Magari

♪Those Days — Lucy Schwartz

В пять часов утра Рим принадлежит только призракам, холодному туману и запаху сырого камня. Классика. Плотный, мутный воздух лениво ползёт по плитам Виа деи Фори Империали, цепляясь за кирпичные аркады, и оседает мелкой росой на древних стенах Колизея. Великий город, переживший империи, пожары и толпы варваров, в этот час погружен в самый низменный и мертвенный сон. Идеальное время для грешников и тех, кто пытается скрыть свои следы. Внутри самого амфитеатра царит тишина. Огромная чаша стадиона кажется гигантским кубком, собирающим предрассветный мрак. Арки уходят в серое небо, где медленно гаснут последние звёзды. Время от времени кажется, что в этом месте до сих пор витает дух крови и зрелищ, страха и дикого рёва толпы, запертый в самих стенах. Тихо, не единого намёка на возвращение воинов. Тишину сотрясают шаги. Двое рабочих утренней смены — старик Джузеппе и молодой Нико — вразвалку шагают по деревянному настилу над ареной. Ярко-оранжевые жилеты сидят на них несуразно, зато в руках — спасительные термосы с горячим кофе, а в планшетах — унылый график реставрационных работ. Они переговариваются вполголоса, и эхо бьётся о каменные своды. Сегодня их очередь проверять подъёмники. — Начнем с центрального вольера? — зевает Джузеппе, подходя к пульту управления древним лифтом-реконструкцией. — Глянем, как там ходят тросы после смазки. А то если эта хреновина опять застрянет посреди шоу, синьор Марко нас самих заставит каскадеров на закорках на арену таскать. — Да за те копейки, что нам платят, я бы сам на этот лифт сел и не двигался, — бурчит Нико, недовольно кривя губы. — Серьезно, Джузеппе, у меня надбавка за ночные смены меньше, чем стоимость одного паршивого эспрессо в туристическом кафе напротив. Он перешагивает кабель, и щёлкает тумблером на щите. По гулкому пространству разносится тарахтящий гул — генератор оживает. Джузеппе решительно дергает массивный рычаг ручного тормоза, освобождая шестерни. В глубине подземных коридоров раздается металлический скрежет: старые тросы натягиваются до предела и жалобно ноют из-за внезапной нагрузки. Тяжёлая деревянная платформа — точная копия тех механизмов, что поднимали диких зверей для бойни две тысячи лет назад — медленно и неохотно выползает из темноты. Дерево трещит, заставляя массивные балки стонать от этой незапланированной утренней разминки. — Странно, — Нико хмурится и наклоняется, прислушиваясь. — Как-то слишком тяжело идет. Её же вчера полностью разгрузили, там должно быть пусто… — Да чтоб его… — Джузеппе сильнее давит на рычаг, упираясь ногами в настил. — Может, полозья заело? Опять эти криворукие стажеры смазку пожалели. Нажми сильнее тумблер, Нико, не спи! И прекрати ныть, в твоём возрасте я вообще за спасибо работал. Платформа выползает из непроглядной мглы. И в этот момент оттуда раздается жуткий, скрежещущий звук, от которого у обоих рабочих по спинам бегут мурашки. Сталь с силой трётся о грубое дерево. Металлические пластины глухо звенят, нарушая покой руин. Платформа совершает очередной рывок и со стуком замирает, не дойдя до верхнего уровня подъёмника метра три. Всё, приехали. Механизм заклинило. Нико делает шаг, направляя луч мощного фонаря прямо туда. Жёлтый свет рассекает туман, вылавливая непонятную, пугающе неподвижную массу, закованную в железо. Выглядит очень странно. На платформе лежит человек в массивных доспехах секутора — гладиатора-преследователя. Стальной наруч на правой руке глухо бьётся о край лифта в такт вибрации генератора. Но на этом шоу не заканчивается. От резкого толчка заевшего подъемника и наклона платформы у тяжелого тела сместился центр тяжести, и оно начинает медленно ползти вперёд и вбок — к самому краю. — Эй, Джузеппе, там что-то… — успевает крикнуть Нико, замирая на полуслове. Сила тяжести окончательно берёт верх. — Джузеппе, выключай! Выключай его! — в панике орёт Нико, поспешно сдавая назад. Металлические поножи последний раз со скрежетом проезжаются по краю лифта. Туловище летит вниз со страшным грохотом, падая с настила прямиком в пыль арены. В тишине раздается отчетливый, мерзкий хруст — кости внутри доспехов принимают на себя всю тяжесть падения. Длинные кудрявые волосы хаотично рассыпаются по песку. Удар выходит мощным. Увесистая броня со всей дури врезается в землю, поднимая небольшое облако пыли. Кованый шлем отлетает на метр в сторону, с тихим звоном катится и замирает, повернувшись забралом к небу. Нико в ужасе роняет фонарик. Тот пролетает по настилу, идеально, как театральный прожектор, подсвечивая арену. Туман неохотно отступает, уползая в тень трибун — подальше от этого кошмара. В этот же момент первый золотой луч утреннего солнца пробивается сквозь верхний ярус разрушенной аркады. Солнце заливает стальной нагрудник, блестящие заклёпки и застывшее, бледное лицо молодой девушки. Широко раскрытые стеклянные глаза с немым укором устремлены в равнодушное небо. Вокруг её шеи, контрастируя с серо-стальной броней, туго завязан длинный шарф из дорогого даже на вид алого шёлка. Его длинные концы распластались по земле, напоминая лужи крови. Дыхание перехватывает, когда взгляд Нико скользит к её рту. Меж побелевших губ вложен крупный бутон тёмно-красной розы. Лепестки сияют глянцем в лучах солнца, отливая черным. Девушка лежит в пугающе-театральной позе павшего гладиатора, скрестив руки на груди. Падение с трех метров явно не могло оставить их в таком положении. Как и повязать этот чёртов шарф. Кто-то устроил этот безумный перфоманс прямо под ногами ночного патруля, превратив величайший памятник истории в свой личный, кровавый театр. Олицетворение истинной сущности? Чьё лицо скрывалось в темноте коридоров, пока охранники спокойно пили свой кофе на другом конце амфитеатра? В паре шагов от тела, наполовину погружённый в пыль, покоится мобильный телефон. Экран разбит, но под потрескавшимся стеклом всё ещё продолжает слабо мигать одно-единственное непрочитанное сообщение. Джузеппе опускает рычаг, полностью вырубая генератор. Гул стихает. На арене Колизея снова воцаряется гробовая тишина. Её нарушает только истерическое дыхание Нико, который дрожащими руками пытается набрать номер полиции. Самые жуткие, грязные тайны этого утра только начинают всплывать на поверхность. И корни их уходят гораздо глубже, чем лабиринты подземелий под ногами. Город ещё не знает, что эта смерть — лишь первый шаг в чужой, идеально просчитанной игре, где для каждого участника уже готова своя роль. Превратить гибель в совершенный спектакль — вот где начинается мастерство.