепленных к потолку; его ступни едва касались пола. Широкое мускулистое тело пленника было натянуто, вены выступали под кожей — он был рожден для боя. Юнги потянулся вверх и сорвал маску с его лица. Он никогда не видел его прежде. Черты лица мужчины были резкими и уверенными, в них не было страха. На обескровленных губах растянулась ухмылка. «Надо же, сам могучий альфа Чон… лидер лидеров», — протянул незваный гость вкрадчивым, насмешливым голосом, в котором каждый слог был пропитан ядом. Его глаза блеснули жестоким весельем, когда он перевел взгляд на Чонгука. «А какая у тебя прекрасная семья. Твой омега… его по праву стоит называть величайшим красавцем нашего вида». Его ухмылка превратилась в нечто непотребное. «Боже, что бы я только ни отдал, чтобы он повисел на моем узле несколько часов». Слова вползли в комнату, подобно отраве. Чонгук замер, это оскорбление пронзило его, как лезвие. Его темные глаза вскинулись — черные, как полночь, и вдвое более смертоносные. Все его тело напряглось, мышцы сжались, словно у хищника перед броском. Воздух вокруг него изменился… стал густым, тяжелым, наэлектризованным. Рычание зародилось низко, в самой глубине груди — звук, который вряд ли можно было назвать человеческим. Он рокотал в каменных стенах, вибрировал в полу под их ногами, давил на грудную клетку каждого присутствующего, как предупреждение от чего-то гораздо более древнего, чем цивилизованный язык. Юнги, будучи альфой, инстинктивно напрягся, его пахучие железы вспыхнули в испуганной покорности. Инстинкты подсказывали ему: их альфа в считанных секундах от того, чтобы пролить кровь. Губы Чонгука искривились, обнажая зубы, блеснули острые клыки, слюна заблестела в тусклом свете. Его запах сдетонировал в воздухе удушливой волной доминирования, пропитанной мускусом ярости и безошибочным жжением собственничества. Он когтями впивался в пространство — жгучий, неоспоримый. Никаких доводов. Никаких слов. Только инстинкт. Только сырое, дикое владение. Только древний, неудержимый гнев альфы, чьему паре угрожали. Незваный гость усмехнулся, невозмутимый… или притворяющийся таковым. «Я задел за живое?» Чонгук шевельнулся. В одну секунду он стоял за столом, в следующую превратился в размытое пятно, стул с грохотом повалился на пол позади него. Его рука обхватила горло альфы с сокрушительной силой, вжимая его в каменную стену. Звук удара отозвался эхом, подобно выстрелу. «Ты смеешь», — прорычал Чонгук неузнаваемым, сорванным от ярости голосом, вибрирующим от доминирования, которое обжигало воздух. Его длинные клыки сверкнули, когда он наклонился вплотную. «Ты смеешь говорить о том, что принадлежит мне?» Альфа задыхался, вцепляясь в железную хватку Чонгука, но тот не ослаблял зажим. Его запах заполнил каждый дюйм комнаты штормом выжженной земли и железа, заглушая всё остальное, пока не осталось ничего, кроме него самого. «Я вырву тебе язык за одни лишь слова о нем», — прорычал Чонгук низким, смертоносным голосом. Его пальцы сжались, вены на руке вздулись. «А твой узел… — он наклонился еще ближе, шепча, как обещание, — …я вырежу его из твоего тела и скормлю псам». Тишина поглотила комнату. Никто не смел вздохнуть. Даже Юнги отступил, опустив глаза и инстинктивно склонив голову под непомерной тяжестью ярости альфы. Ухмылка незваного гостя дрогнула, в глазах мелькнул страх, несмотря на всю напускную браваду. Его руки слабо царапали запястье Чонгука. Чонгук надавил сильнее, и дыхание соперника захрипело в груди. Его голос был гортанным, первобытным, обнаженным до самого ядра инстинкта: «Если ты еще раз заговоришь о нем, посмотришь на него или просто подумаешь… — Чонгук обнажил зубы в смертоносном оскале, — …я прикончу тебя так медленно, что сама Богиня Луны отвернется». Без малейших колебаний он набросился на захватчика. Первый удар пришелся в грудь мужчины, отзвук которого отозвался в собственных костях Чонгука. Локти и кулаки последовали один за другим в стремительном движении — каждый удар был точным, брутальным, выверенным инстинктом и натренированными мышцами. Движения Чонгука были подобны шторму, неумолимому, и каждый удар нес в себе тяжесть накопленного годами собственничества, страха и защитной ярости. Незваный гость рассмеялся — дикий, надрывный звук, издевательский, натягивающий цепи… но этот смех лишь сильнее распалил Чонгука. Удары коленями по ребрам, удары кулаком-молотом по челюсти, плечи, раз за разом вбивающиеся в торс мужчины. Каждый удар оставлял след, каждое столкновение было негласным предупреждением: тронешь мою пару — и вот что будет. Цепи гремели при каждом движении, тело мужчины опасно раскачивалось, пытаясь извернуться, уклониться… но Чонгук был быстрее, сильнее, словно сорвавшийся с цепи хищник. Кровь размазалась по лицу захватчика, но он всё еще скалился — это веселье было свидетельством его