Дом в котором

В комнате совсем темно. Маленький кудрявый мальчишка сел в своей кроватке. Он боится. Сегодня ему особенно страшно, страшнее, чем вчера или в любой другой день. Тео давно привык к странным шумам в родном доме. Папа говорит, что мама болеет, поэтому он иногда шумит по ночам, стараясь помочь ей. Он убежден, что и в этот раз шум скоро прекратится и он сможет тихонечко засыпать, разглядывая искры в камине. Грохот заставляет детские ручки крепко сжать край одеяла. — Я никого не боюсь. Мне не страшно, слышишь? — Тео старается быть убедительным. — Кто бы здесь ни был, я не боюсь тебя, — шепчет он, вглядываясь в щель дверного проема, но на всякий случай подтягивает одеялко повыше. Темнота коридора не отвечает. Мальчик продолжает вглядываться в проем, надеясь на то, что это домовик Блюм готовит особняк к утреннему ритуалу своих хозяев. Что-то звучно падает и разбивается. Острый звук бьющегося стекла точно доносится из родительской спальни этажом выше. Тишина. Тео начинает считать. Он совсем большой и уже умеет считать до тридцати пяти. Снова грохот, словно по дому проехал поезд. Мальчик вздрагивает. Край одеяла теперь прикрывает грудь, он продолжает храбриться и приговаривает под нос считалку, стараясь сохранить спокойствие. — В темной чаще волк сидит, он под елочку глядит, раз два три… зайчик-беги… Его глаза раскрываются шире. — Нет Томас! Помоги мне Том… — женский крик разлетелся ночными птицами по коридорам поместья, нагоняя жуть на затаившегося ребенка. Блики света прыгают из камина на стены и пол его комнаты, выхватывают из мрака причудливые тени. Он боится, что еще и угли вот-вот погаснут, и тогда темнота окончательно поглотит комнату, а вместе с ней и маленького Тео. Холодный вопль вперемешку с мужским басом эхом прокатился по поместью. Нотт-старший говорил громко, неразборчиво. Его голос всегда походил на пароходный гудок, звучный и глубокий. Этот голос хотелось слушать, он успокаивал, когда было нужно, но также легко мог запугать, стоило лишь чуть-чуть сменить интонацию. Теперь он был напуганным и словно заикался. Тео сидел под одеялом, оставляя беззащитными только кончик носа и макушку головы. Он стал ножками толкать себя повыше, вжимаясь в мягкое изголовье кровати. И если две минуты назад ему казалось, что это просто сон или суетливый домовик, теперь Тео знал абсолютно точно, что маме снова плохо, отец старается ей помочь. — Нет, нет, нет! — тараторила женщина. — Нет Томас! Я не могу, оно забирает меня Том, она у них Томас! Если ты не поможешь мне, я заберу ее сама! — голос сорвался на визг, как вдруг все затихло. Теперь тишина давит на уши и выталкивает слезы из глаз мальчишки, а под кожей начинают бегать мурашки. — Если тебе страшно и темно, нужно просто воспользоваться заклятием Люмос, тогда тьма рассеется, — так учила его мать, — и огонек света появится на волшебной палочке, озарит все вокруг… Тео высвободил из укрытия свою воображаемую палочку-палец и тихонечко произнес «Люмос». Резкий обрывистый женский крик смешался с ударом чего-то металлического, заставляя мальчика подпрыгнуть на кровати и окончательно скрыться под одеялом. --- Он жмурится, солнце светит прямо в глаза: — Тео? Тео, ты где? — ласковый голос звенит в голове. — Малыш мой, Тео? Вылезай скорее, я никогда не смогу найти тебя, ты прячешься лучше всех! Радостный мальчик вылезает из-под стола, отодвигая плотную скатерть. — Мама, мамочка! Я спрятался так хорошо, что ты не смогла найти меня! Женщина убирает с лица улыбку и говорит очень серьезным официальным голосом: — Теодор Нотт! Вы — лучший «прятун» в Англии, и я горжусь вами, сын мой, — кладя руку на грудь в признании, а затем подхватывает его, усаживая на бедро. Это был хороший день. Тео запомнит его навсегда. У мальчика была «копилка хороших дней». И когда мамина болезнь обострялась, а он не имел возможности навестить ее, Теодор вскрывал копилку и перебирал воспоминания. В один из таких дней стояла замечательная погода. Отец показал ему, где находится гнездо противного гнома, и Тео наконец смог таки залепить в