Дом в котором

Глава 10 День рождения. Солнце не оставляло попыток пробраться сквозь тяжелый бархат в поместье Малфоев, но Драко и так проснулся задолго до рассвета. Он лежал неподвижно, глядя в резной балдахин, и чувствовал, как с каждой минутой к горлу подступает холодный страх. Сегодня ему исполнялось семнадцать. Лучи едва касались льняных простыней, подсвечивая белые волосы на большой подушке. Бледная рука высунулась из-под одеяла и начала шарить по прикроватной тумбочке в поисках часов. Немного зажмурившись от назойливого луча, он старался рассмотреть часовую стрелку на циферблате. Драко чувствовал, что его жизнь уже никогда не станет прежней, поэтому сейчас старался как можно дольше растянуть это утро. — Детство кончилось, Малфой, — буркнул он себе под нос, переворачиваясь на спину. Ему снился прекрасный сон. Настолько прекрасный, что ему стало чуточку страшно оттого, что он может оказаться явью. В нем была она. Почему именно она? Та, которую его заставляли ненавидеть, вдалбливая убеждения о чистоте крови и наследии? Та, что была похожа на потрепанного бобра в первый день их знакомства? Та, что разбила ему нос на третьем курсе, и это было чертовски больно — задет был не только нос, но и достоинство! Почему она? Почему приходит к нему во сне? Откуда это стойкое желание стать к ней ближе, почувствовать запах ее волос, коснуться руки? Разве он не должен уничтожить ее? Растоптать морально? Ненавидеть? Должен! Конечно должен! Ведь именно так учил его отец. Отец. Мысли тут же заволокло черной мантией Пожирателя смерти с ледяными глазами, а безграничная ненависть и отвращение разлились в груди, топя в грязи светлый образ кудрявой шатенки. Драко лежал на животе, уставившись в зеленый бархат, стараясь не шевелиться, по-детски надеясь, что спрятался от всего мира и, если будет лежать смирно, никто его не найдет. Сквозь шум мыслей Малфой отчетливо слышал предательское тиканье секундной стрелки. Он уткнулся лицом в подушку, сдерживаясь, чтобы не заорать в нее во все горло. Мысли терзали его душу. У них был план, но легче от этого не становилось. Он медленно сел на кровати. Ноги казались ватными, а в висках пульсировала тяжелая, давящая боль. Он знал, что сегодняшний завтрак не будет праздничным. В голове мелькали слова отца, сказанные за ужином: «Завтра мальчик станет мужчиной. Случится то, что предназначено ему с самого рождения». В этих словах не было ни капли гордости за сына — только ледяная обреченность. Драко подошел к высокому стрельчатому окну. Сад Малфоев был укрыт серебристой росой, павлины с белоснежным оперением неподвижно застыли на подстриженных газонах, похожие на призраков. Несмотря на солнце, мир снаружи казался застывшим, мертвым. Ему хотелось разбить стекло, выпрыгнуть и бежать, бежать по этой проклятой земле, лишь бы не идти вниз. Но он Малфой. А Малфои не бегают. — Да к черту все! — блондин встал с кровати и направился в душ. Вернувшись, Драко оделся и заметил, что пальцы дрожат, пока он застегивает пуговицы рубашки. В зеркале отражалось бледное, осунувшееся лицо с запавшими глазами. Неужели он всегда выглядел так, будто уже проиграл? Дверь спальни открылась с едва слышным скрипом, и Драко ступил в коридор. Воздух в Меноре всегда был плотным, холодным, пахнущим старым деревом и пылью веков. Несмотря на сложности в отношениях с отцом, находясь в доме, Драко чувствовал себя в безопасности, за этими стенами, где каждый камень помнил его детство. Но сегодня замок давил на него. Стены словно сужались, а портреты предков, мимо которых он проходил, провожали его осуждающими взглядами. Он шел медленно, стараясь оттянуть неизбежное. Его шаги тонули в толстых коврах, но в ушах стоял звон. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый поворот коридора, каждая винтовая лестница приближали его к огромному холлу, а оттуда — к столовой. Он знал, сколько шагов нужно сделать от спальни до зала, но сегодня этих шагов словно стало больше. Держа руки в карманах, он сжимал заветный листок. В голове крутилась мысль: «Вот же ирония: судьба всей авантюры зависит от сраной бумажки из блокнота парня, который семь лет подряд шутил про гениталии и лапал девок за завтраком под широким дубовым столом Большого зала». Драко ухмыльнулся сам себе, пытаясь приободриться. Вот портрет деда, Абраксаса. Тот смотрел на него с высокомерием, но Драко видел в его глазах и тень жалости. Жалости! Он, наследник древнейшего рода, вызывал жалость. Драко стиснул зубы. Он не хотел жалеть себя. Он хотел ненавидеть. Ненавидеть то, что ждет его внизу. Ненавидеть отца за то, что тот втянул их всех в это. Он остановился у высокого окна на лестничном пролете. Отсюда была видна столовая. Сквозь витражи с фамильным гербом пробивался тусклый утренний свет, окрашивая мраморный пол в кроваво-красные и изумрудные пятна. Драко представил, как войдет туда. Как увидит длинный стол, уставленный серебром. Как во главе будет сидеть отец, а его прозрачные глаза засверкают азартом и тщеславием при виде сына. Драко почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он знал, что такое Черная метка. Видел ее на руке отца — выжженное клеймо, которое пульсировало и жило собственной жизнью. И сегодня это мерзкое, извивающееся змеиное клеймо заползет под его собственную кожу. Навсегда. Он перестанет быть Драко Малфоем — парнем, который хотел играть в квиддич и нравиться девушкам, который ненавидел Гермиону Грейнджер, но втайне надеялся, что мальчик-который-ищет-приключений-на-свою-жопу ее не целовал. — Салазар!.. Даже в такой отвратительный момент он почему-то вновь вспомнил о той, кого следовало презирать. Осознание вернулось вместе с очередным поворотом коридора. Он станет пешкой. Инструментом. Расходным материалом. Он судорожно сглотнул и оперся рукой о холодный камень подоконника. Ногти побелели от напряжения. «Я не хочу, — пронеслась в голове отчаянная, детская мысль. — Мама, пожалуйста, не дай ему…» Но он знал, что в этот раз она не сможет помочь. Никто не сможет. Драко выпрямился. Он посмотрел на свое отражение в темном стекле витража, где его лицо пересекала серебряная змея с герба. Он попытался вдохнуть глубже, но грудь сдавило. Страх был таким острым и реальным, что казалось — еще немного, и он потеряет сознание. Он медленно, очень медленно, переставляя ноги, словно каждая была налита свинцом, начал спускаться по последнему лестничному маршу. С каждой ступенью воздух становился все холоднее и тяжелее. Когда до тяжелых двустворчатых дверей оставалось всего несколько шагов, Драко замер. Он услышал голоса. Тихий, умоляющий голос матери, пытавшейся смягчить участь сына. И шипящий, ледяной голос Люциуса, от которого сегодня кровь стыла в жилах. Драко закрыл глаза. Он сжал руки в кулаки до хруста в костяшках. Почувствовал, как по щеке скатилась горячая, предательская слеза. Он никогда не плакал. Но сейчас плакал от бессилия и ужаса перед тем, что должно было произойти. Он быстро, зло вытер щеку тыльной стороной ладони. Подняв руку, Драко осмотрел свою бледную, чистую кожу на левом предплечье, которая через несколько часов будет навсегда изуродована. Он ненавидел эту руку, ненавидел тот миг, который ждал его. Пятого июня, в день его семнадцатилетия, Люциус Малфой был полон решимости исполнить еще один долг перед своим Повелителем. Люциус ждал этого момента, как ребенок ждет Рождества. Ведь именно так он вознесет себя еще выше, потому что именно кровь Драко когда-то спасла Реддла от верной смерти и забвения, а значит, теперь они в какой-то степени «породнятся» еще сильнее, чем через узы Салазара Слизерина, связывающие их веками. — Соберись, Малфой. Он толкнул тяжелую дверь и вошел в просторный зал. Леди Забини и Блейза за завтраком не было. Нарцисса едва подняла взгляд на вошедшего сына. Она явно хотела подбежать к нему и обнять, как делала каждое утро в день его рождения, но Люциус подавил ее порыв одним лишь взглядом. — Доброе утро, — стараясь говорить хладнокровно, произнес Драко, отодвигая стул и усаживаясь за стол. — С днем рождения, Драко, — холодно поприветствовал сына Люциус. — С днем рождения, сынок! — Нарцисса еле сдерживала слезы, то и дело перекручивая вилку в руке, не смея даже поднять взгляд. Драко точно знал, что предшествовало его появлению здесь. Он был уверен, что мать снова пыталась защитить его и повлиять на решение Люциуса. Скорее всего, снова разгорелся скандал, в котором она потерпела поражение. Драко вдруг поймал себя на мысли, что без Блейза находиться здесь стало просто невыносимо. Такой отвратительно напряженной обстановки не было уже очень давно. Это