высокомерия. Рычание Чонгука стало глубже, горло саднило, глаза дико горели первобытной страстью. Он не говорил. Он не останавливался. Он бил и бил снова, град кулаков, локтей и коленей обрушивался вниз, направляемый одной-единственной, поглощающей мыслью: Защитить Чимина. Защитить Джэхёна. Смех незваного гостя дрогнул и слегка угас под неослабевающим натиском, но даже когда он терпел этот жестокий шторм, его непокорство сохранялось. Однако в этом подвале не было места состязанию… гнев альфы был абсолютным. Никаких колебаний, никакого милосердия — только неудержимое дикое пламя альфы, чьим паре и щенку угрожали. Кровь капала на холодный каменный пол, смешиваясь с потом и металлическим привкусом адреналина. Грудь Чонгука тяжело вздымалась, глаза были темными и дикими, но даже в хаосе этого нападения присутствовала исключительная ясность: этот человек недооценил его, и эта ошибка никогда не повторится. Юнги стоял поодаль, молча наблюдая и понимая, что любое вмешательство будет излишним. Ярость Чонгука была одновременно и правосудием, и предупреждением, демонстрацией того, что значит угрожать его семье. Тело незваного гостя раскачивалось и извивалось в цепях, но удары альфы оставляли свой след, превращая этот момент в брутальную, бессловесную симфонию дикой защиты и доминирования. Кулаки Чонгука наконец замедлились, хотя комната всё еще пульсировала эхом каждого удара. Его костяшки были красными от крови, которая скользкими злыми дорожками стекала по запястьям. Грудь вздымалась и опадала, как штормовой прилив, дыхание было прерывистым, каждая мышца в его теле была напряжена и дрожала от потребности ударить снова. Капли пота выступили на лбу, темные волосы прилипли к вискам. Напротив него на железных цепях висел незваный гость; его тело обмякло, покрылось багровыми синяками и глубокими порезами. Кровь струилась по ребрам, мерно капая на пол подвала, где в тусклом свете она казалась черной лужей. И всё же, вопреки всякой логике, он смеялся… хрипло, надрывно, этот звук напоминал скрежет гравия в горле. «Знаешь… — прохрипел мужчина, сплевывая кровь, которая темными пятнами расплылась по камню, — когда я прошелся своим языком… по двери гнезда твоего омеги… я чувствовал этот сладкий медово-лимонный запах его течки, всё еще витающий в воздухе…» Его ухмылка была багровой от собственной крови, дикой и насмешливой. «У меня так встал, что узел чуть не раздулся». Эти слова подействовали как зажженная спичка. Чонгук замер, на мгновение дыхание покинуло его тело. Его глаза почернели, превратившись в бездонные пропасти, зрачки сузились до хищных щелок. Воздух сгустился, его запах затопил подвал ароматом железа и огня, вытесняя любые другие запахи, пока всё помещение не пропиталось смертоносным чувством обладания. Никакой паузы. Никакого предупреждения. Никакой пощады. Одним плавным движением рука Чонгука обхватила рукоять длинного ножа, лежавшего на столе. Сталь блеснула в свете фонаря, словно дожидаясь этого момента. Он не колебался… не мог. Его тело двигалось с первобытной точностью инстинкта, быстрее мысли. С гортанным рыком он вогнал лезвие в бок мужчины, погружая его по самую рукоять всей мощью своей ярости. Звук был тошнотворным: разрываемая плоть, хруст кости. Крик незваного гостя почти мгновенно захлебнулся во влажном хрипе, кровь запузырилась на его губах. Лицо Чонгука было в считанных дюймах от него, дыхание — горячим и рваным, зубы обнажены в диком оскале. Он жестоко провернул лезвие — медленно, намеренно, наслаждаясь тем, как тело мужчины забилось в цепях. «Ты никогда… — голос Чонгука был низким, утробным, звериным, каждое слово вибрировало в каменных стенах, — …никогда не тронешь то, что принадлежит мне». Его запах взорвался наружу обжигающим доминированием и собственничеством такой силы, что воздух стал непригоден для дыхания. Даже прикованный и сломленный, захватчик содрогнулся под этим гнетом — первобытное признание абсолютной власти. Чонгук с силой выдернул нож, и кровь горячей дугой брызнула на пол. Мужчина тяжело обмяк в своих путах, хватая ртом воздух; хрип боли сломил его непокорство. Чонгук стоял над ним, грудь тяжело вздымалась, с лезвия на камни у его ног капала багряная кровь. В нем больше не осталось человечности… только гнев альфы, защищающего свою пару, и обещание смерти, слишком милосердной для совершенного преступления. Темные глаза Чонгука ни на мгновение не покидали захватчика, его тело дрожало от едва сдерживаемого шторма. В подвале воцарилась тишина, прерываемая лишь влажным, тяжелым дыханием избитого человека, мерным стуком крови о камень и низким, непрерывным рычанием, вибрирующим в груди Чонгука… звуком, который обещал: Ты никогда не тронешь то, что мое. Грудь Чонгука всё еще тяжело вздымалась от усилий сдержать себя, тело дрожало от едва придушенной бури. Медленно, намеренно он