Дом в котором

Глава 4. Львица. Эта улица — короткий аппендикс викторианской застройки, зажатый между бизнес-кварталом и парком, — жила своей размеренной, сонной жизнью. Внизу, на узкой мостовой, лениво росли платаны, роняя остатки влаги на крыши плотно припаркованных «мини-куперов». Из крошечного палисадника под окном тянуло сырой землей и геранью. Мимо кованой изгороди, чуть припадая на левую ногу, прошел констебль в неизменных форменных сапогах, и этот тихий, ритмичный скрип подошвы о мокрую каменную плитку тротуара был самым громким звуком за весь вечер. На углу, возле старой красной телефонной будки, которую соседи давно превратили в общую полку для обмена книгами, замер бродячий кот. Он брезгливо встряхивал лапой, обходя лужу, в которой дрожало отражение викторианского чугунного фонаря. Здесь, в этом кирпичном, укутанном мхом коконе на окраине Лондона, время словно застревало в невидимой смоле, и ей казалось, что и ее собственная жизнь застряла вместе с ним. Сейчас обычно светлая прихожая, располагавшая к приему гостей, была окутана полумраком. Лишь редкие отблески света фар немногочисленных машин, проезжавших за окном, попадали внутрь через окно в потолке и витраж входной двери, но и эти блики сразу съедались темнотой. Герб Гриффиндора — именно эта геральдика украшала витраж на двери в дом. В ясную и солнечную погоду горделивый лев отбрасывал красно-золотые блики на все вокруг, добавляя помещению величия и указывая таким образом на статус хозяйки дома — золотая девочка Гриффиндора, одна из самых умных студенток Хогвартса за всю историю школы, героиня войны против Волдеморта, одна из лучших сотрудников Министерства Магии — Гермиона Грейнджер. Складная стройная девушка невысокого роста с копной рассыпающихся кудрей. Пряди-пружинки, свисающие у висков, обрамляют лицо, подчеркивают точеные скулы и делают его хозяйку манящей для мужских глаз. Своими знаниями она компенсировала все свои недостатки, которых в ней и не было вовсе. Гармония во всем: от локона на макушке до кончика ногтя на мизинце стопы. Идеальным в ней было все, кроме расколотых на мелкие части сердца и души. Она так тщательно скрывала это в себе, что уже сама свыклась с мыслью: склеить весь этот хрусталь не под силу никому, и даже ей самой. Как бы она ни старалась, не получалось отпустить и забыть отголоски войны и детство, потраченное на сражения и помощь своим друзьям-искателям приключений. Гермиона отличалась сдержанностью. Она была очень традиционна во всех смыслах этого слова. Правила, порядок, снова правила. Обязательно — план, прописанный на листке. Все должно быть просчитано, а делать дела нужно осторожно — вот залог успеха и уверенности в каждом шаге. Она планировала и выверяла, так ей было спокойно, так она чувствовала контроль. Мало что изменилось в этой девчонке со времен седьмого курса школы: все тот же пронзительный взгляд, вздернутый нос, маленькая ямочка на подбородке. Она была одержима изучением нового — в общем, ничего не изменилось, разве что Гермиона теперь имела доступ ко всем знаниям магического сообщества в виде ранее запретных фолиантов и всевозможных артефактов, хранящихся в Министерстве Магии. При большом желании мисс Грейнджер могла достать что угодно и когда угодно. Все открылось ей, как только она закончила школу. Магический мир был потрясен ее личностью, и магический мир хотел, чтобы мисс Грейнджер стала его выдающейся частью. Поэтому она пользовалась этими возможностями, безостановочно расширяя свою «базу» знаний. Неустанно изучая и запоминая. Это помогало ей отвлекаться от неспешной и обыденной жизни вокруг нее. Другой жизни, той, о которой она так мечтала, но она — эта обычная жизнь — настойчиво игнорировала все ее желания и все никак не случалась с ней. В прихожей по-прежнему темно, дождь отстукивает в окно, капли норовят просочиться сквозь окна в потолке, но этому не суждено было случиться без позволения мисс Грейнджер. Лестница в конце прихожей устремлялась вверх, и сейчас на ней живой преградой сидел кот по кличке Живоглот. Рыжий мешок с глазами-блюдцами. Кот явно чувствовал приближение скорого ужина и своей хозяйки. Часы с тяжелыми гирями