него камнем. Эти гномы перелопатили весь его садик. Он выращивал цветы, которые старательно оберегал до дня рождения матери. Но теперь придется что-то придумать, так как дурацкий гном все растоптал и выкорчевал. — Мамочка моя, ты у меня самая красивая! — мальчик вцепился руками в шею женщины и крепко-крепко обнял ее, натягивая волосы на затылке. Женщина не может сопротивляться этому проявлению любви и обнимает его также крепко в ответ: — Тео, — ласково, нараспев говорит она, — ты стал очень сильным, еще чуть-чуть, и я не смогу носить тебя на руках, мой медвежонок. — Она аккуратно начинает щекотать ребенка по животу, отчего тот скачет, пытаясь ответить тем же. Кудряшки на голове подпрыгивают от заливистого детского смеха, зеленые глаза смотрят в черные озера матери, и он тонет в них, словно омут памяти засасывает лицо, размывая границы между сном и явью… --- Мальчик копается в открытой «копилке», хватаясь за эти воспоминания, как за одеяло, которое уже стало мокрым и горячим от пота с ладоней и резких выдохов. Дверь на третьем этаже хлопает с неистовой силой, заставляя подпрыгнуть детские безделушки на каминной полке. Не в силах больше держаться, маленькая слезинка выбежала из-под детских ресниц, но он все еще не разрешает себе бояться и быстро стирает ее ладошкой. Тео попытался разобрать еще какие-то слова, но у него не получается ничего расслышать из-за посторонних звуков. Как будто то, что пытается напугать его, теперь роняет дрова на пол. Скорые шаги разнеслись по коридору третьего этажа, переходя в быструю поступь по лестнице. Что-то напряженное было в этих шагах. Мальчик сразу распознал в этом марше его приближение. Он расслабился, потому что понял, кто именно бежит к нему на помощь по коридорам поместья. Тео приспустил одеяло пониже. Он уже представил, как будет жаловаться на глупый дом и шум среди ночи… Дверь в детскую распахнулась, и в нее вошел Томас Нотт. Тео взглянул на отца из своего укрытия, не сразу узнав его. Что-то новое и неизвестное было в образе родного человека. Нотт-старший, человек огромного роста, с очень широкими плечами. Томас скорее был похож на викинга, нежели на обычного британца. Волосы его были точь-в-точь как у маленького Тео — шелковые кудри иссиня-черного цвета, словно воронье крыло, густые брови, под которыми своей жизнью жили зеленые глаза. Широкий и одновременно заостренный подбородок давал понять — этот человек часто превозмогал себя, шел вперед, стиснув зубы. Сегодня он был не брит, поэтому лицо казалось черным. Среди всей этой суровости иногда можно было заметить ямочки на щеках — они появлялись от едва заметной тени улыбки, если Том долго смотрел на Аделин, и только тогда. Казалось, дай ему в руки топор — он в одиночку вырубит ненароком весь лес. Сейчас лицо его стало бледным. Мужчина постарел и осунулся, глаза на мокром месте, руки охвачены дрожью. Томас Нотт был встревожен, рассеян, но все же старался не подавать виду, чтобы уберечь сына от этой тревоги. — Папочка, где мама? Нотт-старший закрыл лицо ладонями, выдыхая в них звучно и горячо. Резко вскинув кисти от глаз к макушке, приглаживая черные кудри, мужчина закрыл глаза, и слеза вытекла, оставив за собой мокрый след. Несмотря на полумрак, Тео заметил ее, заметил он и то, как сотрясается огромное тело. — Пааа-паааа, ну скажи, где мама? — уже с надрывом мальчик садится на коленки, отбрасывая одеяло. Томас подошел к кроватке и взял малыша на руки, прижав к себе так сильно и крепко, словно хотел заложить в эти объятия очень большой смысл. Малыш ответил ему и схватился ручкой за шею. Вжался маленьким подбородком в большое плечо. Красные тени все еще прыгают по плитке каминного портала в причудливом танце, отражаясь в зрачках мальчика. — Паааа-пааааа, ну где-е-е- ма-а-мо-о-очка? — протянул Тео еще раз, отводя взгляд от камина. Теперь он всматривался в жесткий профиль отца, едва сдерживая слезы, но уже судорожно набирал воздух и быстро выдыхал его, стараясь не заплакать. Томас молчал, лишь еще сильнее прижимая сына к себе. — Мама? — позвал Тео. --- Любая