отвернулся от изувеченного тела, раскачивающегося на цепях. Его сапоги глухо стучали по камню, когда он пересекал подвал, направляясь к аккуратно разложенному на столе оружию. Его взгляд скользнул по ножам, дубинкам и пистолетам, прежде чем остановиться на тусклом блеске потертой латуни. Рука сжалась вокруг кастета, пальцы привычно скользнули на места, и волна предвкушения пробежала по его позвоночнику. Металл был холодным, тяжелым, успокаивающим… идеальный инструмент для боли. Он один раз сжал кулак, вслушиваясь в мягкий скрежет металла о кожу. Затем развернулся. Незваный гость висел безвольно, но в сознании; его голова склонилась вперед, цепи гремели при каждом неглубоком вдохе. Его кожа представляла собой лоскутное одеяло из синяков, опухшей плоти и рваных ран, кровь темными ручейками стекала по груди. И всё же в его глазах по-прежнему горела насмешка, нечто безумное… провоцирующее, вызывающее. Губа Чонгука дернулась. Ярость вспыхнула снова, переливаясь через край. Он преодолел расстояние в три шага, тени плясали на его лице, когда свет фонаря поймал блеск латуни. А затем его кулаки обрушились вниз. Один удар… в ребра. Хруст расколол тишину. Тело мужчины дернулось. Другой… в челюсть, отбросив его голову в сторону; кровь брызнула изо рта. Еще один… в плечо, хруст кости, перемалываемой латунью. Каждый удар отдавался эхом в подвале — мрачный, неумолимый ритм. Латунь врезалась глубоко, вгрызаясь в мышцы, превращая плоть в месиво. Кулаки Чонгука были беспощадны — шторм точности и ярости, где каждый удар направлялся единственной мыслью: никто… никто… не смеет трогать его омегу и щенка и оставаться в живых. Кровь брызгала на камни, горячие капли усеяли руки Чонгука, полоснули по его горлу. Его рычание смешивалось с тошнотворными глухими ударами, вибрируя низко и первобытно, словно в него вселился какой-то древний зверь. И всё же сквозь эту бойню человек смеялся. Хрипло, надрывно, захлебываясь кровью в горле, но всё же смеялся. Этот смех прорезал воздух, острый и дерзкий, издевающийся над насилием, обрушившимся на него. «И это… всё, Чон?» — прохрипел он между ломаными смешками, выплевывая зуб, который со стуком покатился по полу. Его губы расплылись в окровавленной ухмылке. «Бей сильнее. Дай мне услышать, как этот миленький омега будет кричать твое имя, когда я расскажу ему, каким слабым ты был…» Эти слова стали бензином. Чонгук замер лишь на мгновение, его темные глаза сузились до щелок, челюсть сжалась, грудь тяжело вздымалась. А затем он ударил снова… быстрее, сильнее, кастет с хрустом врезался в скулу, дробя хрящи, заставляя голову мужчины мотнуться назад. Цепи яростно загремели, кровь дикими дугами разлеталась по подвалу. «Считай, что жизни у тебя закончились», — прорычал Чонгук, дергая мужчину за волосы, заставляя его запрокинуть голову, чтобы их глаза встретились. «Кто тебя послал?» Незваный гость лишь ухмыльнулся сквозь кровь, его глаза блестели от извращенного веселья… а затем он прохрипел: «Твой щенок… будем надеяться, он не вырастет таким же, как его Аппа. Слабым… бесполезным…» Челюсть Чонгука сжалась, костяшки побелели под кастетом. Резким рывком он отпустил волосы мужчины и отступил назад. Его взгляд впился в Юнги. «Ударь его током», — произнес он низким, холодным, окончательным тоном. Юнги не колебался. Автомобильный аккумулятор на столе тускло блестел в мерцающем свете, кабели свернулись, подобно смертоносным змеям. Он схватил их, по зажиму в каждой руке, и направился к прикованному человеку. Чонгук наблюдал за этим как хищник — мышцы напряжены, сердце колотится от контролируемой ярости. Один зажим защелкнулся на груди захватчика, другой остался в руках Юнги. Щелчок выключателя — и мощный разряд пронзил тело мужчины. Его мышцы неконтролируемо забились в конвульсиях, цепи загремели о потолочный крюк. Кровь и слюна летели изо рта, когда он закричал — гортанно и истошно, звук отражался от стен подвала. Глаза Чонгука горели черным пламенем, он не мигал. Каждый импульс электричества, каждый полный агонии крик лишь заставляли его ярость пульсировать сильнее. Это было предупреждение: никто не вторгается на его территорию, к его семье, не заплатив за это жестокую, окончательную цену. Когда электричество отключилось, тело захватчика обмякло, всё еще подергиваясь, но он по-прежнему ухмылялся сквозь боль, словно издеваясь над альфой. «Теперь ты готов отвечать?» — рычание Чонгука было низким, первобытным, вибрирующим в каменных стенах. Он шагнул вперед, кулаки наготове, латунь кастета зловеще поблескивала. Незваный гость закашлялся, кровь брызнула с его губ, но он встретил взгляд Чонгука с неугасающим непокорством. Чонгук потребовал снова — медленно, отчетливо. «Говори сейчас, или я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом сделанном вдохе». Захватчик рассмеялся — влажный, лишенный