отбили 11 вечера, большая стрелка перевалила за цифру 12, как вдруг ключ повернулся в замочной скважине. Кот шире распахнул свои глаза и в такт отпирающейся двери повернул голову, полностью обращая свой взор на входящего. Гермиона на ходу стянула ярко-желтые сапоги и мокрый плащ. Она что-то бурчала себе под нос, явно выражая недовольство происшествием на работе. Сама того не замечая, она повесила плащ мимо крючка на стене прихожей и, кстати совсем не обратив на это внимание, встала, сжав переносицу, вспоминая что-то важное. Кот поднял морду и соскочил со ступенек, направляясь к ней. Пробравшись незамеченным к задумавшейся хозяйке, мохнатый уже описывал восьмерки вокруг щиколоток Гермионы. — Уйди, Глотик, подожди чуть-чуть. — Она дернула стопой, и кот немного отскочил от нее, недоумевая, что могло вызвать такую реакцию у ноги. Гермиона резко вознесла руки вверх, обозначая свою победу над чем-то, и, не включая света, в два шага очутилась на лестнице. Все еще не включая свет, девушка поднялась по деревянному пролету на второй этаж и ворвалась в гостиную. Почти перепрыгнув через мягкий пуф, Гермиона подскочила к желтому комоду, вытягивая по очереди ящики: — Не то, и это не то… Нет, да где же… — Девушка яростно рылась в комоде, швыряя на пол какие-то, безусловно, очень важные документы. — Ага! — радуясь не напрасным поискам, девушка все-таки включает свет в гостиной, чтобы убедиться, что нашла то, что искала. Ловкими пальцами она вытягивает из огромного ящика свиток, перемотанный бечевкой с красной печатью. — Пакт о заключении договора на использование зелий забвения! — выдохнула она вслух, оттараторив заголовок документа, болтавшийся на тонкой нитке, что цеплялась за алую штамповку. В глазах блеснуло торжество, когда она сорвала печать и развернула свиток. — Ага! — еще раз возгласила она. — Теперь только попробуйте отделаться от меня жалкими отписками никчемного Пилоу! Она сжала в руке необходимый документ и отправилась на кухню. Конечно же, нужно было поесть, Гермиона понимала это. Ее день начался в шесть утра и, казалось, не планировал заканчиваться. Гермиона понимала, что ужин может здорово подзарядить ее на новые «свершения», но сегодня, когда стрелки часов неумолимо близились к полуночи, еда была бы не кстати, а вот сон — очень даже нужен. Поэтому девушка отказалась от тарелки с рагу в пользу чашки чая. Живоглот следовал за ней уже аккуратно, держась поодаль, чтобы не попасть под горячую руку (или ногу). Зверь ловко запрыгнул на столешницу и стал терпеливо ждать, когда хозяйка накормит его. Взмахом волшебной палочки она открыла ящик, оттуда кошачий корм стал мягко левитировать по кухне, аккуратно высыпая свое содержимое в звериную миску в углу кухни, и также плавно вернулся на свое место в шкаф. Гермиона была прекрасна в неярком свете лампы в углу кухни. Свет мягко обволакивал ее, впиваясь теплом в веснушчатую кожу и разливаясь в густых волосах. Грейнджер заварила чай с лавандой в большой кружке, надпись на которой гласила: «Keep calm and take a tea» — этим она и занялась, устроив свое тело на мягком диване в гостиной. Разместившись на подушках и поджав под себя ноги, Гермиона сделала большой глоток. — Обожаю лаванду, — мысль посещала ее каждый раз, когда она чувствовала ненавязчивый аромат сиреневых цветов. На кончике ее носа все еще осталось несколько капель уличного дождя. Гермиона потерла нос рукой и впилась глазами в окно напротив мягкого логова, согревая замерзшие после улицы пальцы об горячую чашку. Тепло, уют своего дома, вкусный чай — что еще нужно, чтобы замечательно завершить вечер и наконец-то поспать больше пяти часов? Ничего не нужно! Девушка вознамерилась допить чай и со спокойной душой наконец лечь пораньше, пощадив свой режим и нервную систему, но… Она всмотрелась в темноту за окном, увидев в нем очертания совы. Гермиона знала эту сову и знала, что, как только она надорвет конверт, ее снова окунет в ледяную прорубь воспоминаний, из которой она выбиралась почти всю неделю, стараясь выбирать обходные пути в здании Министерства. Внезапно подкравшаяся зверем со спины тревога накрыла ее с ног до головы. Водопад воспоминаний обрушился