Дом в котором

В ночь смерти жены Нотт-старший понял: света в его жизни больше нет, отныне всё заволокло тьмой. Он сам стал тьмой. Когда человек сломлен — с ним могут произойти самые страшные вещи. Так случилось с Томасом.Как-то раз Люциус пригласил его на «особое собрание» в особое место — старинный особняк на краю утёса «Слёзы Дев». Нотт не думая согласился. Поздно ночью они аппарировали в лесную глушь. Луна с неба подсвечивала путь к поместью. Тяжёлый чугун ворот распахнулся перед гостями. Мужчины ступили на белый гравий, он хрустом вторил каждому шагу под ногами. Необычная тишина привлекла внимание Томаса. Казалось, что в этом месте нет ветра, а воздух особенно тяжёлый, и он точно стоит на месте. Всё здесь пропитано магией, она шипит, проникая под кожу и заползая в складки одежды. Особняк, возвышавшийся на краю утёса, словно, был высечен из самой тьмы. Узкие стрельчатые окна напоминали щели, сквозь которые кто-то следил за гостями с немым укором. Фигуры женщин с опущенными головами и застывшими слезами на щеках держали фасады — их каменные лица выражали вечную скорбь. Капли воды стекали по лицам даже в сухую погоду, словно особняк оплакивал свои грехи. Над массивной дубовой дверью, окованной железом с руническими символами, висел герб в виде переплетённых змей вокруг опрокинутой чаши. Они быстро дошли до парадного входа, поднявшись по ступенькам. Двери сами распахнулись перед ними. Внутри царил тяжёлый, затхлый воздух с запахом ладана, плесени и чего-то ещё — едва уловимого, металлического… — Кровь, — догадался Нотт. Сводчатые потолки терялись во мраке, а стены были увешаны гобеленами с изображениями древних ритуалов: фигуры в плащах склонялись над жертвенными алтарями, звёзды выстраивались в зловещие созвездия. Люциусу явно здесь было привычно, он спокойно шёл вперёд по направлению к лестнице. Нотт же наоборот: он не мог поверить в то, что кто-то будет развешивать гобелены с отрубленными головами. Тем не менее шаг его не дрогнул, и он следовал за своим провожатым, и чем дальше он шёл, тем сильнее его изводило желание узнать, что происходит в этом доме. Парадная лестница из чёрного мрамора вела вниз, к подвалу. Её перила были украшены резьбой в виде извивающихся змей. Ступени чуть заметно дрожали под ногами мужчин, когда они спускались вниз. Как будто под ними что-то шевелилось. Спустившись вниз их взору открылось огромное подземелье, здесь царила особая атмосфера — время словно остановилось. Каменные стены покрывали наслоения символов: руны, знаки, напоминающие глаза и когти. Некоторые были выцарапаны в камне, другие — нарисованы чем-то бурым, давно засохшим. По всему особняку чувствовалось присутствие чего-то. Томас Нотт остановился посреди зала, и его взору предстал алтарь из цельного куска чёрного базальта, испещрённый трещинами. На его поверхности виднелись желобки для стока, они вели к небольшому колодцу в полу, куда, судя по всему, сливали кровь. Вокруг алтаря стояли фигуры в чёрных мантиях и железных масках, закрывающих лица. В центре без капюшона стоял Том Марволо Реддл. «Волдеморт», — подумал Нотт, он слышал о нём, но никогда раньше не видел. Лицо Реддла ещё не было обезображено змеиными чертами. Красивый мужчина с густой шевелюрой и тёмными жестокими глазами.Реддл улыбнулся ему, обнажая длинные белые зубы: — Люциуссс, — прошипел он сдавленно. — Ты привел гостей. Добро пожаловать, мистер… — шипел тот, читая лицо Малфоя. — Нотт, Томас Нотт. Волдеморт резко повернул голову к Нотту и задорно, но неприятно произнёс вслух: — Волдеморт, — сухо заявил о себе волшебник, продолжив. — Люциус, наш дорогой чистокровный друг ещё не принял обряд посвящения? — Реддл указал ему взглядом на алтарь. Нотт на секунду испугался, что-то внутри говорило: дороги назад нет, забудь всё, что было ДО этого момента. — Это великая честь, Нотт. Сегодня ты примешь метку и станешь одним из нас, — очень спокойно и обыденно Люциус Малфой констатировал факт. — Нас? Да что вообще здесь происходит, Люциус? Малфой подошёл к базальту, упираясь в него руками: — Здесь, Томас, творится