юмора звук резал Чонгуку нервы. «Ни хрена я тебе не скажу», — прохрипел он, голос дрожал скорее от боли, чем от страха. «Можешь бить меня сколько влезет… это ни черта не изменит». Рычание Чонгука переросло в низкий рокот, набирающий силу, подобно шторму перед ударом. Он бросился вперед, его кулаки обрушились ритмичным, пугающим потоком, вбивая захватчика в стену, в грудь, в пол. Каждый удар был намеренным, жестоким — упражнение в чистой дикой силе. Смех незваного гостя дрогнул, ломаясь под натиском, кровь полосами заливала его лицо. Затем Чонгук замер, склонившись вплотную, почти касаясь носом своей добычи. Ни единого слова не сорвалось с его губ… только темные, голодные глаза — обещание еще больших мук, если сопротивление продолжится. Его молчание кричало громче любых слов. Юнги стоял наготове рядом, кабели и аккумулятор всё еще гудели в ожидании. Ярость Чонгука была почти осязаемой, она заполняла комнату тяжестью альфы, которому перешли дорогу, чьей семье угрожали. Ухмылка захватчика дрогнула, в его глазах мелькнуло сомнение — ровно настолько, чтобы Чонгук понял: он сломил его… но терпение альфы имело границы. Один неверный вздох, одно ложное движение — и подвал наполнится эхом чего-то большего, чем просто боль. Чонгук выпрямился, кастет всё еще поблескивал в тусклом свете подвала. Захватчик висел поникшим, едва держась за цепи, кровь заливала лицо, грудь вздымалась и опадала рваными вдохами. Но ярость альфы была далека от завершения. Он склонился вплотную, его голос превратился в низкое хищное рычание. «Ударь его снова», — сказал Чонгук с потемневшим, непреклонным взглядом. «В этот раз дольше». Юнги не колебался. Он вернулся к аккумулятору, кабели змеями извивались в его руках. Глаза захватчика метнулись к нему, но он промолчал, хотя ухмылка сменилась напряженной гримасой боли. Первый зажим впился в грудь мужчины; второй нашел свою цель, и мощный разряд прошил его тело. Мужчина закричал, мышцы забились в конвульсиях против цепей, звук разнесся по пустому подвалу. Юнги удерживал заряд, позволяя ему пульсировать снова и снова — каждый разряд был длиннее предыдущего, неумолимый. Захватчик метался, пытаясь извернуться, пытаясь бороться, но тень Чонгука нависала над ним неумолимым физическим проявлением его собственнической, защитной ярости. «Ты думал, что сможешь прийти в мой дом, угрожать моей паре, угрожать моему щенку и просто уйти?» — рычал Чонгук, вышагивая прямо перед ним. «Ты думал, что можешь смеяться, пока я жду?» Очередной разряд пронзил захватчика, и в этот раз его непокорство треснуло. Его руки яростно затряслись, грудь тяжело вздымалась, глаза расширились от чистого, неудержимого ужаса. Смех, который когда-то был дерзким и издевательским, исчез, сменившись влажным, надрывным хрипом. «Кто тебя послал?!» — потребовал Чонгук, подходя ближе; его тень полностью поглотила мужчину. «Я спрашиваю тебя в последний раз. Говори». Голова захватчика мотнулась в сторону, пот и кровь заливали глаза. Он закашлялся, поперхнулся и затем придушенным, почти рыдающим голосом прошептал: «…Я… я не могу… он… он убьет меня…» Губы Чонгука растянулись в темной дикой улыбке, удовлетворение исходило от него, как жар. Рычание альфы завибрировало в стенах подвала. «Хорошо. Начинай говорить. И лучше бы каждому слову быть правдой, иначе следующее тебя убьет». Захватчик обмяк на цепях, едва оставаясь в сознании, его тело дрожало от отголосков электрического тока. Кровь заливала лицо, волосы сбились в колтуны, мышцы подергивались от повторяющихся побоев Чонгука. Он посмотрел на альфу взглядом, в котором всё еще теплилось непокорство… но оно было тонким, хрупким, готовым вот-вот сломаться. Чонгук склонился вплотную, его дыхание было горячим, голос — низким и смертоносным. «Говори. Кто тебя послал?» Его кулаки в кастетах сжимались и разжимались по бокам, готовые наказывать, готовые крушить. Захватчик сглотнул, влажно кашляя кровью. Его губы искривились в горькой, побежденной улыбке. «Алексей… послал меня». Время словно растянулось. Чонгук замер на полуслове, это имя прорезало марево ярости, как лезвие. Рука Юнги скользнула к оружию, и их взгляды встретились. Чуть приподнятая бровь, едва заметный наклон головы говорили о многом. Алексей. Якобы мертвый. Якобы исчезнувший. Руки Чонгука сжались в кулаки, вены на предплечьях вздулись, когда каждый инстинкт закричал внутри него. «Алексей мертв», — произнес он холодно, его голос был негромким, но в нем была острота, способная резать сталь. Захватчик рассмеялся — хриплый звук заставил Чонгука заскрежетать зубами. «Мертв?» — прохрипел он, кровь сочилась из уголка его рта. «Он не умер. Тот взрыв… он только изуродовал ему лицо. Он жив. А я? Я просто… мешаюсь под ногами. Если ты меня не убьешь, он убьет. Жаль только, что мне придется сдохнуть. Мне обещали разок… попробовать тесную