сверху вместе с повторным стуком клюва о стекло, и никакая лаванда теперь не сможет ее успокоить. Последние десять лет девушка топила себя в обязательствах, правилах, неразрешимых задачах, постоянном контроле и работе: чувства, слова, действия, дыхание. Даже стук каблуков должен быть ритмичным, таким, чтобы сердце успокаивалось, попадая в такт эху холодного пола министерских коридоров. Воспоминания в голове Грейнджер контейнировались по происшествиям, что оставили на сердце неизгладимый след. Сейчас ясно всплыл день, когда она не смогла помочь тем, кто оставил свою жизнь там, — позади, десять лет назад, в «Отделе тайн» и в битве за Хогвартс. Было горько от правды, которую знала только она, ну может еще Поттер и Уизли, хотя по-настоящему судьбой всех этих людей интересовалась только она… Она знала, сколько людей пропало без вести, сколько умерло, сколько волшебников навечно остались заточены в стенах Мунго, не в силах совладать с собой после бесконечных пыток Круциатусом, знала, сколько детей стали сиротами, лично навещала их в течение этих десяти лет, наблюдая, как многие из них выросли и завели свои семьи. Она знала точные цифры — это ее работа. Но, пожалуй, именно эти знания приносили Гермионе самую сильную боль и страдания. Единственные знания, которые невидимо уничтожали ее тонкий душевный мир изнутри, превращая в холодную статую, не способную на теплоту, ласку и любовь. Гермиона отдала этой войне все самое дорогое, что было в ее жизни, — своих родителей. Лично произнесла над ними заклятие забвения, чтобы спасти им жизнь, оградив от себя — беглой преступницы, рожденной не магами, «грязнокровки» Грейнджер. Никакая Авада-Кедавра не сравнится с этим заклятием, стирающим любые воспоминания о человеке, который его наложил. В эту ночь она беззвучно аппарировала в дом, располагавшийся в пригороде Лондона, встала за спинами отца и матери, взмахнула палочкой и произнесла: — Обливейт. Тонкая голубая нить вылетела с кончика древка, описала в воздухе петлю и пронзила головы ничего не подозревающей пары, унося с собой воспоминания об их единственной дочери, которая однажды получила заветное письмо, ознаменовавшее ее становление волшебницей, и с того момента ее принадлежность к другому миру являлась даром и проклятием. Слеза выкатилась из глаз Грейнджер, но она ничего не предприняла, позволив себе быть слабой сегодня. Еще одна слеза последовала за первой. Голос диктора из ТВ заставил вернуться в реальность: «И у нас есть победитель! Ало, вы в прямом эфире…» — доносилось из телевизора. Они так и не повернули голов, умиротворенно смотря в синий экран. Больше никогда она не видела своих отца и мать, а последняя фраза, которую она услышала в стенах своего дома, — слова ведущего, возвещающего о том, что какой-то «счастливчик» дозвонился на ТВ-шоу… Гермиона провела пальцами по вискам, отгоняя прочь печальные воспоминания прошлого, возвращая взгляд к сове за окном, которая уже настойчиво и ритмично отстукивала клювом по стеклу. Нехотя вставая с дивана, она подошла к окну. Бережно отвязав конверт от совиной лапки и пощекотав птицу пальцем под клювом, девушка отпустила ее в ночь. Окно закрывать не стала, пропуская прелый холодный дождевой запах в гостиную. Надрывая грань конверта, она возвращается в любимый насиженный угол дивана. Запрокинув голову в подушки и звучно выдохнув в потолок, не смотря на конверт, девушка пальцами вытягивает листок. Как она ни хочет знать, что там, но интуиция подсказывает ей: «Будет много тайн, придется быть вдали от дома, там точно одиночество и холод, все как ты любишь, Грейнджер». Соглашаясь на уговоры своего внутреннего «Я», принимает решение, что так ей проще справляться с самой собой — погружаться в неизведанное и загадочное, с головой, на месяц, желательно на два месяца. В одиночку. Она разворачивает пергамент и читает: «Гермиона, есть дело. Жду тебя завтра в 11 утра, в моем кабинете. Б.