новый мировой порядок, — зловещая ухмылка коснулась кончиков его губ. — Мы очистим магический мир от грязнокровок и установим новую власть, безграничную для ближайшего круга Волдеморта… и тех самых НАС. Люциус в приглашающем жесте указал ему на алтарь, улыбка не покидала его лица, азарт явно читался в глазах мужчины. На долю секунды Томаса обожгло сомнение в том, что он поступает правильно. Он не такой человек. При всей своей «чистоте» ему было откровенно плевать на то, кто держит в руках волшебную палочку. Его интересовал только сын и то, что будет дальше с его жизнью и его родом. Пусть он и скрывал любовь и тревогу за Тео слишком уж глубоко в себе, он не был готов становиться частью плана по свержению устоявшегося мирового порядка. Ещё совсем недавно он играл с сыном, смеялся и собирал цветы в саду за домом. Всё это ради того, чтобы увидеть улыбку своей любимой, показать ей, что он не просто угрюмый барон, но и чудак, весельчак, любящий муж и отец, порой сумасброд, но ведь на что не пойдёшь ради любви. Всё, что он делал - он делал для неё и ради неё. Трепетные воспоминания о прошлом шли рука об руку с удушающим чувством вины: он так и не смог простить себе, что собственноручно свёл в могилу любовь всей своей жизни. Если бы Аделин могла увидеть его сейчас, она бы содрогнулась и навсегда отвернулась от него. Но он так устал. Устал быть без неё. Устал от мысли, что он сам и обрёк её на смерть. Теперь этого достаточно.Он никогда не простит себя.А значит, будет страдать. И пусть страдает весь мир. Пусть горит огнём всё вокруг, пусть гибнет всё живое, превращается в пепел и разлетается, затмевая всё, пусть не будет жизни ему, ведь жизнь больше не имеет смысла — без неё… Грязнокровка, сквиб, полумаг, кентавры? — Плевать, пусть горят. Нечего терять, когда всё, что у него было, теперь гниёт в земле под тяжёлым куском мрамора. Нотт лёг на алтарь и закатал рукав до локтя. — Начнём, — шепнул сквозь зубы Реддл. Томас закрыл глаза и тут же провалился во тьму. Жгучая, разрывающая боль прошла сквозь тело и остановилась в руке. Казалось, что кровоточит сердце, а потом остановилось вовсе. В этой тьме, внутри, он увидел то «нечто», которое забирало женщин семьи Нотт, — безобразное существо с тысячами лиц и миллионом паучьих глаз. Оно тянуло когтистые лапы к его лицу, опоясывало своим хвостом, хотело просунуть языки в его уши и нос. Нотт не мог пошевелиться.Руку жгло огнём. В голове, о виски, бились предсмертные крики Аделин: — Томас, нет! Я не могу! Не отдавай меня им! Томас! Помоги, помоги мне, умоляю тебя! НЕТ! НЕТ! Прошу, не надо! Не хочу! Пожалуйста, НЕТ! — истеричный женский крик разливался внутри, ничто не могло заглушить его, присоединяя лепетание дочки в предсмертной агонии. Среди этой бури в темноте Томас стал видеть растущий чёрный туман. Два оранжевых огонька приближались к нему, поглощая крик женщины. «Нечто» приблизилось вплотную и взглянуло на него, захохотав страшным, морозившим душу смехом. А потом… Всё, что мучило его годами, словно начало утекать. Он стал забывать. Жену, которую осознанно обрёк на смерть, маленькую белокурую девчушку Малену, как впервые увидел искажённое ужасом лицо Аделин в ночь, когда она начала видеть то, что пыталось сожрать её изнутри, тела сестёр, дрейфующие в грязной воде, мёртвую мать в зелёном платье. Видел, как «это» утаскивает их в сияющую пустоту своими лапами, а Томас не может сделать ничего, он только смотрит, как чудовище сжирает то, что он любил всем сердцем. Слёзы текут по его щекам, но он не может пошевелиться. Цепляясь за эти видения, он старается удержаться в них. Но они расплываются, и теперь невозможно рассмотреть черты, исчезают, словно круги на воде. Томас Нотт горел в адском пламени, и пока сгорал, он забыл самое главное — дома его ждёт маленький кудряш. Всё, что осталось на память от жены. Тео — плод их быстрой безумной любви, любви, обречённой на скорую смерть. Воспоминание пронизывает головы до ног: — Папа, я люблю тебя, ты у меня самый сильный! — мальчик сидит на плечах отца и держит его за уши. — Ты меня