дырочку твоего сладкого омеги». Перед глазами Чонгука всё вспыхнуло красным. Эти слова… мерзкие, отвратительные фантазии, угрозы, образ его пары и щенка в руках хищника… подожгли его кровь. Его тело сотрясала чистая, нефильтрованная ярость — та самая, в которой нет места логике, нет места милосердию, только защита и обладание. Медленно, намеренно он потянулся за зазубренным ножом, лежавшим на столе. Холодная сталь прикоснулась к мозолистым пальцам. Он не говорил. Он не колебался. Он просто действовал. Глаза захватчика расширились, когда тень Чонгука накрыла его; темное намерение альфы излучалось в напряженной, наэлектризованной тишине подвала. Прежде чем мужчина успел осознать происходящее, Чонгук полоснул его по горлу снизу вверх. Лезвие с влажным хрустом прорезало плоть и сухожилия. Брызнула кровь, захватчик поперхнулся, захлебываясь, его тело яростно забилось в цепях. Движения Чонгука напоминали танец хищника — точные и беспощадные. Еще один удар, почти обезглавливающий, и непокорство мужчины окончательно рухнуло. Его последний влажный, хриплый вздох оборвался, когда нож Чонгука вошел глубже. Взгляд Юнги оставался прикованным к Чонгуку — в нем читалось темное уважение и молчаливое признание: никто… ни один альфа, ни один захватчик… не смеет трогать пару или щенка Чонгука и оставаться в живых. Подвал наполнился металлическим запахом крови и дымом от адреналина и свирепости, только что выплеснувшихся наружу. Чонгук стоял над незваным гостем, грудь тяжело вздымалась, темные глаза блестели от ярости, с рук всё еще капало доказательство того, что он сделает с любым, кто посмеет угрожать его семье. Он посмотрел вниз на всё еще подергивающееся изувеченное тело и прорычал — звук, который заставил сам воздух содрогнуться: «Юнги, убери это. Пусть Намджун поможет тебе отнести его в мусоросжигатель». Юнги подошел ближе, молча приступая к уборке, а взгляд Чонгука потемнел, когда он представил свои следующие шаги. Он подумал о Чимине, прижавшемся к Джэхёну, об ужасе в голосе своего омеги, о тошнотворном вторжении чужого альфа-запаха, о словах, об угрозах. Каждая деталь подпитывала дикое собственничество, которое определяло его суть. Затем, не говоря ни слова, он направился к душевой в подвале; его сапоги тяжело стучали по камню, и каждый шаг отдавался барабанным боем в пустом коридоре. У двери душа он помедлил, положив одну руку на прохладное стекло, и произнес через плечо низким, властным голосом: «Пусть Хосок придет ко мне в кабинет через час. Мне нужны сведения о местонахождении Алексея». Не было места сомнениям, не было места спорам. Рычание, скрытое в его словах, ясно давало понять, что он настроен серьезно. Тот род дел, который требует результатов… или влечет за собой последствия. Вода с ревом хлынула наружу, стоило ему повернуть ручку. Чонгук разделся; каждая вещь была тяжелой от крови и пота, он бросил их в мокрую кучу. Когда он шагнул под струи, жар обжег его кожу, пар поднялся вокруг него, но этого было недостаточно, чтобы выжечь ярость, скопившуюся внутри. Кровавые ручейки кружились у его ног, спиралью уходя в слив. Металлический привкус крови смывался с кожи, уносимый водой, но его руки всё еще чувствовали удар кастета о кость, соприкосновение лезвия с плотью. Он с силой тер себя, проводя ладонями по груди, по рукам, промывая волосы до тех пор, пока вода не стала чистой. С каждой каплей, стекавшей с него, разум становился острее. Насилие сыграло свою роль… но одного насилия было всегда мало. Не для него. Его мысли прорезали пар, подобно ножу, выстраивая возможности, связывая воедино нити власти и предательства. Алексей. Само это имя было ядом. Если он жив, значит, кто-то его воскресил, кормил, укрывал. У этого «кого-то» были ресурсы, сеть, достаточно крепкая, чтобы действовать в тишине. А это означало, что дом Чонгука не был настолько защищенным, насколько должен был быть. Каждый инстинкт вибрировал. Живой Алексей — это проблема. Болезнь. А болезни нужно вырезать до того, как они распространятся. Резким движением Чонгук выключил воду. Внезапная тишина тяжело повисла в каменном помещении. Пар окутывал его тело, пока он брал грубое полотенце, быстро и эффективно вытираясь. Отражение в маленьком стальном зеркале смотрело на него в ответ… сжатая челюсть, мокрые волосы, глаза, черные от решимости. Он снова оделся: чистые черные брюки, свежая рубашка, рукава закатаны до предплечий — живое воплощение восстановившегося контроля. Душ в подвале смыл кровь и грязь, но ничто не могло смыть клятву, зреющую в его груди. Когда он вышел обратно в тускло освещенный коридор подвала, его сапоги решительно застучали по камню. Эхо смешивалось с тяжелым осадком насилия, всё еще витающим в воздухе. Пожар в казино, труп, раскачивающийся на цепях… всё это было лишь шумом, отвлекающим маневром. Настоящая охота началась.