З.» Блейз Забини — первый министр магии в возрасте до тридцати лет. Сенсация в Мире Магии. Блейз сумел быстро оправиться после войны, потеряв в битве за Хогвартс всю свою немногочисленную семью в виде сумасбродной матери. Ему повезло не принять метку: слишком все были заняты, носившись вокруг Темного лорда, а мать Блейза тем временем предпочла дождаться кульминационного момента, чтобы не рисковать и сразу занять сторону победившего. Но не успела, ее смерть была нелепой. После похорон матери и вступления в наследство на него обрушилось немыслимое богатство, даже после выплат всех компенсаций суммы были впечатляющими. Будучи крайне смышленым, Забини решил продолжить свое обучение в полуразрушенном Хогвартсе и принять участие в его восстановлении, после чего сдал ЖАБА с удивительными результатами, проторив себе таким образом дорожку на стажировку помощником новоиспеченного Министра Магии — Кингсли. Имея лучший результат на курсе и будучи старостой мальчиков и главой Стратостата, Блейз быстро добился расположения Кингсли, получив полное его покровительство в Министерстве. Но никто не вечен, особенно старики с ПТСР. Чертовски успешен, хорош собой и богат: вот он, его флеш-рояль. Сложился как никогда удачно, и Блейз «кинул карты на стол». После внезапной и скоропостижной кончины министра в рабочем кабинете, Блейз, заручившись поддержкой ближайшего круга последнего, занял его пост в 25 лет — непостижимое чудо в Волшебной Британии. Но общество требовало перемен и свежих реформаторских решений, Блейз идеально подходил на эту роль, учитывая, что желающих восстанавливать послевоенную магическую Англию было не так уж и много. Гермиона знала Блейза достаточно близко, но не так хорошо, как Гарри и Рона, — близким другом он ей не стал. На последнем курсе обучения они делили дортуар старост, в основном молча проводя время за поручениями старостата. Графики, дежурства, заполнение таблиц, встречи с Макгонагалл и прочая бумажная волокита. Золотая Грейнджер и мрачный Слизеринец — лучшие ученики Хогвартса последнего десятилетия. Прибавить к ним можно было и Малфоя, но он не стал доучиваться дополнительный год. Тишина и полумрак между ними, как и в стенах дортуара, были нерушимы — до последнего в их школьной жизни святочного бала. Поддавшись сладкому спокойствию рождественских праздников, сознание, помутненное пуншем для совершеннолетних учеников в этот день, отправилось в полет. Блейз сидел напротив камина на диване, раскинув руки по кожаной спинке, наслаждаясь треском огня и одиночеством. Здесь было слишком тепло, не так, как в привычной ему гостиной Слизерина. Но он и к этому приспособился, поэтому здесь, вдали от взглядов учеников, которые привыкли видеть его в строгом костюме, он ходил с расстегнутым воротом на рубашке, но никогда не позволял себе выходить из спальни в футболке или пижамных штанах. Гермионе нравилось это, он вызывал у нее чувства комфорта, ей нравилось, что староста мальчиков ответственный, в чем-то строгий, он умный, погружен в свои исследования и работу, выполняет ее идеально, как она сама, а главное — не задает ей лишних вопросов, он всегда сдержан и предсказуем. Чем-то напоминает ей саму себя, как будто в зеркало смотрит. Все это странные чувства по отношению к нему после затяжного общения с таким другим Роном и Гарри. Кажется, она и представить не могла, что ее ровесники могут быть такими, как он. На балу он был один, решил, что не готов искать себе достойную пару в честь последнего школьного праздника, да и настроение не располагало к романтике. В этот день он сам для себя лучшая партия. Так решил Блейз. Поэтому надел свой черный костюм, который делал его выразительную фигуру еще более ощутимой в пространстве, добавляя тихой роскоши всему образу мрачного мулата. Он знал, что безупречен. Слышал, как пятикурсницы вздыхают за его спиной, когда он проходил мимо столиков в большом зале, отрешенно смотря на дно бокала. Сегодня его не интересовало ничего, что могло бы скрасить его одиночество, не хотел оказываться в объятиях ни одной из тех, что провожала взглядом. Блейз с головой ушел в размышления о том, как будет перекроен мир после кровопролитной войны. Он рисовал в воображении будущее магической Англии и свою роль в этом обществе. Масштаб его мыслей всегда был глобален, но это не тяготило его — напротив, это питало то чувство избранности, в котором он отчаянно нуждался, чтобы раз