держишь? — Конечно держу, сынок! — сильные руки прижимают детские колени к плечам. — Я поймаю тебя, чтобы ни случилось, — мужчина уверен в своих словах. Они идут по полю к Аделин; она собрала цветы и теперь машет им рукой. А потом всё прекратилось. Томас открыл глаза: он лежит в тёмном подвале на камне, из руки сочится кровь, а над его телом парит зелёный череп с извивающейся змеёй, выползающей из разомкнутой челюсти… Сегодня он получил Чёрную метку, и его жизнь больше не станет прежней. Томас Нотт стал Пожирателем смерти. *** Нотт-старший всегда был покрыт завесой тайны, которую было не под силу приподнять даже Люциусу Малфою. Пронизывающий серый взгляд часто упирался в упрямый зелёный, но он не мог разглядеть в нём ничего — настолько внутри Томаса было темно. Отныне эти семьи объединяли интересы к чёрной магии, приверженность единым убеждениям, идея о необходимости очищения магического мира от недостойных, Чёрная метка на предплечье и далёкое родство с Салазаром Слизерином. Он знал о нём не более чем о ком-либо ещё из Пожирателей. Томас Нотт воспитывался своим отцом Маркусом Ноттом в строгости и смирении перед своим будущим. Знал, что тот был сослан на обучение в школу для мальчиков «Дурмстранг», почти не появляясь в родовом поместье. Это учебное заведение Томас окончил с «послужным списком» как минимум пирата, как максимум — Чёрного Кшиштофа, того самого, что держал всю Европу в страхе во времена святой инквизиции и сжигал всё и вся на своём пути. Теперь, пройдя посвящение, он встал во главе самого жестокого отряда егерей. Нотт не чурался изощрённых пыток и убийств. Ему доставляло особое удовольствие расправляться с каждым, кто попадался под горячую руку. Волдеморт поручал Нотту самые жуткие задания: сжечь дотла лагерь сквибов, показательно казнить несогласных с новым порядком, отобрать детей-волшебников у матерей-маглов и убить этих «грязнокровок» у них же на глазах. Даже оборотень Сивый не мог соперничать с Ноттом в жестокости и, наверное, побаивался его. Кровожадный Нотт и расчетливый Люциус быстро нашли общий язык, ведь именно через последнего шла вся информация о маглорождённых и местах, где они прячутся, а первый был идеальным орудием убийства. Год за годом Нотт-старший растворял себя в крови и немыслимых преступлениях против человечности, планомерно уничтожая в собственной душе всё, что так усердно берёг и взращивал при Аделин, пока от прежнего доброго викинга не осталось и следа. Теперь всем своим внешним видом и повадками Томас Маркус Нотт походил на пациента психиатрического отделения Больницы святого Мунго. Одним только взглядом он вводил толпу людей в оцепенение. Никто не смел бросить ему вызов или усомниться в верности его действий. Тем временем маленький Тео рос с ним в большом фамильном поместье, которое не перестраивалось со времён его предков. Настолько консервативны были взгляды Томаса Нотта в отношении к роду. Дом Ноттов стоял незыблемо — как стоял шестьсот лет, устремляя шпили на крыше башен в серое небо, гранича на севере с величественным Малфой-Мэнор. Ветры иссекли его стены бороздами, ливни вымыли цвет из камня, а водосточные трубы, похожие на горгулий, покрылись мхом. Он не просто выглядел старым — он был старым, был гордый и непреклонный, как и его хозяин. Нарцисса Малфой же с маниакальной педантичностью перекраивала своё поместье — снося целые секции, если они вдруг казались ей устаревшими, перестраивая фасады, добавляя новые галереи, оранжереи и фонтаны. Дом блистал безупречной ухоженностью: каждый камень здесь был на своём месте, каждая деталь выверена, словно поместье жило и дышало по воле хозяйки. Теперь семейство Нотт входило в ближайший круг волшебников с белокурыми волосами. Нерушимые узы крови между этими семьями крепли, пока магическую Британию потрясали деяния Волдеморта. *** Спустя шесть лет, в конце августа, Нотт-старший и Люциус снова аппарируют в «Мэйден-Тирз», но уже с подросшими сыновьями — Драко и Тео. Сегодня цель их прибытия — поместить душу поверженного Волдеморта в тело профессора Квиррелла после отскочившего от Гарри