***

Кабинет был погружен в тени, а раскинувшийся за окнами город отбрасывал ломаные полосы света сквозь панорамное остекление. Высотки мерцали в ночи, их отражения растягивались по полированному дереву рабочего стола Чонгука. Бумаги, планшеты и зашифрованные файлы лежали в беспорядке — свидетельство часов, потраченных на погоню за информацией, тушение пожаров и управление кризисами. Но всё это не имело значения. Не тогда, когда в груди всё еще клокотала горячая ярость, выжигая вены, словно лесной пожар. Дверь за Хосоком со щелчком закрылась. Его шаги были ровными, уверенными — так ступает тот, кто знает, как войти в логово льва, не спровоцировав зверя. С его появлением комната словно стала меньше, а тишина натянулась, будто струна. «Хосок», — произнес Чонгук, не поднимая головы. Его голос был низким и напряженным, каждый слог сопровождался едва сдерживаемым рычанием. «Прежде всего… Тэхён. Как он? Скажи мне, что он в порядке». Хосок на мгновение опустил взгляд, прежде чем встретиться с темными, выжидающими глазами по ту сторону стола. «Мы нашли его в кладовой. Без сознания. Шишка на затылке, но ничего серьезного. Будет жить. Сейчас он в лазарете, Джин присматривает за ним. Тот тип… он перерезал горло обоим охранникам у ворот. Так он и пробрался». Эти слова ударили наотмашь. Челюсть Чонгука сжалась, дыхание перехватило. В голове невольно прокручивалась картина: брошенный в коридоре пистолет Тэхёна, слишком тихая пустота после нападения и мысль о том, как его пара и щенок в ужасе прижимались друг к другу в гнезде, пока опасность подбиралась всё ближе. Его рука сжалась в кулак, ногти глубоко впились в дерево. «Моя пара и щенок в ужасе. Двое охранников мертвы. На Тэхёна напали…» — его рычание рокотало низко и опасно, заставляя воздух вибрировать. «…в моем доме». Его взгляд горел жарче огня и был острее ножа. «Никто не смеет трогать мою семью. Никто». Хосок коротко кивнул, чувствуя комок в горле. «Поэтому я пришел сразу к тебе. Ты спрашивал об Алексее». Одного этого имени хватило, чтобы вновь разжечь тлеющую под кожей Чонгука ярость. Его взгляд обострился, светясь хищной сосредоточенностью. «Мне нужны ответы. Как, черт возьми, он выжил? Он должен был сдохнуть в том взрыве. Где он прятался? Кто его прикрывает?» — его голос ожесточился, каждое требование звучало как удар по стали. «Я хочу знать всё. Местоположения. Передвижения. Контакты. Сейчас. Не позже… а прямо сейчас». Хосок подошел ближе к столу, папка в его руках оставалась закрытой. Тяжесть неудачи давила ему на грудь, но голос оставался ровным. «Ничего нет. Ни слухов, ни зацепок. Мы задействовали все каналы. Если Алексей и дышит, то он зарылся так глубоко, что никто не смог его учуять». Последовавшая тишина была удушающей. Неподвижность Чонгука была опаснее его гнева… его темный взор впился в Хосока — нечитаемый, но источающий угрозу. Воздух словно стал гуще, давя негласным обещанием последствий. Наконец его голос прорезал тишину. Контролируемый. Точный. Смертоносный. «Тогда рой глубже». Хосок склонил голову, заставляя себя говорить спокойно: « Мы расширим сеть. Надавим сильнее. Как только появится хоть намек…» «Мне не нужен намек», — оборвал его Чонгук, выходя из-за стола; его тень длинной полосой растянулась по полированному полу. Его присутствие заполнило комнату, острое, как обнаженный клинок. «Мне нужна уверенность. Я хочу, чтобы за каждой тенью велась охота, чтобы из каждого контакта выжимали правду, пока они не истекут кровью. Алексей не может исчезнуть. Не от меня. Если он дышит, он оставляет след. Найди его». «Да, Дон», — Хосок сглотнул, кивнув еще раз. «Режим изоляции усилен. Наши каналы открыты. Как только что-то всплывет, ты узнаешь об этом первым». Чонгук обернулся, свет лампы подчеркнул резкую линию его челюсти и неумолимый шторм в глазах. «Хорошо. Потому что если Алексей жив…» — он сделал паузу, и его спокойствие было более пугающим, чем ярость. «…он пожалеет о каждом мгновении, что еще дышит на этой земле». В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом городских огней за окном. Воздух стал холоднее, напряжение было настолько плотным, что Хосок чувствовал его костями. Чонгук стоял натянутый, как взведенный курок хищник, каждая линия его тела вибрировала от решимости. И хотя он больше ничего не сказал, его молчание несло в себе тяжесть клятвы: ни один враг, ни один призрак, ни одно предательство не ускользнет от него… не тогда, когда на кону безопасность его семьи.

