Дом в котором

Sanctimonia Vincet Semper *чистота всегда одержит победу «Нашшшшш… Он нашшшшш, вернётся, придёт… его кровь нашшшшшша». Малфой открыл глаза, всё ещё находясь в полудрёме, как будто наложили оглушающее: он всё видит и слышит, но шевелиться ещё не может. Драко задремал в кресле напротив окна. Начищенные туфли отражали языки пламени от камина. «Люцифер — горит его поступь и земля, по которой он шёл…» — а хорошо подмечено, мелькнуло в мыслях, — прозаично. Молния сверкнула в окне, озарив вальяжно расположившуюся в полумраке комнаты фигуру в кресле. Высокий молодой человек с абсолютно белой шевелюрой. Небрежная чёлка закрывает тёмные брови, виски чуть длиннее нужного — ему явно необходима рука мастера, но даже в этой небрежности абсолютно всё в этом человеке указывало на его исключительность. Темнота кабинета поглощала сияние белоснежных волос, но невозможно было не заметить: там, где заканчивалась платина, начиналась серая бездна глаз Малфоев. Тяжёлые и холодные. Повергавшие в панику и смятение тех, кто осмеливался заглянуть туда. Одновременно в этой серой буре мелкими крапинками, россыпью звёзд, проблескивала синева рода Блэков — след Нарциссы, её безупречных голубых глаз. Эти синие крупицы служили Драко напоминанием о том, что даже в шторм можно найти укрытие, спастись. Крапинки на радужке — единственное живое, что осталось от матери. Нарцисса Малфой-Блэк выжить в этом шторме не смогла… Ровная стрелка брючины безупречно делит длинную ногу пополам. Рубашка расстёгнута, рукава завернуты до локтя, чёрная татуировка, прошитая шрамами, видна на левом предплечье. Рука с выступающими синими венами и длинными пальцами лежит на массивном подлокотнике кресла из красного дерева, другая рука держит тяжёлый бокал, потирая большим пальцем фамильный хрусталь с янтарной жидкостью — огневиски, лучший в мире магов, как и всё в его доме. Прямо сейчас Драко Малфой хотел только одного — оказаться очень далеко, туда, где он сможет остаться один на один с собой и своими мыслями, или туда, где он просто сможет поспать. Уже пятый год он спит не больше четырёх часов в сутки, или на ходу — сам того не замечая, но чаще всего он вообще не спит в этом доме. Прошло уже 10 лет с момента битвы за Хогвартс. Волдеморт повержен и забыт. Напоминанием о нём служат немногочисленные мелкие группы фанатиков, чьи лагеря разбросаны по магическому миру тут и там, скрытые предметы-ловушки, проклятые Пожирателями, и Чёрная метка на руке Драко. Министерство быстро поделило приспешников Реддла на вечных узников Азкабана, пищу для дементоров, и тех, кто смог оправдаться — оказав хотя бы малейшее сопротивление его воле. Таких как он. Драко повезло образумиться в шаге от пропасти: в последний момент он смог принять, пожалуй, самое верное решение в своей жизни — он решил остаться живым. Решил, что молод — ему было всего восемнадцать лет, решил, что ещё не готов положить свою голову за «чистокровные» бредни полумёртвого вождя, решил, что не будет жить в тени кровавого наследия своего отца, тем более что он понимал: Люциус сошёл с ума, причём давно. У него на глазах. Уже на первом курсе Драко понял: с отцом происходит что-то странное. Он всегда был одержим честью, долгом и родом, но то, что он творил, будучи Пожирателем смерти, не имело ничего общего с честью, а значит, перечёркивало все остальные его «благодетели». Грязь — всё, что осталось от хвалёного наследия Малфоев после войны с Волдемортом и полным крахом его отца. Он не гнушался страшными пытками и изощрёнными способами убийств маглорождённых. «Где?» — спросите вы. «Ах, да прям здесь… буквально два этажа вниз под этой комнатой», — подумал Драко, пытаясь вспомнить что-то хорошее о нем. «Лорд Малфой… Ло-о-о-о-рд…» — отчеканил слова, досадно улыбнувшись, глотнул из стакана. Драко решил