Поттера смертельного заклятия. Воздух по-прежнему был металлически-тяжёлым, пропитанным запахом ладана и плесени, но теперь к нему примешалась новая нотка — страх. Драко сразу узнал этот запах, едва они аппарировали у ворот. Такой знакомый с детства, тягучий и липкий страх. Тео, идущий рядом, невольно сглотнул и немного ссутулился, но тут же выпрямился, стараясь выглядеть невозмутимым и чуть-чуть выше, чем он есть. Завтра у мальчиков будет самый ответственный день в их жизни — они отправятся в школу чародейства и волшебства, но сейчас они здесь, невольно помогая самому опасному волшебнику всех времён. Люциус шёл впереди, ведя сына рядом с собой. — Не нужно бояться сынок, — его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, в глазах читалась напряжённая сосредоточенность. Томас Нотт, идущий следом, сжимал плечо Тео так крепко, что пальцы побелели. Нездоровый задор блестел в зелёных глазах, гордость, граничащая с помешательством. — Помни, — тихо произнёс Нотт-старший, наклоняясь к его уху. — Сегодня ты становишься частью чего-то большего. — Да, отец, — отозвался Тео, но голос чуть дрогнул. Нотт-старший похлопал мальчика по плечу, потрепал широкой рукой волосы на его затылке. Драко бросил на них короткий взгляд. По спине бежит холодок. Этот дом… это было странно, но он как будто «слышал» его — это чувство вызывало тошноту, и от него немного кружилась голова. Огромные по сравнению с мальчишками ворота распахнулись. Компания шагнула на белую дорожку, направляясь к лестнице. Дверь с тяжёлым стальным кольцом, которое помещалось в распахнутую пасть василиска, приоткрылась, её осталось лишь толкнуть рукой. Любопытный Драко прошмыгнул мимо отца и надавил рукой на чёрное дерево… Его пронзил жуткий холод, рука словно отделилась от тела. Драко не понял, что произошло, всё вокруг него закрутилось водоворотом. Теперь рядом не было мужчин и друга. Он стоял совсем один на крыльце таинственного особняка. Дверь распахнута, мальчик сделал шаг вперёд. Страшно не было, дом завлекал его, он не понимал чем, но был уверен, что может пройти. Тяжёлые гобелены удивили маленького лорда изображённой на них жестокостью. Шёпотки и свист разлетались по всему холлу. Драко почувствовал могильный холод на затылке. Словно сама смерть обняла его. Запах крови осел на корне языка, казалось, теперь от него не избавиться. Пустота — самое полное описание этого места по ощущениям ребёнка. Пусто и страшно. Он чувствовал себя здесь совсем одним. Он был здесь совсем один. Мягкий шёпот донёсся до ушей, обволакивал и затягивал вглубь дома: «Он пришёл… Пришёл к нам… Сам…» — шипение окутало маленькое тело, поднимая волосы на его руках дыбом. «Чистый волшебник… Нашшшшш… Наш… Иди к нам…» — голос переходил в скрежет, колол, Драко показалось, что кровь вот-вот пойдёт из ушей. Что-то отвлекло… — Драко! Сынок! Драко! — Люциус тряс его за плечо. Мальчика словно вытащили из воды. — Отец, давай не пойдём? Пожалуйста, — ошеломлённый Драко вылупился на отца, пытаясь отдышаться, словно пробежал половину поля для квиддича. Люциус улыбнулся недоверчивой и такой загадочной улыбкой, чуть наклонив голову в сторону сына, как будто почувствовал что-то. — Не будь глупцом, всякое возможно в таком древнем месте, — отцовская тревога тут же сменилась холодным расчётом. Он сказал это так, как будто понял, что произошло с маленьким Драко, и это подогрело в нём изощрённый интерес. Особняк встретил их прежней мрачной торжественностью. Изваяния плачущих женщин по-прежнему стояли вдоль фасада, капли воды стекали по их лицам. Драко заметил кое-что: глаза статуй чуть светились в полумраке, словно следили за каждым их шагом. В холле их встретил Сивый: — Всё готово? — резко спросил Люциус, обращаясь к Пожирателю. — Да, — поклонился тот в знак приветствия. — Квиррелл в подвале. Тео непроизвольно вздрогнул. Его пугал Сивый, особенно запах. — Квиррелл? Тот самый, что преподаёт в Хогвартсе? — Закрой рот, — оборвал его отец, едва шевеля губами. — Ты здесь не для вопросов. Мужчины с сыновьями прошли к лестнице, змеи на перилах привлекли