***

Чонгук приблизился к спальне с грацией хищника, каждая его мышца была натянута после хаоса прошедшего дня. Охранник у двери едва смел дышать, пока Чонгук сменял его, входя внутрь с молчаливым авторитетом. В комнате было тихо, но она не была пуста… она хранила слабый, знакомый аромат Джэхёна, теплый и уютный. Облегчение — мимолетное и острое — захлестнуло Чонгука, когда его взгляд упал на щенка, свернувшегося клубочком в гнезде: крошечные пальцы сжимали одеяло, а ресницы подрагивали во сне. «Где твоя Омма?» — пробормотал он себе под нос, сканируя взглядом комнату и прислушиваясь к любому шороху. Тихий всплеск донесся из ванной. Чимин. Жив. В безопасности. Тугой узел тревоги в груди Чонгука немного ослаб, сменившись медленным, тлеющим огнем собственничества. Теплый звук воды, плещущейся о фарфор, подтвердил то, на что он надеялся: его пара не пострадала. Он присел рядом с гнездом, нежно уткнувшись носом в мягкие волосы Джэхёна, вдыхая сладкий, пряный, молочный запах своего щенка. Это заземляло. Это было священно. Нить, связывающая его с миром вне хаоса. Он запечатлел нежный поцелуй на щеке ребенка, стараясь не потревожить его. Маленький щенок захныкал во сне, крошечные губы сложились в слово: «Аппа…» «Ш-ш-ш…» — голос Чонгука рокотал низко и успокаивающе. «Аппа здесь». Он выпустил контролируемый поток феромонов, теплых и умиротворяющих, позволяя им окутать щенка, словно защитный щит. Чжэхён вздохнул и свернулся еще калачиком, полностью доверяя той безопасности, которую Чонгук обещал каждым едва уловимым импульсом. «Я с тобой, малыш. Я со всеми вами». Убедившись, что щенок в безопасности, Чонгук поднялся и скинул одежду, оставшись только в черном белье от Calvin Klein. Мышцы напряжены, тело под контролем — он направился к ванной, каждый его шаг был целенаправленным, хищным. Зрелище, представшее перед ним, на мгновение перехватило дыхание. Чимин полулежал в дымящейся ванне с закрытыми глазами, его руки слегка касались живота. Ноги покоились на краю ванны; он совершенно не замечал темного шторма, зреющего во взгляде Чонгука. Воздух был пропитан запахом Чимина — сладким и опьяняющим, с оттенком тепла и привычности. Но даже это не могло стереть из памяти мерзкие слова захватчика… мысль о том, что кто-то другой претендует на то, что по праву принадлежит Чонгуку. Гнев и жар скрутились глубоко в его груди. Затем Чимин открыл глаза — мягкие и теплые, улыбка тронула уголки его губ. Это прорезало напряжение Чонгука, как лезвие сквозь дым, даря ему опору. «Эй, малыш», — нежно прошептал Чимин. Узел в груди Чонгука ослаб ровно настолько, чтобы пропустить на его место сырую, всепоглощающую потребность… потребность защищать, заявлять права, быть якорем для своей семьи. Без колебаний он скинул белье и скользнул в ванну позади Чимина. Руки тут же обвили хрупкое тело пары, прижимая его вплотную к своей груди. «Ты в порядке?» — нежно прорычал Чонгук ему в ухо, зубами задевая чувствительную кожу на загривке; его голос был низким, властным, вибрирующим против тела Чимина. Чимин откинул голову, прижимаясь к нему и тихо мурлыча, позволяя альфе полностью впитать свой запах. Губы и язык альфы оставляли дорожку из нежных укусов и лизаний вдоль шеи и ключицы Чимина — заявление прав, обещание. «Я всегда буду защищать тебя и Джэхёна», — прошептал Чонгук голосом, полным эмоций; его зубы касались чувствительной кожи, а запах разливался лесным пожаром в замкнутом пространстве. «Вы двое… весь мой мир». Руки Чимина накрыли ладони Чонгука, направляя их ниже, на плавный изгиб своего живота. «Нет, альфа… мы втроем — твой мир», — прошептал он, встретившись взглядом с Чонгуком, уверенно и непоколебимо. Чонгук замер, его зрачки расширились. «Втроем?» «Да», — тихо сказал Чимин, склонив голову. «Я, Джэхён и этот маленький щенок». Эти слова, этот взгляд, тихая уверенность… они ударили по нему одновременно как удар и как ласка. «Втроем». Темный, недоверчивый смех сорвался с губ Чонгука. Благоговение и неверие боролись в его груди. Он пересадил Чимина к себе на колени, поворачивая его лицом к себе; обе его ладони легли на маленький, еще плоский живот, впитывая это ощущение, словно запоминая каждый изгиб. Его грудь сдавило, сердце колотилось от трепета, защитной гордости и необузданного желания. Мягкий смех Чимина стал бальзамом; он провел рукой по руке Чонгука. «Я знаю, время сейчас совсем неподходящее… и еще слишком рано, чтобы мой запах полностью изменился, но я это чувствую», — сказал он. «Я хотел подождать с новостью, пока не буду уверен наверняка, поэтому на прошлой неделе сходил и взял тест у Джина. Меня подташнивает по утрам… грудь