женщина, что становилась Нотт или рожденная в семье Нотт, рано или поздно скоропостижно погибала в страшных муках и приступах безумия. Никто уже не помнил, когда судьба женщин этого рода была предрешена. Мужчины семейства боялись сообщать своим избранницам о нависшем столетия назад проклятии, поэтому со временем лишь молчаливо выбирали гробы и породу камня для признания в вечной любви, которое будет высечено на могильной плите. Томас был другим Ноттом. Честнее, порядочнее, достойнее. Его любовь к Аделин была настолько сильной и осязаемой, что даже после предупреждения о нависшем проклятии женщина не испугалась его. Наоборот, Аделин верила во всеисцеляющий дар любви и верила в то, что она сможет избавить его от страшного бремени. Они счастливо прожили вместе пять лет. Через год после свадьбы Аделин подарила Томасу сына, которого назвали Тео, а еще через 4 года — маленькую светловолосую девчушку Малену. После рождения сына Аделин начала меняться: она стала хуже спать, а ее глаза время от времени заволакивало туманом безумия. Приступы длились недолго, поначалу их никто не замечал, а для Аделин это были просто провалы во времени. Но со временем она начала видеть по ночам то, что не в силах был увидеть никто другой, начала разговаривать с пустотой; со стороны это выглядело как мольбы о пощаде перед невидимым палачом. Теперь Томас видел, что последние крупицы времени Аделин вот-вот упадут на дно часов, навсегда оборвав ее земной путь. Она рассказывала мужу о своих видениях, но тот, понимая, что с ней происходит, не мог дать ничего, кроме принятия этих фактов и молчаливых объятий любимой. Он не напоминал лишний раз о невозможности освобождения от бремени Ноттов, поэтому решил любить Аделин до последнего ее вздоха. После родов Малены все стало хуже. Теперь приступы Аделин Нотт переросли в затяжное оцепенение и ступор. В эти моменты она переставала реагировать на все вокруг, и лишь на недолгие минуты, когда безумие отступало, и если Тео везло, мама клала свою ладонь на его щеку, тихо шепотом повторяя имя мальчика. Он не отчаивался, каждый день прибегая в большой каминный зал, подходил к креслу, в котором сидела мама, брался ручкой за палец женщины: — Мамочка, пошли… В саду солнышко и бабочки, пойдем мам, — мальчишка тянул ее за конечность, призывая встать с места и поиграть. Но обезумевший, пустой лик матери не трогала ни одна эмоция. Она оставалась сидеть в кресле недвижимой, в конце концов становясь похожей на бледный призрак, что изредка вздыхал и моргал, а по ночам, отныне, поместье сокрушалось криками и мольбами о помощи. Первой умерла малышка Малена. Она уснула и, не открывая глаз, с тяжелым кряхтением и возней отошла в небытие. Вернувшись из ступора, Аделина окинула взглядом место, в котором находилась. За пару секунд женщина поняла, что находится в детской у кроватки дочки. Чувствуя, как жизнь покидает ее, она поднялась с кресла и сразу облокотилась слабыми руками на детскую кроватку. Приглядевшись получше, ей показалось странным, что маленький сверток не шевелился. Трясущейся рукой женщина поддела маленькую шапочку. Детское личико покрылось малиновыми пятнами, кончик носика посинел. Не находя сил на крик, женщина завыла словно волчица. Материнское сердце облилось кровью при виде безжизненного детского тельца в плетеной кроватке. — Нет, нет, за что? Доченька моя, Томас! То-о-о-о-ом! — он услышал ее. Оставив сына на садовой скамье, Томас Нотт бросился бежать по дорожке ко входу в дом. Тео не сразу понял, что произошло, только вздрогнул от того, как вскочил отец. Мальчик отвлекся от игры, глядя ему вслед. Лицо его вдруг стало очень серьезным. Он не заплакал, не побежал за ним. Мальчик покорно остался сидеть на скамейке. Теперь Тео смотрел не на игрушечных солдатиков, а в окна третьего этажа поместья, не проронив ни слова, ни слезинки. Томас бежал со всех ног, перепуганный, озверевший. Он бежал и понимая, что сейчас произошло, но сознание отказывалось верить: — Не сейчас, только не сейчас, — повторял он про себя. Он не был готов, хоть и отчаянно старался