и навсегда очистить имя своей семьи от клейма слуг Темного лорда. Забини четко видел свое будущее в Министерстве Магии, готовился к окончанию школы, с нетерпением ожидая, когда уже сможет на правах чиновника восседать в своем кабинете. На него повлияло многое, но ничто не сломило его принципов. И для Гермионы это было важнее, чем мать-пожирательница и его принадлежность к дому Слизерина. Дверь дортуара скрипнула, и она вошла в гостиную, сбрасывая туфли с ног, заставляя мулата оторвать взгляд от огня. Он никогда не обращал на нее внимания как на девушку. «А зря», — промелькнуло в его голове, он невольно потер кожаную спинку большими пальцами. Сквозь полумрак гостиной старост Блейз внимательно рассмотрел все ее девичьи черты, она была так хороша в этом шелковом платье и мягком свете камина и свечей, что он не удержался и посмотрел на нее как мужчина. Волосы собраны в высокий пучок на голове, непослушные пряди выбиваются из небрежной, но такой шикарной прически, падая на лоб и прикрывая кончик брови. Черное шелковое платье на тонких бретелях сидело на Гермионе Грейнджер идеально. Струящаяся ткань подчеркивала каждый сантиметр маленького тела, заманчиво переливаясь на изгибах девичьей фигуры. «Твою мать, Грейнджер», — это все мысли, которые были в голове Блейза, и приказывали ему смотреть дальше. Он не мог оторвать от нее глаз, и пока эта фраза кругами наворачивала повороты, отскакивая от висков и снова и снова водоворотом, он смотрел на нее как ребенок на магазин «Сладкое королевство». Гермиона не сразу заметила, что Блейз пожирает ее глазами, но когда заметила, румянец смущения коснулся веснушчатых щек. Она звучно откашлялась и улыбнулась кончиками губ, позволяя себе задать вопрос, рассеивая неловкое созерцание: — Что? — Что? Что? — отдернулся Блейз, запинаясь. — Ты сейчас съешь меня, — ответила Гермиона, добавляя тоном серьезность сказанному. — Просто ты умеешь удивлять, Грейнджер, — задумчиво протянул он и добавил: — Не думал, что у тебя есть что-то кроме выглаженной формы и запасной мантии. Блейз постарался пошутить, чтобы как-то перебить непотребные мысли, которые уже брали верх над холодным рассудком. — Смешно, — хмыкнула она, — очень смешно. Десять… Нет, двадцать очков Слизерину за чувство юмора и смекалку! — Брось, Грейнджер, я просто хочу сказать, что ты прекрасно выглядишь, — ответил мулат, отводя наконец от нее глаза и стараясь снова сосредоточиться на треске в камине. Она посмотрела на него и снова едва заметно улыбнулась, заправляя пальцами непослушную прядь за ухо. Она отметила для себя, что такого откровенного разговора у нее с ним еще не было. — Спасибо, — тихо ответила Гермиона, потупив взгляд в пальцы ног. Она прошла в гостиную и села в кресло напротив дивана. Парень уже не стесняясь невольно начинал раздевать ее глазами, представляя, что может скрывать шелк. — Ты как? — спросила Гермиона. — Видела тебя в большом зале, ты был один и явно подавлен. — Десять очков Гриффиндору за наблюдательность, — пародировал ее Блейз, вскидывая брови и руки как можно выше, выказывая удивление. — Мне никто не нужен, по крайней мере сейчас, — он врет. — Ты тоже вроде была одна? — Да, следила за пятикурсниками. Макмиллан притащил в школу огневиски, нужно было обхаживать чашу с пуншем, а не симпатичных загонщиков, ну, если понимаешь, о чем я… — Это была попытка флиртовать или сарказм? Сама от себя не ожидала такой фразочки, но она была довольно милой. Чтобы Грейнджер смотрела на что-то кроме учебника — немыслимо, а тут такое. Блейз улыбнулся, искренне, ему вдруг стало хорошо, как дома, когда-то давно. — Хочешь чего-нибудь? — спросила она. — Не откажусь от чая. — С лавандой? — С лавандой. Гермиона встала с кресла и босыми ногами прошла на кухню. Мулат смотрел ей вслед, не отрывая глаз от тонких щиколоток, которые щекотал подол платья. Она стояла спиной к гостиной, но точно чувствовала, как напряжение в воздухе становится осязаемым, растет, расширяется и вот-вот все взорвется к чертям. Чувство такое, словно в спине, ниже лопаток, образуется горящая дыра, которую оставляет Блейз, разглядывая блики шелка над ее ягодицами. «Прекрасно выглядишь, Грейнджер», — отозвалось