не умирать, потому что не мог оставить мать в этом доме одну, после всего, что годами происходило здесь. Он был привязан к ней больше, чем предполагал. В аристократических семьях сложно с привязанностью, казалось, что эти люди из мрамора не способны на проявления чувств, но их связь с матерью была нерушима. Драко любил мать. Такую хрупкую, но одновременно очень сильную женщину с невероятно тяжёлой судьбой. Брак по договорённости с предназначеным ей человеком. Постоянные истязания, насилие, но так было не всегда. Поначалу Люциус был вполне галантным кавалером. Он очень красиво ухаживал, бросал в неё драгоценностями и нарядами. Носил на руках и боготворил. Одновременно с этим он был очень ревнив. Если на Нарциссу смотрел другой мужчина, в нём просыпался зверь, готовый грызть горло каждому, кто лишь коснётся взглядом её туфель. Доставалось и Нарциссе за её красоту… После рождения Драко старший Малфой унял свой норов, но всё равно периодически срывался на жену. Но она всё же находила в себе силы любить его таким, каким он был. Тихо надеясь, что её любовь спасёт его душу. Ей казалось, сын сделает Люциуса мягче. Так и было: отец растворялся в малыше, он везде брал его с собой, учил заклинаниям, купил первую метлу. Они ходили на квиддич, обожали болеть за румынскую команду. Но и так было не всегда. Драко рос, а Люциус всё чаще цеплялся за малейшие его проступки, раздувая из них проблему колоссального масштаба. Так разбитая чашка могла стать поводом для наказания. «Руки мужчины должны быть крепкими, а глаза должны замечать каждую мелочь вокруг», — взращивал отец в Драко аристократическую педантичность и заносчивость. «Внимание к деталям — стремление к идеалу», — говорил Люциус, закрывая дверь с розгой в руке. День, проведённый с отцом, превращался для Драко в соревнование с самим собой. Он словно скаковая лошадь: должен бежать первым, делать лучше других, быть умнее, знать больше остальных, и вся эта прочая спартанская ерунда в стиле «победа или смерть». Избиения матери, его, постоянная конкуренция, гонка за призрачными идеалами — ради чего? Он не понимал. Почему нельзя было жить как все семьи? Чем они лучше других? Иногда казалось , что отец его ненавидит, но ему было не с чем сравнить, и, как любая жертва, тогда Драко был уверен: всё-таки, скорее, это любовь, просто он любит его так. По-своему. Малфой-старший не считал свои методы чем-то плохим. Он воспитывал сына так же, как когда-то Абраксас Малфой воспитывал его самого. Теперь, в условиях напряжённости в мире магии, к обычной дотошности и придиркам добавились разговоры о чистоте крови, невозможности родниться с полукровками и маглорождёнными. Слово «грязнокровка» стало не страшным ругательством, а вполне себе будничным выражением за завтраками. Нарцисса была недовольна новыми порядками в семье, но сдержанно проглатывала всё, что на холодном блюде подавал ей её муж. Она была хорошей женой и матерью — идеальной во всём и всегда. Всем своим видом оказывая невидимую поддержку супругу, одновременно противясь ему и его убеждениям всем своим нутром. Нарцисса оберегала сына как могла, иногда он даже не понимал, на какие жертвы мать идёт ради него. Всё, что происходило в этом доме, разрушало её, но она снова и снова прилагала все усилия, чтобы защитить своего мальчика. «Так спокойнее», — каждый раз, принося себя в жертву за место сына, думала Нарцисса. Маленький Драко часто слышал, как падает мебель и бьётся посуда. Слышал мольбы матери остановиться. Он так хотел быть там — с ней, защитить её. Но запирающее заклятие на двери не позволяло. Мать «запирала» его, оберегая от гнева Люциуса. Драко оставалось только слышать плач и сжимать кулаки. Он представлял, что вырастет, и вот тогда Люциус ответит за всё. — Мам, почему ты делаешь это? — спросил мальчик, сидя за