молчание и звук вилки, соприкасающейся с тарелкой, разрывали мозг пополам. Он бы сказал отцу все, что хотел, но в памяти все еще яркой вспышкой сверкала красная нить Круциатуса, сорвавшаяся с его палочки. Чтобы не подставлять под удар мать, Драко, стиснув зубы, принял решение молчать. «У вас есть план. Все получится!» — неустанно повторял он про себя. — Сегодня вечером мы отлучимся, Драко, — Люциус первым нарушил тишину. — Уверен, ты ждешь этого момента. Помни, что лорд Волдеморт будет к тебе благосклонен, если ты станешь ему опорой. — А зачем ему я, отец? — Драко понимал, что в его вопросе нет ни дерзости, ни агрессии, поэтому решил, что может задать его сейчас, не подставляясь под удар. — Наша семья, сын, — отвратительно протяжно произнес Люциус, — помогла Ему возродиться. Непосредственно ты. А это значит одно — Он будет благосклонен к нам до самого конца этой войны. Уверен, у него найдется для тебя работа, которая приблизит нас всех к победе. — К какой победе? — юный Малфой терял терпение. Он понимал, что, задав этот вопрос, ступил на очень тонкий лед, замечая, как рука отца застыла над тарелкой, а ледяной взгляд исподлобья метнулся ему навстречу. Драко замер, чувствуя, как под столом его пальцы сжимают древко палочки. В воздухе повисла та звенящая тишина, которая всегда предшествовала отцовскому гневу. Но Люциус не повысил голоса — он говорил медленно, с ледяной размеренностью, от которой становилось еще страшнее. — Вот уже многие годы наш мир подвергается планомерному истреблению со стороны маглорожденных и полукровок. Они приходят в наш мир, не зная наших законов, не уважая наших традиций, и требуют себе места, которого не заслуживают. Они плодятся, как магглы, и размывают нашу кровь до тех пор, пока от величия волшебства не останется одно воспоминание. Люциус сделал паузу, и Драко услышал, как под его весом скрипнул стул. — Мы, древние роды, — продолжал отец, и в его голосе зазвучала та самая высокомерная гордость, которую Драко так хорошо знал, — мы — хранители истинной магии. Мы пронесли ее сквозь века, пока другие пресмыкались перед магглами или, что еще хуже, смешивались с ними в отвратительном союзе. Ты знаешь, что случилось с теми, кто пошел против этого? Они выродились. Их магия ослабла. Они стали лишь тенью того, кем могли бы быть. Драко молчал, чувствуя, как слова отца впиваются в сознание. Он слышал их столько раз, что они давно въелись в память, словно старая, заученная мантра. Но сегодня, в утро своего семнадцатилетия, они звучали иначе. Слишком громко. Слишком навязчиво. — Лорд Волдеморт, — Люциус произнес это имя с благоговением, граничащим с одержимостью, — понял то, чего не понимали другие. Он увидел, что для спасения нашего мира нужна не просто решимость, а война. Война до последнего. Он не остановится, пока последний грязнокровка не будет стерт с лица земли, пока наши дети не будут расти в мире, где чистота крови вновь станет мерилом силы. — И в этой войне, — Люциус чуть подался вперед, и его голос стал тише, но от этого лишь жестче, — ты, Драко, будешь не просто солдатом. Твоя кровь уже доказала свою ценность, когда помогла Ему возродиться. Теперь твоя верность должна доказать, что мы достойны стоять рядом с Ним. Драко почувствовал, как от этих слов по спине пробежал холод. Он смотрел на отца, пытаясь разглядеть за этой напыщенной речью хоть каплю сомнения, хоть тень страха. Но видел только лед в его глазах. — А если я не хочу этой войны? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. В комнате стало тихо. Так тихо, что Драко услышал, как за окном пролетела птица. Люциус смотрел на него, и в этом взгляде не было ни гнева, ни удивления. Было только холодное, спокойное превосходство. — Это не вопрос желания, сын. Это вопрос выживания. Ты можешь не хотеть дышать, но будешь, пока жив. Так и здесь. Мы уже сделали свой выбор. Много лет назад. И теперь у нас есть только один путь — вперед. Люциус поднял чашку с кофе и сделал глоток, словно разговор был окончен. Словно он уже сказал самое главное. Драко опустил взгляд в тарелку. В груди разрасталась тяжесть, но он больше не мог говорить. Он лишь кивнул, чувствуя, как внутри медленно умирает последняя надежда на то, что отец передумает, что существует какой-то другой путь. Но его не было. И Драко