быть готовым к роковому дню. Смерть женщины в доме Нотт — лишь вопрос времени. Теперь Томасу осталось гадать о том, когда не станет Аделин. --- В то время, когда Томас Нотт был ребенком и жил здесь, он рос вместе с двумя сестрами-близняшками. Девочки были младше него на два года и пережили свою мать на пять лет. Отпущенные им дни текли так легко и безмятежно, что отец семейства - Маркус Нотт поверил в невозможное: родовое проклятие наконец ослабило свою хватку и отступило. Маркус уже крепко спал. Ночью близняшки-Нотт встали с кроватей и словно под Империусом направились прочь из своей спальни по темным коридорам к лестнице. Томас услышал, как девочки выходят из комнаты. Решив выглянуть в коридор и проверить, все ли в порядке, он был очень удивлен увиденному. Девочки медленно шли к лестнице в абсолютной темноте, а в их руках не было даже огарка свечи, чтобы осветить путь: — Вы куда собрались? Если вас увидит отец, попадет всем, и мне попадет! — Том говорил с претензией, ожидая от сестер внятного ответа. Близнецы обернулись и синхронно окинули его холодным, ничего не выражающим взглядом, словно приведения. Том все еще ждал ответа: — Ку-ку?! Вы меня слышите? — начинал заводиться старший брат. Девочки развернулись и молча продолжили свой путь к лестнице. Том был поражен этой наглостью. Попадаться отцу на глаза после отбоя было чистым самоубийством — тот прибил бы на месте. Храни Мерлин сестер с их диверсией; парень мысленно пожелал им удачи и юркнул в свою комнату под одеяло. Ему было неспокойно в эту ночь. Томас быстро уснул, но спал очень плохо. Он словно чувствовал чье-то присутствие в своей комнате, что-то хотело разбудить его. Всю ночь он проворочался, ему снилась мать, она уходила от него, а он старался ее догнать. Она просила его проснуться, он четко помнил, что в своем сне мама старалась разбудить его. Потом Том оказался в зале для прощания, крышка гроба приоткрылась, и из нее показался белый палец. Юный хозяин проснулся рано. Тяжелая голова от бессонной ночи мешала быстро соображать. Теперь, когда туман дремоты окончательно рассеялся, Том вспомнил о ночном побеге близняшек. Парень подошел к окну: там, впереди, метрах в трехстах от выхода из дома, у большого садового пруда виднелась широкоплечая фигура отца. Казалось, что-то скользило по глади пруда. — Лебеди? Откуда здесь взялись лебеди? — мальчик накинул халат на зеленую пижаму и спустился вниз. Он вышел из дома на садовую дорожку, направляясь в сторону пруда, к отцу. Чем ближе мальчик подходил к фигуре, стоявшей к нему спиной, тем неприятнее были ощущения. Томас гнал плохие мысли из головы. Он старался быть сильным и сдержанным. — Все нормально, Нотт, все хорошо, — бормотал он под нос. Томас ускорился еще, его захлестывали мысли о дне, когда умерла мама, он старался отогнать воспоминания прочь, но они напрочь вцепились в него после увиденного сновидения. В памяти стоял тот день. Зеленое платье матери, то, в котором ее положили в гроб, сине-белые пальцы, всхлипы близняшек. Тяжелая рука Маркуса легла на его плечо, ознаменовав этап взросления. Теперь, в двенадцать лет, Томас стал мужчиной. Отныне он должен помогать отцу с делами по поместью и заботиться о сестрах. Приглядывать за ними, сделать все, чтобы они были под защитой, уберечь их. — Томас, — отцовский голос отвлек парнишку от разглядывания побелевших пальцев матери. — Мы справимся, сынок. — Он старался быть убедительным, говорил тихо. — Сейчас это звучит глупо, но поверь мне, со временем все наладится, все будет хорошо, мальчик мой. — Маркус хотел поддержать сына, он был не горазд расплываться в нежностях, но сейчас выдал всю ласку, которая скупой горстью лежала на дне мужского сердца. Том наконец вынырнул из своей памяти, когда до отцовской спины оставалось метров двадцать. Он заметил — мужчина дрожит. Вот-вот упадет на колени. Томас не заметил, как сорвался на бег. Добежав до цели, он как вкопанный остановился у плеча Маркуса. Глаза его расширились, моментально их наполнили слезы, квадрат губ чуть вытянулся, издавая еле слышимый выдох