спиной матери на большой родительской кровати, пока она укладывала свои волосы. Он не знал, как правильно спросить, и спросил, как мог. — Что делаю, сынок? — бросила она взгляд через зеркало в серые тучи сына. — Он бьёт тебя. — Так бывает, милый. — Ведь ты говоришь, что девочек нельзя бить… — мальчишка закатывает глаза, вспоминая нравоучения. — Нельзя, дорогой, и ты не будешь так делать, никогда, слышишь меня? — Да, мам. Тебе очень больно? — Нет, сынок, всё хорошо. Она отошла от трюмо и присела перед сыном на корточки, кладя свои руки на маленькие коленки. — Мой маленький дракон, скоро ты станешь большим и сильным, и тогда весь мир ляжет у твоих ног, — почти шёпотом, внушая, говорила мать, глядя в любимые глаза. Своими пальцами она вернула выбившуюся прядь белоснежных волос на место, легонько дотронувшись кончиком пальца до носа мальчишки, улыбнувшись как ни в чём не бывало. Она боялась подозрений в «неверности» праведной миссии чистокровного рода Малфой, боялась за Драко. Поэтому покрывала деяния мужа за высокими дверьми поместья. Закрывала глаза на все его деяния, терпела издевательства и измены в этом доме. Она до последнего верила — всё можно исправить. Ласковым взглядом и внезапными поцелуями, обнимая его в тёмных коридорах, подкрадываясь как кошка со спины, Нарцисса старалась вернуть того парня, что дарил ей ромашки на четвёртом курсе Хогвартса. И тогда, действительно, как по волшебству, он на месяцы уходил в запой-нормальности. Смеялся с ней, гулял по Лондону, водил на романтические прогулки, засыпал дом цветами. Но стоило какой-то мелочи на работе или после встречи с Пожирателями вывести его из себя, он превращался в безжалостного тирана. Порой Люциуса окончательно забирала паранойя. Он метался по дому, не находя себе места. Самым тяжёлым воспоминанием был тот день, когда сбежавший преступник Сириус Блэк сбежал снова, и теперь Волдеморт рисковал всем, что у него осталось, а значит, его приспешники рискуют так же сильно, как и он сам. В эту страшную ночь Драко возненавидел отца. — Ты предашь меня при первой же возможности, Цисси, — в глазах загорался дьявольский огонь, и эту улыбку на его бледном лице Нарцисса знала. Она знала, что будет дальше. — Блэки… Вы все сделаны из одной предательской плоти, — голос Люциуса опустился до ледяного шипения, а палочка упёрлась прямо в бледную щёку Нарциссы. — Твоя кровь гнилая, Цисси. В ней бродит та же зараза, что и в твоём паршивом кузене. Он грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. В его помутившемся взгляде не осталось и следа былой любви — только слепая, удушающая паранойя. — Сириус Блэк сбежал из Азкабана. Сам. Из крепости, откуда нет выхода! — Люциус разразился сухим, надрывным смехом, от которого по спине пробегал озноб. — И ты хочешь, чтобы я поверил в чудо? О нет. Ему помогли. Кто-то изнутри. Тёмный Лорд слабеет, Министерство роет под меня, а твой драгоценный кузен гуляет на свободе! Не ты ли передала ему ключи, Нарцисса? Не ты ли шепталась с ним в тенях, пока я пытался спасти наше имя?! Нарцисса попыталась отшатнуться, но он лишь сильнее сжал пальцы, оставляя на её коже багровые следы. — Вы, Блэки, всегда держитесь друг за друга, — выплюнул он, и его лицо перекосило от ярости. — Твоя безумная сестра Белла, твой кузен-предатель крови… И ты. Такая тихая. Такая преданная. Ты ждёшь, когда Сириус придёт за тобой? Ждёшь, когда Орден Феникса ворвётся в мой дом и заберёт Драко? Ты сдашь меня им, чтобы очистить имя своего поганого рода! Он резко оттолкнул её от себя, тяжело дыша и дико оглядываясь на двери, словно Сириус уже стоял за ними. Дверь тяжело скрипнула. На пороге стоял тринадцатилетний Драко. В своей шёлковой пижаме, растрёпанный и бледный, он выглядел совсем ребёнком, которого внезапно вырвали из мирного сна. Взгляд его серых