болит», — Чимин улыбнулся, придвинулся ближе и обхватил шею Чонгука руками. «Ты подарил мне еще одного щенка, альфа». Губы Чонгука накрыли губы Чимина с рычанием — заявляя права, помечая, пропуская низкую вибрацию сквозь грудь. Чимин ответил немедленно, вцепившись руками в спину Чонгука, пока они сливались воедино в дымящейся воде. Он прикусывал и вылизывал метку Чимина, тихо рыча: «Мои… мои щенки… моя пара…» Его руки властно блуждали по телу Чимина, сковывая и его, и своего омегу узами, которые были яростными и неоспоримыми. Он уткнулся лицом в шею Чимина, вдыхая его запах и низко рыча. «Я больше никому не позволю тебя тронуть. Ты мой… и наши щенки тоже». Чимин откинулся на грудь Чонгука, его губы растянулись в мягкой, безмятежной улыбке. «Да, альфа… мы твои. Все мы». Чонгук запечатлел властный поцелуй на макушке своего омеги, крепче обнимая его, пока вода колыхалась от их общего жара. Медленно и намеренно он просунул руки под бедра Чимина, усаживая его к себе на колени и насаживая его на свой твердый, пульсирующий член. Пальцы Чимина впились в плечи Чонгука, когда тот вошел на всю глубину; его бедра инстинктивно дернулись навстречу, когда альфа начал толкаться — сначала медленно и расчетливо, забирая каждый дюйм. «Ах… Чонгук… пожалуйста…» — простонал он, его тело дрожало, а смазка покрывала бедра Чонгука. Низкое утробное рычание вырвалось из груди Чонгука. Когда узел начал набухать, он вошел еще глубже; каждый толчок прижимал Чимина к нему, помечая его жаром и запахом. «Мой… только мой», — рычал он, зубами задевая изгиб шеи Чимина, прикусывая и посасывая, оставляя темные отметины в знак владения. «Чувствуешь меня? Чувствуешь, как ты принадлежишь мне?» Чимин вскрикнул, выгибаясь навстречу, его тело стало скользким, мышцы сжимались вокруг члена Чонгука. «Д-да… я… я твой…» Его руки сжались в кулаки на широких плечах Чонгука, он тянул его на себя, отчаянно желая чувствовать его еще сильнее. Руки Чонгука блуждали по его телу, сжимая, пощипывая, очерчивая каждый изгиб, пока он вбивался глубже, двигая бедрами с грубым, собственническим намерением. Их рты столкнулись в сокрушительном поцелуе; языки сплетались, зубы задевали друг друга, пока Чонгук толкался всё яростнее, и узел внутри Чимина становился всё больше. «Возьми меня… всего меня», — прорычал он, прикусив нижнюю губу Чимина, прежде чем отпустить. Вода плескалась вокруг них, но ни один не замечал этого… они были потеряны в жаре, запахе и наслаждении. «Мой… чувствуешь это? Ты мой», — рычал Чонгук, прикусывая шею Чимина, пока узел входил и выходил, растягивая его и заявляя на него полные права. Бедра Чимина взметнулись вверх, его тело затрепетало, когда член альфы полностью заполнил его. «Да… да, Чонгук… возьми меня… заполни меня… пожалуйста…» Каждый толчок, каждое движение раздувшегося узла, каждое рычание, впечатанное в него, заставляли его тело бесконтрольно содрогаться. С гортанным рыком Чонгук качнул бедрами, и узел запер их глубоко внутри, полностью заполнив Чимина. «Блять… всегда мой… никогда не отпущу», — прошипел он, зубами задевая и прикусывая феромонную железу Чимина, пока он неустанно толкался снова и снова. Чимин ахнул, выгибаясь, его мышцы судорожно сжимались вокруг узла. «Ах… Чонгук! Я… я кончаю!» Его крики эхом разносились по туманной ванной, смазка стекала по бедрам, а Чонгук крепко держал его, вбиваясь в него и проживая каждую дрожащую волну. Чонгук не закончил. С по-прежнему раздутым узлом он снова рванулся вперед, полностью заявляя на него права, проникая глубже, прикусывая и посасывая чувствительный изгиб шеи Чимина. «Мой… только мой… чувствуешь меня, малыш?» — рычал он, резко двигая бедрами. Чимин стонал, беспомощный и полностью сдавшийся. С последним, властным толчком Чонгук снова излился, узел скрепил их еще крепче, полностью заполняя Чимина и помечая его как своего. Тело Чимина яростно содрогнулось, голова откинулась назад, смазка текла, и с его губ сорвался крик: «Ах… я твой… только твой…» Чонгук привалился к нему, его рваное дыхание обжигало, губы скользили по мокрому плечу Чимина, а руки крепче обхватывали дрожащего омегу. «Всегда… всегда мой», — прошептал он, пока узел медленно опадал, по-прежнему удерживая их прижатыми друг к другу. Чимин растаял в его объятиях — полностью присвоенный, совершенно изможденный и безвозвратно любимый. Вода в ванне мягко колыхалась вокруг них, теплая и ароматная, но для них больше ничего не существовало, кроме этой связи их жара, запаха и интимной близости. Снаружи мир мог катиться в тартарары… здесь же, внутри, у Чонгука были его омега, его щенки и его семья — полностью и безоговорочно.