удивления. Он не мог пошевелиться, не мог сказать слова или моргнуть глазом. Томас Нотт стоял рядом со своим отцом, глядя на воду и проваливаясь в темноту. То, что он принял за лебедей, было телами близняшек. Мелкая дрожь заняла его пальцы, забирая собой остальные конечности и туловище. Детские тела скользили по отражению неба в зеркальной глади. Спины в розовых пижамах были мокрыми, позвоночник цепью просвечивался сквозь сырую, холодную ткань. Каштановые волосы причудливыми узорами качались на еле заметной ряби. Солнце еще не тронуло лучами землю. Казалось, все вокруг замерло в скорби по этим детям. Пронзительным эхом крик Маркуса Нотта заставил птиц взмыть в воздух и тучей нестись прочь — подальше от проклятого поместья. Том упал на колени рядом с ошарашенным отцом. Ревел, сотрясаясь в сбитом дыхании, не в силах поверить в увиденное. Он не мог принять, что упустил их, не остановил, не удержал в доме. В скором времени отец Томаса забудет все то, что говорил о «хороших временах», и станет жестоким тираном, а его самого сошлют на постоянное проживание в школу для мальчиков «Дурмстранг». --- Сейчас Томас бежал так быстро, как мог, пока женский крик разносился по саду из всех окон поместья. — Томас! Томас! Том!! Некоторое время после рождения дочери Аделин, как и Маркус когда-то, задумалась: «Может, я исцелила его? Может, проклятие заберет только меня одну и пощадит малышку? А может, мы все просто сможем жить?» Пять месяцев для маленькой наследницы и ее мамы — столько было отведено свыше. Томас вбежал по лестнице, чуть замедлившись у двери. Он присмотрелся: безутешная Аделин валялась на полу с маленьким свертком в руках, она перекатывалась с бока на бок, выдавливая крики, смешанные с рыданием. По полу были разбросаны вырванные из головы длинные светлые волосы. Томас сел рядом с женщиной, закрыв лицо ладонями, и стал ронять большие капли слез. Томас подполз к жене с дочкой, обнял их, стараясь сдержать ее скорбь. Когда крики из дома затихли, Тео отложил игрушки, встал со скамейки и отправился по той же дорожке ко входу. Мальчик шел не спеша. Он был готов к очередному приступу матери, наверное уже свыкшись с ними. Сейчас, входя в дом, он был облеплен страхом с головы до ног. С этого момента все изменилось окончательно. Теперь Аделин не ела, совсем не говорила и казалось порой не дышала. Тео любил маленькую сестренку чистой, отчаянной любовью, на которую способны только одинокие дети. За то недолгое время, что крошечная Малена пробыла в их стремительно остывающем доме, он привязался к ней всем своим существом. В удушающем полумраке поместья, где каждый угол дышал тоской, девочка стала для него настоящим маяком в ночи. Она была тем самым хрупким смыслом, ради которого Теодор заставлял себя засыпать без слез. Ради нее он больше не плакал по маме, кусая губы до крови, и стойко переносил ледяное, граничащее с презрением невнимание отца. В свои неполные пять лет Тео резко, в одночасье стал чуть более взрослым. Теперь у него была сестра. Глядя на ее крошечные пальчики и слушая тихое сопение в колыбели, Теодор обретал странную, почти осязаемую силу. Он твердо верил, что вместе — когда Малена немного подрастет — они обязательно справятся со всем. Сейчас, стоя у неглубокой маленькой могилы, Тео наблюдал, как отец ссыпает землю в кучу рядом, для того чтобы навсегда похоронить под ней его крошечную радость, его сестренку Малену. Через неделю после дочери, в ночь на 1 мая, в спальне на третьем этаже, от горя или от проклятия, или от всего вместе умерла Аделин. Держа на руках любимую жену, Томас облил ее тело слезами, а затем направился в комнату сына. В ту ночь Томас Нотт обнял сына в последний раз; его душа покинула этот мир вслед за Аделин, оставив на земле лишь опустошенную человеческую оболочку. --- За шесть лет до поступления в Хогвартс Теодор Нотт потерял свою мать и маленькую сестру. Тот отчаянный детский зов — «Мама?» — так и остался последней точкой, после которой прежний мир Теодора окончательно рухнул. Испуганные объятия отца, его беззвучные слезы сгорели