глаз заметался по комнате: перевёрнутое кресло, осколки хрусталя, тяжело дышащий отец с палочкой в руке и мать… лежит на полу, прижимая ладонь к окровавленной губе. На её щеке уже проступали багровые отпечатки пальцев. — Что…? — голос словно пропал, слова пробалтывались сами собой. Люциус резко обернулся на звук. В его безумных блестящих глазах на мгновение промелькнуло узнавание, но паранойя тут же извратила и это. Он сделал шаг к сыну, не опуская палочки. — Драко… Мой мальчик, — прошептал Люциус, и этот ласковый тон вперемешку с безумием звучал по-настоящему жутко. — Иди сюда. Посмотри на неё. Посмотри на свою мать. Она предала нас. В её венах течёт гнилая кровь Сириуса Блэка. Она хочет отдать тебя министерским ищейкам! Скажи мне, Драко… ты ведь на моей стороне? Ты ведь не Блэк? Ты — Малфой! Нарцисса на полу резко подобралась, забыв о собственной боли. Страх за сына мгновенно выжег из неё остатки оцепенения. — Люциус, нет! Не смей его трогать! — вскрикнула она, пытаясь подняться, но колени подогнулись от пережитого Круциатуса. Драко застыл, прижавшись спиной к косяку двери. Весь его привычный, идеальный мир, где отец был всесильным защитником, а мать — образцом аристократического спокойствия, рушился прямо сейчас. Он смотрел на дрожащую палочку в руке отца и впервые в жизни испытывал к нему не благоговейный трепет, а первобытный, удушающий ужас. — Драко, не подходи, — умоляющий голос матери пронзил слух. — Молчишь?! — взревел Люциус, и его лицо исказилось отвратительной гримасой. — Ты тоже молчишь! Как она, хочешь предать меня? Побежишь к старику Дамблдору? Я прав? Люциус резко взмахнул палочкой, и комната озарилась зловещим, слепящим ярко-алым светом. — Круцио! Невыносимая, разрывающая на части боль обрушилась на Драко. Мальчик рухнул на колени, а затем повалился на бок, мгновенно теряя связь с реальностью. Каждая клеточка его тела горела так, словно в кровь залили кипящую лаву. Он не мог дышать, не мог соображать — только судорожно выгибался на полу, царапая ногтями паркет. Из его горла вырвался надрывный, полный запредельного ужаса крик, который тут же перерос в хриплый, задыхающийся плач. Он никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Собственный отец сейчас ломал его тело и разум. — Люциус, стой! Прекрати! — истошный, нечеловеческий крик Нарциссы перекрыл рыдания мальчика. Материнский инстинкт оказался сильнее парализующей боли в её собственном теле. Нарцисса поползла по полу. Она хваталась за ножки стульев, подтягивала себя из последних сил и, добравшись до мужа, мёртвой хваткой вцепилась в подол его мантии, пытаясь сбить прицел палочки. — Он твой сын! Твой единственный наследник! Люциус, очнись! — рыдала она, умоляюще заглядывая в его безумные глаза. Безумец тяжело дышал, удерживая заклятие. На его бледном лбу выступили крупные капли пота, а взгляд лихорадочно метался от бьющегося в судорогах Драко к стоящей на коленях жене. В его расколотом сознании мальчик в пижаме всё ещё казался подосланным шпионом Блэка, но крик Нарциссы медленно, дюйм за дюймом, пробивал эту стену безумия. Нарцисса боялась, что её дракон станет Пожирателем смерти. Боялась, что в беспрекословном повиновении Люциусу Драко уничтожит в себе то живое и трепетное, что она взращивала годами, не давая маленькому сердцу окончательно очерстветь и превратиться в камень. Но она не могла вечно оберегать его. Нарцисса знала: настанет день, когда Люциус заберёт его себе полностью. И он настал. Так же быстро, как настала пора войны, и каждый должен был занять своё место на поле боя. Пятого июня, в день семнадцатилетия Драко, Люциус был полон намерения исполнить ещё один долг перед своим повелителем. — Сегодня мальчик станет мужчиной. Случится то, что предназначено ему с самого рождения, — это означало, что сегодня Драко