внимание Драко и Тео. Разглядывая причудливый чугун, мальчики не заметили, как ступеньки шевелились под каждым их шагом. Четверо спустились в подземелье. Каменные стены, покрытые рунами и символами, пульсировали в такт чьему-то дыханию. В центре зала по-прежнему стоял алтарь из чёрного базальта, только теперь на нём лежал бледный, дрожащий Квиррелл. Его глаза были закрыты, но ресницы подрагивали. Кроме Квиррелла и них самих в подземелье находился кое-кто ещё. Драко узнал свою тётку мгновенно — он почувствовал её по запаху. От неё смердело сорными травами, гнилью и застоявшейся тухлятиной. Годами Беллатриса без остановки варила самые смертоносные зелья и экспериментировала с запретными проклятиями, из-за чего её тёмное платье насквозь пропиталось чужой кровью и ядами. Беллатриса Лестрейндж явно не задумывалась об услугах прачечной или покупке нового туалета. Она стояла у алтаря, едва различимая в неверных отсветах факелов. Прежняя утончённая красота ведьмы из рода Блэк давно выродилась в нечто хищное и убогое. На бледном, истощённом лице, похожем на обтянутый кожей череп, лихорадочно горели огромные тёмные глаза — в них метался безумный блеск. Копна её некогда роскошных чёрных кудрей превратилась в спутанное, грязное воронье гнездо, спадавшее на острые, выпирающие ключицы. Блуждающая, жутковатая усмешка застыла на тонких губах, обнажая гнилые зубы. Беллатриса то и дело судорожно перебирала пальцами с длинными, обломанными ногтями, баюкая у груди свою волшебную палочку, словно та была её единственным живым ребёнком. Теперь в голове Драко всё встало на свои места, он был уверен — она была ведущей в этом ритуале. «Всё плохо. Салазар, всё очень плохо», — кружилось в голове юного лорда. Волдеморт — точнее, то, что от него осталось, — находился здесь же. Его бесплотная сущность клубилась над алтарём, словно зелёный туман, пронизанный мелкими молниями. — Ближе, — прошипела Беллатриса, и голос её звучал одновременно отовсюду. — Начинайте, — хриплый шёпот принуждал действовать. Драко почувствовал, как внутри всё сжалось. — Итак, — быстро произнёс Люциус, глядя на сына. — Мы должны провести ритуал, который позволит оставшейся части души Нашего Повелителя продолжить существовать в теле Квиррелла, ожидая подходящего момента для полного возрождения. Тео занервничал, услышав слова Люциуса, и сжал кулаки. Он не знал всех деталей, но понимал одно: этот день изменит их жизни навсегда. — Пап, я хочу домой, — заключил Драко, глянув на Тео, но тот уже внимал Томасу, потупив взгляд в отцовскую обувь. — Великая честь выпала дому Ноттов… Тео перебил его: — Я хочу домой… — мальчик готов был стерпеть любые побои отца, лишь бы аппарировать отсюда прочь. — Ты нужен здесь, — Нотт-старший повернулся к сгустку энергии над алтарём. — Нужен Тёмному Лорду. — Пожалуйста, пап, я очень хочу домой, — Тео осенило, и в свои одиннадцать лет он понял всё, словно будущее увидел. — Пап… Глаза мальчика наполнились слезами, но Тома они не убили. Отец схватил его за запястье и потянул сына к растянутому профессору. Тео не пытался выбраться из стальной хватки отца. Нотт-старший метнул взгляд на Люциуса. Тот поднял левый рукав — метка шевелилась на фарфоровой коже. — Пора! — Малфой схватил сына и притянул к алтарю. Взгляд Драко упал на трясущееся тело, прикованное к камню. Животный страх обуял его, но доверие к отцу ещё не было утрачено до конца. Тео же молча смотрел в пол с посиневшей от хватки рукой. Драко был воспитан так, что выполнял все поручения родителей беспрекословно. Прикажи отец прыгнуть со скалы, он бы не думая так и сделал. — Отдайте свою кровь добровольно! — рявкнула Беллатриса. — Чистую и непорочную, кровь Салазара Слизерина! — загробный смех отразился от свода потолка. Мальчики переглянулись. Драко проглотил ком в горле: если в предложении, обращённом к нему, звучали слова: «чистота», «род» или «кровь» — он сделает всё, что скажут. Ведь он Малфой. Драко смело встал перед отцом, позволив положить руки на свои маленькие плечи. Сейчас Драко чувствовал его поддержку как никогда. Он быстро глянул