в камине той же ночью. Томас Нотт больше никогда не позволял себе минутной слабости, словно устыдившись того, что маленький сын застал его сломленным. Смерть матери провела между прошлым и настоящим глухую, непреодолимую черту. Шесть долгих лет до Хогвартса превратились для Теодора в затянувшийся Лимб, где тоска по материнской нежности въелась под кожу, став второй натурой. Дом, некогда хранивший уют, начал стремительно остывать и темнеть, подстраиваясь под внутреннюю черноту хозяина. Томас ожесточился, превращаясь в деспота. Он ломал себя, выжигая остатки скорби, и с той же безжалостностью принялся ломать сына. Профиль мужчины, и без того жесткий, окончательно превратился в каменную маску. Из него ушла жизнь, оставив лишь фанатичную, удушающую преданность идеям чистоты крови. Тео запомнил тот переломный момент, когда вместо глухого отцовского молчания в доме впервые прозвучали сухие, хлесткие приказы. «Нотт не плачет» — эта фраза стала главным законом поместья. Любое проявление грусти по матери каралось презрительным взглядом или болезненным щелчком заклинания. Постепенно в каминном портале, где когда-то плясал огонь, начали отражаться совсем другие отблески. В дом пришли люди в масках и тяжелых черных мантиях. Они принесли с собой запах сырости, склепов и страха. Теодор, замирая на темной лестнице, с ужасом смотрел, как его отец — некогда защитник, сильный и надежный — склоняет голову перед тенью человека, чье имя боялись произносить вслух. С каждым таким собранием на левом предплечье Томаса все четче проступала зловещая угольно-черная метка, змеящаяся из черепа. Теодор научился быть невидимкой. Его тоска по маме больше не прорывалась надрывным плачем — она окаменела внутри, превратившись в звенящую меланхолию. Он тосковал по ее голосу, по запаху ее волос, но еще сильнее — по тому отцу, который когда-то крепко прижимал его к себе, пытаясь защитить от жестокого мира, в котором он так нуждался. Теперь защищаться приходилось от самого отца. Превращаясь в Пожирателя смерти, Томас становился тираном, требующим от сына абсолютного подчинения и такой же эмоциональной глухоты. И Теодор покорно молчал, пряча свое одиночество за маской холодного, безупречного чистокровного наследника, который считает дни до того момента, когда поезд увезет его в Хогвартс. --- До отправления в Хогвартс оставались считаные дни. Тео и Драко проводили их в постоянных тренировках простых заклинаний, оттачивали умение входить в повороты на метле и предавались мечтам, сидя на толстой ветке старого дуба, что на границе участков поместий. Их рты были набиты шоколадными лягушками, а пальцы измазаны тыквенным пюре. — Я думаю, моим любимым предметом будет Трансфигурация! — Точно зелья, — Драко проявлял недюжий интерес ко всем склянкам в подвалах своего дома. — …и полеееты! — хором сказали мальчики, переглянувшись. — Боишься, Нотт? — Немножко. Наверное, буду скучать по отцу… — уговаривал себя Тео. — Я тоже боюсь заскучать без родителей. — Главное, что я не еду в Дурмстранг и меня не будут будить ведром холодной воды, — мурашки пробежали по спине Тео, вспоминая угрозы отца отправить его на обучение именно туда. — Это безусловно плюс, Нотт. — Нам пора, солнце уже садится. Если я не успею до темноты, отец меня убьет, а в Хогвартс привезут мой труп. Тео и Драко рассмеялись, принявшись слезать с дерева. Мальчики спрыгнули с последней ветки, отряхнулись и побежали в разные стороны по домам. Тео надеялся, что не застанет отца, иначе пришлось бы снова слушать россказни о жестоком дедушке Маркусе, о том, что Томаса пороли как драную козу, и что нужно было бы также пороть самого Тео — да поезд ушел. Он тихонечко пробрался к поместью, подкрался ко входу на кухню с внутреннего двора. — Отлично, — мальчик прислушался к тишине и решил, что отца дома нет. Взяв яблоко из большой корзины, Тео смело зашагал к выходу из кухни, как вдруг носом вошел в каменный торс. — Я сказал ДО заката. — Я старался успеть… — Если бы ты старался… у нас бы не случилось этого разговора. — Прости меня, отец, я задержался