примет Чёрную метку и возглавит один из отрядов Волдеморта. Люциус ждал этого момента, как ребёнок ждёт Рождества, ведь именно так он вознесёт себя ещё выше. Кровь Драко, когда-то спасшая Реддла от верной смерти и забвения, а значит, они в какой-то степени породнились ещё ближе, чем сквозь узы Салазара Слизерина вековой давности. После принятия сыном метки она изменилась. Кажется, Нарцисса потушила внутри тот небольшой огонёк тепла, превратившись в ледяной айсберг. Теперь встречи Пожирателей смерти проходили и в их доме. Волдеморт уделял Драко особое внимание, держал его ближе остальных. Он не забыл то, что мальчишка сделал для него, какую жертву он принёс во имя его вознесения. Всё это время Нарцисса молча держалась в стороне. Она прекратила любые вербальные контакты с мужем и всеми присутствующими, оставила только высокомерный, испепеляющий взгляд из тех, что «пошёл вон из моего дома, мразь», сидя в большом хозяйском кресле в углу каминного зала, наблюдая, как рушится её, теперь уже совсем искалеченная, семья. Драко видел, как страдает мать каждый раз, когда Реддл аппарировал в Малфой-Мэнор. Глаза женщины наполнялись слезами, если за «семейным» ужином, в такой лёгкой и непринуждённой обстановке — «при свечах», вдруг из подвалов доносились душераздирающие крики вперемешку с истеричным смехом Беллатрисы Лестрейндж. Они отражались от холодных стен, проскакивая по всем коридорам поместья, закаляя их, превращая фамильное гнездо в камеру смерти… И пусть она оставалась в виде изваяния с идеальной причёской, нервно пережёвывая малюсенький кусочек мяса, чтобы задавить приступ истерики, что пожаром разгорается внутри неё, — Драко всё понимал. Он запомнил взгляд матери, пока Беллатриса пытала Гермиону Грейнджер на полу Мэнора. Нарцисса тогда посмотрела на сына предупреждающе, искренне. Она легилимент, и ей не составило труда предать парню то, о чем хотела кричать. «Никогда, слышишь меня, Драко? Никогда ты не станешь таким, как они. Ты МОЙ сын, ты МОЙ дракон. Ты будешь лететь там — высоко, а не купаться здесь, внизу, в болоте из грязи и крови невинно убиенных». Это стало одним из стимулов точно принять решение отступить от принципов отца, и окончательно поставил всё на свои места, заставил его развернуться и покинуть поле боя. Трус ли он? Возможно. Многие назвали бы его именно так. Отец — первым и назвал, на суде. Люди, которые измеряют честь количеством шрамов и пролитой крови, никогда бы не приняли его выбор. Драко давно перестал искать понимание. Он жив — это главное. Он не успел запятнать руки кровью — это главное. Ему не пришлось поднимать палочку против тех, с кем он учился и взрослел бок о бок столько лет, — это главное. Ему не пришлось выбирать между приказами и собственной человечностью. Он сможет оберегать спокойствие своей матери — это главное. Сможет защитить её не «подвигами во имя крови», а фактом своего существования. И пусть его отец назвал бы это слабостью. Драко всё ещё думал, что для такого решения потребовалось куда больше смелости, чем для слепого подчинения. Очень легко сражаться за чужие идеалы. Намного сложнее признаться, что они никогда не были твоими. Ведь очень сложно гордиться собой, когда всю жизнь пытался заслужить одобрение человека, который не собирался гордиться тобой. Теперь Драко учился. Учился смотреть на своё отражение в зеркале без стыда, принимать свои решения. Учился не быть тенью Люциуса Малфоя. Он учился быть Драко. Быть собой. Вот это и было главное. Он сделал ещё глоток. Встал и, скользя стопами по ковру, подошёл к столу, обтянутому зелёным бархатом. По углам сукна расползались серебряные змеи. Здесь царил идеальный порядок: нож для писем, усыпанный драгоценными камнями, перья — заточены и готовы к работе, фамильный герб на штампе, баночка с сургучом, стопка конвертов и свежего пергамента. Взгляд Драко остановился на увесистой семейной реликвии — печати с василисками и драконами, обвивающими витиеватую букву «М». «Фамильный герб», — отгоняя от себя мысли обо всём этом «фамильном», он подавил рвотный позыв. Среди прочего на столе лежал вскрытый конверт с надломленным штампом «М.