в ее голове. «Мерлин, Гермиона, о чем ты думаешь, это просто комплимент», — она поскорее отогнала прочь от себя эти мысли, достала две чашки из буфета и разлила в них кипяток из чайника. Девушка обернулась, облокачиваясь поясницей о стол, и поняла, что уперлась коленями в Блейза, который тихо подошел сзади, боясь спугнуть или обидеть. Девичье сердце дрогнуло и упало прямо в руки мрачного Слизеринца, а он бережно подхватил его. Все случилось так быстро. Сломленные судьбой и временем молодые люди смотрели в черные глаза друг друга. Молча. Только взгляд кричал обо всей той боли внутри. От этой невыносимой, но такой желанной вдруг близости сердце билось где-то в горле, а осознание грядущего падения в объятия такого же изломанного существа, как он, обжигало ледяным отчаянием. Наверное, только Блейз сможет понять, только он знает, каково это — чувствовать то, что рвет твою душу на куски изнутри, потерять все, а потом срастить части в единое целое, но явно не такое крепкое, как раньше. Их предплечья соприкоснулись. Он притянул Гермиону к себе за кисти рук, перемещая их на свою шею. Глядя в его черные глаза, она осторожно провела пальцами по широкому затылку, оставляя дорожки из дрожи и электрический ток. «Слишком близко», — она ощущает его взгляд и дыхание на своих губах, которые незаметно сливаются в немом поцелуе. «Ее запах — пряная корица в горячем молоке вечером на веранде у подножья бескрайних гор…» — Блейз наслаждался этой источающей теплотой во всем, и как он раньше не заметил, что в этом вся Гермиона. Не хладнокровная праведница, а уютная и теплая красотка. Мир замер в этом танце одиночества на двоих, отпуская боль, что тяжким бременем легла на юные плечи этих смелых и таких молодых людей. Руки скользят по плечам, ниже… он проводит руками по ее предплечьям и ладоням, доходя до кончиков пальцев… Тысячи искр мерцают за закрытыми глазами девушки. Он первый, кто находился так близко… он первый. Руки Блейза соскальзывают с ее ладоней вниз, по шелку черного платья, еще ниже, обхватывая ее за тонкую талию, вжимая в себя… она поддается ему, выдыхает в рот, кусая за нижнюю губу. Дрожь обволакивает, сердце бьется в унисон. Это не остановить, земля улетает из-под ног, мурашки по позвоночнику опускаются до самых стоп. На секунду оторвавшись от поцелуя, они снова смотрят друг на друга. Они тонут, не прося спасения, хотят тонуть здесь и сейчас, хотят тонуть в поцелуях и в этом моменте. Живот скручивает тугим канатом, что это? Пальцы Забини поддевают легкие бретели платья. Гермиона сжалась в груди, позволяя им соскользнуть с плеч, они задержались на сгибах в локтях, а его взгляд уже скользит вниз по груди. Снова смотрит в ее лицо, замечая ее стеснение, каждую веснушку и маленький шрам у губы. «Волосы, шикарные волосы», — думает он, аккуратно вынимая шпильку из прически Грейнджер, давая кудрям упасть на тело. Блейз осторожно провел пальцем по ключице девушки, заставляя ее сотрясаться от дрожи и прикрыть глаза в немом наслаждении. Он разводит волосы в разные стороны, оголяя ее грудь, аккуратно кончиками пальцев провел по бархатной коже. Ее глаза снова закатываются и закрываются от волны желания слиться с ним в единое целое. Слизеринец смотрит на замысловатый узор волос, спадающих на нежные плечи, жадно впитывая любую ее реакцию на его прикосновения. Он запустил ладонь в волосы на затылке и притянул к себе, впиваясь в ее губы. Гермиона подалась, немного прикусывая его язык, неосознанно, случайно. Сколько нежности в этой первой близости, неуклюже, но так искренне… Он обнимает ее, она кладет голову на широкую грудь и говорит: — Я никогда не… — Я знаю, Грейнджер. — А ты..? — А это сейчас не важно… Теперь точно: детство закончилось, ничего уже никогда не станет прежним. — Жарковато, — выпалила Грейнджер. Пожалуй, это было самое безрассудное решение в ее жизни. Но маленькая женщина говорила внутри нее: «Он министр магии, дорогая, кто еще таким готов похвастать, и не дурен собой». Гермиона хихикнула и взяла с журнального столика книгу, быстро пробирая страницы до нужной, она растворилась в словах, не замечая, как время утекает, а она погружается в сон.