всего на… В ухо прилетел оглушающий удар. Тео потерялся на мгновение, но стерпел, устояв на ногах. — Пап, прости меня… — не давая слезам выкатиться из глаз, сдавленно шепнул Тео. — Никогда не опаздывай и не вздумай развесить сопли. Младший Нотт часто терпел побои отца и по менее весомой причине, но эта оплеуха оставила довольно большой след в его небольшом, но таком полном надежды сердце, которое таяло как облака, раздуваемые ветром. --- Спустя годы Теодор научится жить с этой пустотой, стараясь заполнить ее учебой, квиддичем и, конечно же, друзьями. В понятие «дружба» он вкладывал нечто большее, чем совместные гулянки, обсуждения девушек и секреты. Тео ровнял друзей с семьей, в виду отсутствия последней в его жизни. Поэтому дружба была священным столпом. Драко Малфой, Блейз Забини и он — Теодор Нотт. Именно Драко Малфоя Тео считал своим лучшим другом. Они знали друг друга с самого детства и были соседями не только по парте. Нарцисса Малфой пыталась заменить Тео скоропостижно скончавшуюся Аделин, зная, как тяжело приходится мальчику в стенах родного дома. Она просила Люциуса наведаться к Ноттам и забрать мальчишку поиграть с Драко в Мэноре. Несмотря на всю свою жесткость, Люциус не мог отказать жене в великодушных порывах к чужому ребенку. Мальчики проводили в играх на заднем дворе дома Малфоев практически все лето. Кроме этого, они встречали вместе Рождество, наряжались оборотнями на Хеллоуин и учились летать на метле, представляя, как будут играть в квиддич, когда их примут в команду. — Я стану загонщиком! — представлял Тео, размахивая дубинкой. — А я ловцом! Буду лучшим ловцом в истории школы! — отвечал ему маленький Драко. Драко дорожил дружбой с Тео, ведь парень был из тех, кому достаточно одного взгляда на товарища, чтобы быстро «обсудить» между собой все волнующее. Он был уверен: случись что неладное, Нотт сработает на поражение и глазом не моргнет. Мистер Теодор Нотт стал личностью сумасбродной, хладнокровной и азартной. Он любил драки, подкатывать к скромницам с Когтеврана и шумные вечеринки. Эти чувства были абсолютно взаимны. Кроме прочего, Тео был чертовски хорош собой. Точечный отцовский профиль с широкой челюстью, кучерявая черная шевелюра, прямой римский нос с широкими ноздрями, губы складывались в аккуратный пухлый квадрат, если не расплывались в надменной ухмылке. Чуть расслабленный серо-изумрудный галстук перекликался с зелеными глазами, руки в карманах и широченные плечи — загонщику нельзя быть худосочным. Его кровь — горячая и темная, заполняла вены на бледных кистях и давала прочесть: «Я наследник Салазара Слизерина». Тео — воинственный и дерзкий. Годы, проведенные в постоянном угнетении отцом, вынудили обучиться не только магии, но и умению постоять за себя голыми руками. — Ты мне что-то сказал? — выцеплял он взглядом своего будущего оппонента в школьном коридоре. — Повтори еще раз, пожалуйста, вот сюда, — указывая пальцем на ухо, вжимался он лбом в голову противника, — на ушку, повтори? Беги, Тео уничтожит тебя. Его не интересовала масса противника. Его интересовал исход: наказан противник или наказан он сам — то и другое приемлемо. Парень любил лишний раз продемонстрировать свое превосходство, дать понять, что его не сломить никому. В худшие дни Тео был готов умыться собственной кровью ради секундного облегчения; боль приносила ему такое же извращенное упоение, как и самая громкая победа. Малфой старался быть ближе к Тео, особенно во время потасовок, которые тот затевал. Он не мог позволить близкому другу загреметь в Азкабан за убийство голыми руками без использования палочки, да и подраться всегда было за радость. — У тебя из уха кровь идет, — вытирая рукавом мантии подбитый нос, заметил Драко. — Главное, что не из задницы, Малфой… — И то верно, — обнажая окровавленные резцы, улыбнулся блондин, лежа с другом на полу подземелья после раунда с какими-то верзилами из Пуффендуя. Девочки теряли дар речи, когда эти Слизеринцы направлялись в Большой зал после тренировки по квиддичу в зеленой форме с метлой на перевес. Каждая