М.» и подписью в углу конверта «Министр Магии Б.З.», рядом лежало письмо. Драко не хотел читать это письмо. Он чувствовал — ничего хорошего в этом письме не изложено. Просто так Министр Магии лично не пишет. Особенно Малфою. Аврору Отдела тайн. Тому, на чьих плечах и так лежит гора нераскрытых дел, которые сам же министр ему и поручал. Он любил разбираться во всём самостоятельно. Уходить с головой в процесс расследований в полном одиночестве. Теперь это стало лучшими моментами в его жизни. Так его голова была забита чем угодно, кроме тяжёлых мыслей о прошлом семьи. В глубине души Драко надеялся, что смог добиться от магического сообщества искупления своим новым образом жизни и работой на министерство за все эти годы. Надеялся на то, что кошмары так и останутся кошмарами из сновидений. Ну или исчезнут вместе с безумным отцом и чокнутой тёткой Лестрейндж. «Не случилось», — прокрутил он в своей голове старательно спрятанное воспоминание. Старая усадьба пустовала больше десяти лет. По документам она принадлежала одному из сторонников Волан-де-Морта, погибшему во время войны. Дом неоднократно осматривали, но после исчезновения последних защитных чар его наконец решили подготовить к продаже. Рутинная работа. Ничего особенного. Поэтому Драко и не ожидал увидеть на пороге кровь. Она была свежей. — Осторожно, — бросил он своему напарнику. — Здесь что-то не так. Полукровка, молодой мракоборец по имени Финн Харпер, только усмехнулся: — Малфой, ты видишь тёмную магию даже в чайнике. Обычно Драко ответил бы колкостью. Но сейчас внутри неприятно заныло. Он знал этот почерк. Не заклинание. Не магию. Мышление. Паранойя старых чистокровных семей. Многослойные ловушки, которые не защищают дом, а мстят тому, кто посмеет войти. Таким вещам его учил отец. Они спустились в подвал. И тогда Драко увидел его. Едва заметный знак на камне — серебряная змея. Сердце провалилось куда-то вниз. Он знал этот символ. Люциус использовал его для маркировки некоторых защитных конструкций. Неофициально. Для своих. Это означало только одно: ловушка не была «хозяйской». Она была создана Малфоем. — Назад! — рявкнул Драко, слишком поздно. Камень под ногами Финна треснул. Воздух взорвался зелёным светом. Не Авада Кедавра. Хуже. Древнее проклятие привязки души. Запрещённая магия, существовавшая ещё до появления Министерства. Драко бросился вперёд. Он использовал всё, что умел: щиты, контрзаклятия, разрушающие чары. Ничего не помогало. Ловушка питалась смертью жертвы. Она была создана именно для этого — для гарантированного убийства. — Драко… Голос Финна уже дрожал. Словно доносился издалека. — Вытащи меня… — Я пытаюсь. Он действительно пытался — до боли в руках, до крови из носа, до магического истощения.Но где-то глубоко внутри уже знал правду. Эту заклятие создавал человек, который всегда считал смерть допустимой ценой. Люциус Малфой — его отец. Финн умер через две минуты. Тихо. Без крика. Просто перестал дышать. И всё стихло. Позже, в кабинете министерства, Драко сидел неподвижно и смотрел на собственные руки. Те самые руки, которые когда-то так боялся запачкать кровью. Теперь они всё равно были в ней. Пусть косвенно, спустя годы, по вине человека, от которого он отказался. — Ты не виноват, — сказал Блейз. Драко горько усмехнулся. Люди постоянно говорили ему это. После суда над Пожирателями. После войны. После каждого напоминания о прошлом. «Ты не виноват». Словно эти слова могли что-то исправить. Он знал, что увидел герб слишком