это знал. Он доедал завтрак, почти не чувствуя вкуса еды, которая казалась пеплом на языке, а в голове все звучали слова отца: «У тебя есть только один путь». Выслушав очередную лекцию о превосходстве и чистоте крови, Драко покончил с завтраком, надкусив тост, и получил разрешение удалиться. Он старался как можно скорее покинуть дом и больше никогда в него не возвращаться. Ускорив шаг, он почти мгновенно оказался у огромной парадной двери и взмахом палочки распахнул ее с такой силой, что массивное полотно с грохотом ударилось о фасад здания. Слабый ветер заставил мурашки пробежать по всей спине. Драко не мог понять, то ли от холода, то ли от отвращения к самому себе. Отсчитывая шаги, он направился к раскидистому дубу на границе с землями Ноттов. — Да как, блять, так можно? — отойдя на приличное расстояние от дома, он громко и отчетливо вопрошал в пустоту. — Что за херня с ними творится? Как-то раз в библиотеке поместья Драко наткнулся на магловскую книгу, в которой очень подробно излагалась история военных действий на территории Европы. Кровопролитная война была развязана по тем же причинам — стремлению к чистоте крови и расы; все остальные должны были быть уничтожены или порабощены. Тогда он не поверил, что магглы — те никчемные людишки, о которых с таким презрением рассказывал отец, — под руководством одного безумца стерли с лица земли около шестидесяти миллионов человек. И почему в Хогвартсе им рассказывали про телевизор и джинсы, но совсем забыли рассказать о событии, которое, вероятно, повлияло на ход всей мировой истории? Раздраженный собственной беспомощностью и необходимостью принять все как есть, Драко сел на траву, устремив взгляд в небо, считая облака, пролетающих птиц, сколько раз ухнет сова. Считал, считал и считал… День медленно тянулся к вечеру, предвещая неотвратимый финал. Вернувшись в дом, он мельком увидел заплаканное лицо Нарциссы. Она поспешно закрывала дверь в холл, стараясь не смотреть сыну в глаза и стоя к нему вполоборота. Худший день рождения в его жизни. Надрывный материнский голос разносился эхом по коридорам поместья, отчего сердце парня снова и снова разбивалось на тысячи осколков. В какой-то момент в доме стало тихо. Драко надеялся, что она наконец успокоилась и хотя бы теперь проведет остаток дня в своих привычных хлопотах, не думая об уготовленной ее ребенку судьбе. Холодную тишину холла нарушил торопливый стук каблуков. — Драко, сын мой… — сдавленный голос Нарциссы заставил их обернуться. Она бежала, боясь опоздать. На ее губе виднелась небольшая ссадина — женщина так торопилась, что не успела наложить исцеляющее заклятие. Ее безупречное лицо было обезображено этой раной. Драко сразу понял, почему несколько часов назад в доме стало так тихо, — заглушающее заклятие. Видимо, Нарцисса снова пыталась воспротивиться воле мужа, в очередной раз заступаясь за сына. Она подошла вплотную и обняла его за плечи. Искусный легилимент с легкостью мог бы передать Драко все, что ей так хотелось сказать, но не в этот раз. Нарцисса крепче прижала сына к себе и спокойным, размеренным голосом произнесла, пожалуй, самые теплые, самые необходимые ему сейчас слова. — Драко, что бы ни случилось там, знай: я люблю тебя больше всего на свете, — теплая ладонь легла ему на щеку. Он прижался к ней так сильно, как только мог. — Мой дракон… — Нарцисса всматривалась в его лицо, не понимая, как пролетели эти семнадцать лет. Еще совсем недавно перед ней был малыш, а теперь — взрослый, сформировавшийся мужчина. — Такой взрослый мальчик… Мой Драко… — шептала она одними губами, поглаживая его щеку большим пальцем. Глаза ее наполнились слезами. Он не хотел уходить вот так. Не хотел оставлять ее здесь совсем одну. — Мам, все будет хорошо, — сын взял ее руку и поцеловал пальцы. Нарцисса словно собрала себя по частям, выпрямила спину и высоко подняла подбородок. Ее взгляд был устремлен на мужа. Казалось, она мысленно расчленяла его на мелкие куски, перемалывала кости. Люциус окатил ее холодом серых глаз. — Нам пора, Цисси, — прошипел он, пропуская сына вперед. — «Мэйден-Тирз». Зеленое пламя поглотило два силуэта. Нарцисса медленно опустила руки. Тело окутала мелкая дрожь. Случилось то, чего она страшилась все эти годы. Она осталась стоять у камина, роняя слезы на белый мрамор.