готова была отдать все, лишь бы оказаться рядом с этим плечом на Святочном балу или на Хеллоуин. Уже на четвертом курсе школьные романы были неизбежны — гормоны брали все в свои цепкие ручонки, и никому неведомой магией природы совмещали между собой, казалось бы, абсолютно несовместимых людей. Каждый окунулся в свою LOVE-историю: Драко метался от одной юбки к другой, соревнуясь с Ноттом количеством разбитых девичьих сердец, а благоразумный Блейз и безумная Пенси Паркинсон строили из себя будущих молодоженов. Тео никогда не стремился к серьезным отношениям. Его интерес был спортивным. Он с радостью заигрывал, флиртовал, отбивал, а потом бросал в самых идиотских ситуациях. — Тео, я так рада быть здесь с тобой… — вздыхала Кейти Белл в совятнике, кладя на крепкое плечо Нотта свою голову. — О, Кейт, я тоже очень рад быть с тобой здесь, — стараясь быть участливым, — но по правде сказать, еще большую радость мне бы доставил тыквенный пирог, так что я пойду поем. Он встает, не замечая, как голова девушки соскакивает с плеча и она подпрыгивает от бешенства. Оглушительный шлепок по щеке на секунду стирает ухмылку Нотта. — А ты, я вижу, не голодна? Если парень был не в школе или в отдалении от своих друзей, его жизнь превращалась в существование. Перманентное состояние ожидания нависшей угрозы. Он словно ходил под грозовыми облаками, не догадываясь, когда на него обрушится молния. Парень был искренне благодарен одинокому отъезду с вокзала каждое тридцать первое августа, радовался, что его никто не встречал на перроне под конец учебного года, а когда Нарцисса Малфой звала его на обед — был на седьмом небе от счастья. Не то чтобы семья Малфой вызывала у него много симпатии. Напротив, он не разделял образ жизни Люциуса, догадываясь, что именно из-за него отец стал Пожирателем, но Нарцисса… Она создавала вокруг себя покой и уют, и когда казалось, что вот-вот все живое оборвется вокруг него, когда он был в шаге от пропасти, в шаге от непростительного поступка, что перечеркнет его жизнь, она как никогда вовремя присылала в поместье сову с письмом: «Приглашение на чай в поместье Малфой-Мэнор для мистера Теодора Нотта». — Теодор, дорогой, как прошел твой учебный год? — шелковый голос вопрошал к нему в чайной комнате Мэнора. — Драко говорит, вы многому научились, ты достиг успехов в команде. Что скажешь? — Да, миссис Малфой, год действительно выдался на славу. Мы не переломали ребра в финале Кубка школы, а Драко не стал отцом… Нарцисса раскраснелась, но улыбнулась, глядя на своего сына. Глаза Драко стали круглыми, брови взлетели в небеса, он поперхнулся чаем и теперь сжимал губы, чтобы не выплюнуть содержимое рта назад в чашку или на брюки. — Прошел год, и слава Салазару, — продолжил Тео, ставя точку своей самой дьявольской улыбкой. Он положил руку на плечо Драко, но блондин сбрасывает ее, пробивая весельчаку кулаком в бедро. — Драко! — Нарцисса стучит кончиком ложки по фарфору. — Мама, прошу простить, наверное, нам пора. Схватив Нотта за рукав и стаскивая с кресла, пока тот едва успевает поставить чашку с чаем, Малфой тянет его прочь из чайной. — Миссис Малфой, благодарю за ча… — он не успевает договорить. Они с Драко исчезают за дверью, а Нарцисса, не сдерживая смешок, остается в чайной одна. — Тео, что за хрень ты несешь? — Братишка, успокойся. Твоя мама обладает не только хорошими манерами, но и отменным чувством юмора, уж я-то знаю, — он снова растянулся в улыбке точно Чеширский кот. — Закрой рот, чертов Нотт! — Как скажешь, малыш, — Нотт похлопал его по щеке, уворачиваясь от ответной оплеухи. — Тео, ты точно не педик? — отряхивая чудаковатые нежности, прошипел Драко. — Ну, если ты вежливо попросишь… Оба расхохотались и направились к камину. Сегодня эти двое планировали весело провести первый день каникул после учебного года, а это значит — будет громко, с девочками и, скорее всего, с синяками. Но это потом, сперва за Блейзом. Им по пятнадцать лет, несмотря на напряжение в Мире Магии, война еще не началась. Кажется, что они справятся со всем, что подкинет им жизнь.