поздно. Просто не успел среагировать быстро. И сейчас перед глазами стояло лицо погибшего коллеги. Полукровки. Человека, которого его отец счёл бы недостойным даже разговора. Человека, который доверил Драко свою жизнь. И умер из-за наследия семьи Малфой. В тот вечер Драко впервые за много лет достал старые записи Люциуса. Все до единой. Потому что понял одну вещь: некоторые войны заканчиваются, но последствия чужих убеждений продолжают убивать ещё очень долго. Он изучил всё, чтобы быть готовым и дальше противостоять своему прошлому, своему мёртвому отцу. Пожиратели оставили за собой не только горы трупов, но и моря других проклятий вроде этого — ловушек, псевдокрестражей и великанов-убийц. Оборотни то и дело заходили на магловскую территорию, прочая тёмная дрянь, которую Драко старательно находил, уничтожал, и снова находил и снова уничтожал, и находил и уничтожал, и так уже десять лет… Он поставил стакан, облокотился на стол и стал считать удары сердца: — раз — закатил глаза, запрокидывая голову, заранее ругая себя за любопытство; — два — склонил голову к столу, письмо в его пальцах; — три — развернул: «Мы нашли его. Жду завтра в своём кабинете в 10 утра. P.S. Я знаю, что ты закатил глаза, белобрысый». — Ага, всё-то он знает. Всезнайка херов, знает ведь, что у меня работы по горло, я не успеваю в своём доме побыть, а он мне про какой-то ещё дом втирает, — выругался вслух Белый Лорд. Малфой понимал, о чём идёт речь. Он очень не хотел ввязываться в это дело. Холод упал на плечи мужчины, и он замер. Это чувство подкралось внезапно. Такое знакомое… словно падаешь назад, спиной с высоты, куда он уже падал, поэтому не боялся. Он падает в воспоминания. Они обхватили его кисти и тянут в пустоту. И вот он здесь. Белые камни хрустнули под кожаной подошвой, этот хруст словно вставил иглу в ухо, обострив все чувства восприятия. Делает шаг. Ещё. Шаг. Драко старается считать удары сердца, чтобы не потеряться, чтобы остаться в реальности: — раз — рука тянется к тяжёлым воротам, но они сами распахиваются, приглашая его внутрь. Сердце бьётся в горле. Не может вдохнуть. Он там. Воздух тяжёлый и густой, стальной на вкус. Как будто искупался в крови. Холодный пот выступил под белоснежной чёлкой, глаза закрыты, но видно, как дёргаются веки, словно он видит сон, но не может выбраться из него. — два — прочь, прочь, прочь — повторяет он. — Финито! — жёстко вслух произносит он, и это помогает сегодня. На этот раз он смог противостоять себе. Но так бывает не всегда. Обычно приходится проходить весь «путь». Малфой широко раскрыл глаза, вжимая руки в столешницу. Потирая большими пальцами бархат, пытаясь связаться с реальностью, остаться в ней. — Да твою же… — мужской бас раскатом пронёсся по комнате, проникая в тёмные углы Мэнора. — Блять, — шёпотом повторил он, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Но он не может так просто сдаться. Он Малфой, несмотря ни на что. Драко вспомнил мать, как он сидел в этой комнате у неё на коленях — ещё совсем ребёнок, и у него мишка, а мать читает сказку о Зайчихе-шутихе. Здесь тепло. Пламя танцует в отражении на полу, отец что-то пишет, сидя за этим столом. Раскат грома вернул Драко из грёз в кабинет. Он откинул пальцами чёлку, вдавливая её в череп, улыбнулся самой дикой улыбкой, натягивая глаза на лоб, прогоняя слёзы. — Просто считай, Малфой. Нужно просто посчитать. «раз» — сжимает стакан в пальцах; «два» — допил огневиски; «три» — ВЫДОХ — резкий разворот тела. Стакан летит в камин и вдребезги разбивается о горячий камень, поднимая столб пламени. — Нахуй всё. Спокойной ночи, — издеваясь над самим собой, вслух полупьяным голосом нараспев, направляясь к выходу из кабинета. На ходу прихватив ещё одну бутылку. Малфой вошёл во мрак коридоров и растворился в тишине холодных стен.