на Тео: теперь, мальчик ожесточённо боролся за себя, старался выскользнуть из отцовской руки, прыгал, бил его, тянул всем весом своего маленького тела вниз. Кролик в сжимающемся кольце удава, глаза этого ребёнка горели: — Отец, не надо, — речь кипела ненавистью, казалось, словами он вбивает гвозди в крышку его гроба. Рука Пожирателя взмыла вверх и обрушилась на щёку. У мальчика подкосились колени, он обмяк, повис тряпичной куклой. Томас взял серебряный нож с драгоценными камнями на рукояти и вернулся к сыну. Драко не понимал, жив ли Тео. Разве можно вот так просто убить своего единственного ребёнка? Его тоже избивали, но не так. Томас опустился перед сыном на колено и начал подворачивать рукав рубашки, оголяя часть маленького предплечья. Занося нож над тонкой рукой, он отчётливо произнёс: — Cruor generis. Лезвие рассекло кожу. Кровь выступила из раны и, оторвавшись от неё алыми каплями, стала левитировать к алтарю, вплетаясь в руны. — Теперь ты, Малфой. Великан поднялся и бросил нож Люциусу. Тот поймал его на лету и тут же подтолкнул Драко ещё ближе к голове профессора. Люциус опустился перед сыном , поравнявшись с ним в росте. Он столкнулся с ним взглядом, на секунду мужчина подумал, что смотрит на себя — одиннадцатилетнего мальчика в смятении с серыми, словно тучи над полями, глазами. Занося нож над рукой, и резко опуская лезвие вниз , он произнёс: — Cruor generis. Руку пронзила боль. Драко зажмурился, мужественно промолчав. Кровь выступила из раны и потянулась к алтарю, сливаясь с кровью Тео. Тонкие ручьи соединялись в единый узор, заполняя все борозды в камне. Зелёный туман метался строго над телом, словно зверь в клетке.Драко открыл глаза: отец стоял на коленях, раскинув руки в стороны, что-то нашептывая, метка на его руке вот-вот разорвёт кожу и вырвется наружу. Она бурлила изнутри. Драко перевёл взгляд направо: Нотт-старший застыл в той же позе подле тела сына. Лестрейндж ходила кругами, взмахивая палочкой, из которой то и дело вырывался чёрный туман, описывая круги вокруг собравшихся. — Тео, открой глаза… — повторял Драко про себя. Стены подземелья дрожали, гобелены двигались, как волшебные портреты в министерском кабинете Люциуса. Зелёная материя закручивалась в торнадо над алтарём. Красная река текла вверх из открытого рта профессора, руки были раскинуты в стороны, глаза открылись и стали чёрными-безднами, тело трясло. Кровь нитью вошла в зелёную воронку, закручиваясь в ней. Пространство стало горячим. — Тео, пожалуйста, открой глаза, — повторял про себя Драко. Ему было так страшно, он хотел бояться вместе с другом. Слава Мерлину! Нотт открыл глаза и посмотрел на отца уничтожающе. Драко увидел всё: Теодор Томас Нотт стал взрослым. Отцы вторили заклятью друг другу громче. Их голоса слились с дрожью подземелья. Воронка расширилась и заполнила собой весь свод потолка. Зелёный всполох энергии, хлопок и рассекающий пространство столп пыли вперемешку с воздухом волной прошёл сквозь всех присутствующих. Огни на факелах потухли, воздух заполнила боль и запах гари. Всё затихло и пропало. Темнота. Осталось лишь тело профессора и они вчетвером. Кровь детей медленно впитывалась в борозды алтаря. «Нашшшш… Нашшшш… Они отдали кровь… Нам отдали кровь… Сами… Наааашшшшшшшши…» — шёпот снова дотронулся до Драко. Сердце заколотилось, а боль снова пронзила руку. Драко бросил взгляд на отца в надежде, что и он слышит это, но тот спешно опускал рукав рубашки и что-то говорил Томасу. Вот она — удивительная способность Малфоев абстрагироваться от всего отвратительного, что они наделали, и сохранять хладнокровие и спокойствие, не имеет значения — призвали они дьявола или испекли пирог. Драко посмотрел на друга. Тео был недоволен всем, что случилось, скупая слеза текла по щеке, он всё ещё не мог оторвать глаз от пола, явно прислушиваясь к чему-то. На маленьком угрюмом лице металось сомнение вперемешку с испугом. Мальчик почувствовал на себе взгляд друга, теперь они наконец-то встретились глазами, и Малфой всё понял: Тео слышит этот шёпот, слышит так же отчётливо, как и он сам.