Адвокат дьявола

      Первое декабря обрушилось на Москву мокрым снегом, не имевшим ни единого намерения лежать красиво. Он падал на асфальт и тут же превращался в серую кашу, в которой тонули ботинки прохожих и остатки осеннего достоинства.       Зима пришла не как праздник, а как повестка в суд: неотвратимо, неприятно и точно в срок.       Кирсанова сидела на кухне, подобрав под себя ноги в шерстяных носках, и вгрызалась в материалы дела Пчёлкина, которые могла бы цитировать по памяти.       Стол, обычно свободный и протертый до блеска, напоминал рабочее пространство следователя после обыска: копии протоколов допросов, заключение судебно-медицинской экспертизы и схема места происшествия. Блокнот с пометками лежал поверх этого хаоса, исписанный стрелками, вопросительными знаками и подчеркиваниями, какие с каждым часом становились все злее.       Отпив из кружки, Маша тут же об этом пожалела. Кофе остыл до состояния горькой жижи, но подняться за свежим она не решалась: мысль, наметившаяся между строк, держалась на таком тонком волоске, что любое движение грозило ее спугнуть.       Вернув чашку на край стола, Кирсанова подтянула к себе акт освидетельствования и бегло прошлась глазами по абзацам. Вернулась к началу документа, перечитала медленнее, ведя кончиком ручки по формулировкам, и замерла.       Вот оно.       Перечитав абзац в четвертый раз, Маша сощурилась, словно пыталась разглядеть подвох в собственной удаче. Колпачок ручки уперся в строчку, а сама Кирсанова смотрела на нее, не мигая, позволив смыслу просочиться сквозь усталость проблесками адреналина.       Три чертовых дня она жила с ощущением, что защищала Пчёлкина голыми руками против бетонной стены обвинения, а зацепка все это время лежала здесь, на четвертой странице акта, мимо которой Маша проскальзывала раз за разом, потому что искала не там.       Стоило отдать Крестовскому должное: конструкцию обвинения он сколотил добротно, себе на совесть. Мотив, показания соседки, хронология без единого зазора. Все было вылизано и уложено в папку с казенной тесьмой, вот только одного кирпича в этой кладке не хватало. А прореха оказалась настолько очевидной, что оставалось гадать: следствие ее не заметило по небрежности или по привычке не замечать того, что мешало им закрыть дело в срок.       Крик облегчения поднялся из солнечного сплетения, уже готовый сорваться с языка, но Кирсанова прикусила его на выдохе.       За стеной, в духоте вчерашнего перегара, страдал Пашка, а устраивать триумфальную арию посреди кухни означало разбудить брата ради собственного тщеславия.       Потому Маша позволила себе лишь растянуть губы в ухмылке, какую некому было увидеть.       Ручка летала по блокноту, оставляя на бумаге сокращения, понятные только ей самой. Кирсанова выписывала номера страниц, ставила стрелки между пунктами и подчеркивала дважды то, что завтра собиралась проверить в офисе. Почерк съехал вправо, буквы теряли форму, но это не имело никакого значения.       Важно было выгрузить из головы схему, пока адреналин не схлынул, а логическая цепочка не рассыпалась обратно на разрозненные факты.       Звонок в дверь ударил по тишине до того резко, что кончик ручки чиркнул по странице, оставив косую борозду поперек записей.       Подняв голову, Маша взглянула на часы: без четверти восемь. Никаких гостей на этот вечер не планировалось, потому звонок застал ее врасплох.       Она поднялась из-за стола, прихватив с собой раскрытый блокнот, и пошла к двери. Взгляд по инерции скользил по заметкам, выхватывая подчеркнутые формулировки, пока свободная рука на ощупь отщелкивала двойной замок.       На пороге, привалившись плечом к дверному косяку, стоял Пчёлкин. В распахнутом пальто, с обветренным румянцем на скулах и шуршащим пакетом в руке, провисшим под тяжестью неопознанного содержимого.       — Я не вовремя? — Витя качнул пакетом, отчего внутри что-то звякнуло.       — Нет, заходи, — бегло подняв на него глаза поверх ежедневника, Маша вернулась обратно к записям.       Ни удивления, ни лишних вопросов.       То ли голова Кирсановой оказалась настолько забита процессуальными несостыковками, что на эмоции не оставалось ресурса. То ли — и эта мысль мелькнула на периферии ее сознания — за последние дни Пчёла так врос в ткань их с Пашкой быта, что его появление больше не требовало какой-либо внутренней подготовки.       Особенно после вчерашнего, когда он тащил на себе пьяного вусмерть брата. После такого люди если не роднятся, то как минимум перестают считать друг друга чужими.       — Ну что, пациент подает признаки жизни? — Пчёлкин, кивнув в сторону комнаты Паши, снял пальто и повесил его на крючок. — Или мне уже соболезнования готовить?       — Пациент скорее мертв, чем жив, — Кирсанова деловито перевернула страницу. — Всю ночь полоскало.       — Боевое крещение, — стянув ботинки, Витя прошел на кухню следом за Машей. — Зато теперь до Нового года на водку смотреть не сможет.       Но на пороге он остановился, окинув взглядом открывшуюся картину.       Кухня Кирсановых, которую Пчёла запомнил стерильно-чистой, выглядела так, как если бы здесь заседал штаб партизанского движения. Бумажный хаос из документов захватил все свободное пространство от стола до подоконника, а стопка ксерокопий жалобно подпирала горшок с фиалкой.       Нахмурившись, Пчёлкин перевел взгляд на Кирсанову: бледная, с волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались прядки у висков. Темные круги под глазами она даже не пыталась маскировать.       — Ты вообще спала? — Витя опустил пакет на единственный свободный пятачок на краю стола.       — Некогда, — перелистнула следующую страницу Маша.       Склонив голову, Пчёла еще несколько секунд разглядывал ее молча.       Чернильное пятно на указательном пальце, размазанное до второй фаланги. Пустая кружка с присохшим кофейным кольцом, а в раковине еще штук пять таких же, выстроенных кривой шеренгой. Ворот свитера съехал с плеча, обнажив ключицу, выпирающую сильнее, чем ему запомнилось при прошлой встрече.       Кирсанова не выглядела больной. Она выглядела одержимой.       — Так, — обойдя стол, Пчёлкин вынул блокнот из ее рук. — Давай ты сядешь, выдохнешь, а потом…       — Верни, — Маша потянулась отобрать ежедневник, но Витя спрятал его за своей спиной. — Мне нужно готовиться к суду.       — Маш, сядь, — свободной ладонью он перехватил ее за плечо. Совсем не грубо, но так, что дернуться не вышло бы при всем желании.       Ни «пожалуйста», ни вопросительной ноты в голосе. Всего два слова, произнесенные так, что возражения отмирали сами собой, не успев оформиться в звук.       Набрав воздуха для отповеди, Кирсанова осеклась на полувздохе. Пальцы на ее плече лежали теплые и тяжелые, отчего сквозь растянутую вязку свитера Маша почувствовала каждый из них по отдельности.       Колкость, созревшая на языке, растворилась на полпути к голосовым связкам, а сама Кирсанова медленно опустилась на табуретку и выдохнула через стиснутые зубы, признавая поражение.       Несколько секунд Пчёла не двигался, стоя над Машей, словно проверял, не дернется ли она к подоконнику, где лежал ее отобранный блокнот. Не вспыхнет ли заново в ее карем взгляде этот сухой адвокатский огонь, от которого ей самой, похоже, уже становилось тошно.       Но Кирсанова не шевельнулась, отчего Витя удовлетворенно кивнул.       Отодвинув соседнюю табуретку, он опустился, достал из кармана пиджака пачку «Кэмел» и закурил. Сигаретный дым поплыл к потолку ленивой спиралью, растворяясь в желтом свете лампы, а на кухне повисла странная, почти домашняя тишина. Он курил, она дышала, часы на стене отсчитывали чьи-то последние нервные клетки.       — Ну, Марья Сергеевна, теперь рассказывай, — привалившись лопатками к стене, Пчёлкин затянулся и выпустил дым через ноздри. — Что нарыла в своих талмудах? Мне уже чемодан на нары собирать или еще потерпим?       Но не успела Маша открыть рот, как из коридора донесся звук шаркающих шагов, от какого они оба застыли.       Не убирая сигарету от губ, Витя чуть повернул голову к дверному проему, а Кирсанова тут же выпрямилась на табуретке. Ее позвоночник среагировал раньше, чем сознание, отчего на ее лице мелькнуло что-то среднее между сестринской тревогой и раздражением.       Пашка застыл на пороге, как привидение. Девятнадцатилетний студент Бауманки, гордость семьи Кирсановых, представлял собой зрелище, от которого любой военкомат отправил бы его обратно с припиской «Негоден по состоянию физиономии».       Кожа несвежей газетной бумаги, под глазами залегли тени такой глубины, что в них можно было спрятать государственные тайны. Волосы торчали в четырех направлениях сразу, а на мятой футболке пестрело пятно неопределенного происхождения.       Вцепившись пальцами в дверной косяк, Паша моргнул в попытке сфокусироваться. Стеклянные глаза прошлись сначала по сестре, затем по развалу бумаг на столе и остановились на Пчёлкине, из-за чего на Кирсанове отразилась сложная внутренняя работа, в которой похмельная тошнота боролась с желанием развернуться обратно в комнату.       — О, а вот и надежда отечественной инженерии, — стряхнув пепел, Пчёла окинул Пашку взглядом, в каком плескалось откровенное веселье. — А я-то уж думал, что ты там насовсем слег. Хотел тебе уже памятник из подушки сваять. Как оно, студент, земля еще вращается?       — Нормально, — буркнул Кирсанов-младший так, что его кадык судорожно дернулся.       Было заметно, как от чужого — издевательски бодрого — голоса по его лицу прошла новая волна страдания, как если бы Витя не говорил, а ударил в гонг прямо у него под ухом.       — Нормально, — повторил Пчёлкин, после чего добавил, обращаясь к Кирсановой. — Вот видишь, Марья Сергеевна, у твоего брата все нормально. Богатырское здоровье.       Но Маша ничего не ответила.       Только посмотрела на младшего брата таким взглядом, в каком смешались облегчение и предгрозовая тяжесть.       — Я тебе рассол принес, — кивнул на пакет Пчёла. — Тетка на рынке божилась, что он даже мертвяков откачивает.       Уставившись на банку, выглядывающую из-под целлофана, внутри Паши прошла короткая война между принципиальным нежеланием принимать что-либо от этого человека и животным зовом организма, который второй день выворачивало наизнанку.       Организм победил.       Молча открутив крышку, Кирсанов сделал несколько глотков прямо из горла так, что рассол потек по подбородку на ворот растянутой футболки, из-за чего Маша отвернулась скорее не от брезгливости, а от непрошенного облегчения, какое кольнуло у нее под ребрами.       Живой, пьет, значит, оклемается.       — Волшебное слово забыл, — бросила Кирсанова, не оборачиваясь.       Пашка оторвался от банки, вытер рот тыльной стороной ладони и исподлобья посмотрел на Витю, отчего в его скулах дрогнула злость на собственное тело, принявшее помощь раньше, чем голова успела ее отвергнуть.       — Спасибо, — процедил он сквозь зубы.       — На здоровье, студент, — усмехнулся Пчёлкин. — Живи.       Постояв еще секунду, Паша сжимал банку побелевшими пальцами, словно не мог решить, куда деть руки, себя и остатки собственного достоинства. После чего развернулся и зашагал обратно по коридору, задев плечом дверной косяк.       Стоило двери в его комнату закрыться, как Маша потянулась к пачке «Мальборо легкие» и щелкнула зажигалкой. Никотин заполнил легкие, став единственной наградой за терпение, на какую она в настоящий момент могла рассчитывать.       Забравшись на табуретку с ногами, Кирсанова уперлась пятками в ее край и выдохнула дым в потолок так медленно, точно выпускала из себя все, что накопилось со вчерашнего вечера.       — В порядке он, — ободряюще произнес Пчёла. — Оклемается.       — Ладно, — Маша стряхнула пепел и потерла переносицу, собираясь с мыслями. — Давай продолжим.       Нашарив среди бумаг документ, она протянула его Вите.       — Акт судебно-медицинского освидетельствования, — палец Кирсановой ткнул в середину страницы. — Кажется, я нашла щель, в которую мы можем пролезть.       — Марья Сергеевна, — взяв документ, Пчёлкин с полминуты честно пытался вчитаться, но после хмыкнул и положил лист обратно на стол. — Я, конечно, тронут, что ты ценишь мои умственные способности, но я себе быстрее мозг вывихну, чем пойму эти каракули. Ты мне на русском скажи, че к чему.       — Смывы с твоих рук, — затянувшись, Маша выпустила дым через ноздри. — Точнее, их отсутствие. Тебя задержали через семь часов после предполагаемого времени убийства, и за все это время никто не догадался снять пробу на продукты выстрела с твоих рук.       Подавшись вперед, Кирсанова потушила окурок о стенку пепельницы.       — Ни смывов, ни мазков, ни экспертизы на наличие частиц пороха. Ничего. Ты застрелил Гольдмана в упор, а значит, на твоих руках должны были оставаться следы. Их можно было обнаружить в течение суток, но никто этого не сделал.       — И что нам это дает? — Пчёла прислонился спиной к стене, переваривая услышанное.       — Обвинение строит дело на косвенных уликах: мотив, показания свидетеля, обнаружение пистолета с твоими отпечатками, — собрав разбросанные листы в стопку, Маша выровняла их края о стол. — Но прямого доказательства, что именно ты нажал на спусковой крючок, нет. Процессуальные нормы обязывают следствие провести экспертизу в установленные сроки, но они этого не сделали.       Потянувшись к раскрытой пачке, Витя выудил сигарету и закурил. Первая затяжка прошла глубоко, после чего он медленно выпустил дым, сощурившись сквозь сизую пелену.       Кирсанова уже не смотрела на него, уткнувшись вниманием обратно в документы. Лампа над столом отбрасывала на ее лице теплый круг света, отчего Пчёлкин поймал себя на том, что наблюдал не за бумагами, а за Машей. За тем, как в карих глазах снова вспыхнул блеск азарта, который появлялся у нее каждый раз, когда она чуяла слабое место в чужой броне.       Пепел наращивался на кончике сигареты, но Пчёла не замечал. Он смотрел, как Кирсанова перекладывала листы, как подчеркивала что-то на полях быстрым неровным почерком и убирала за ухо выбившуюся прядь, не отрывая взгляда от текста.       Вся она сейчас казалась, как натянутая тетива и сосредоточенная энергия, собранная в одну точку. И точка эта была направлена на его спасение.       В глубине грудной клетки вдруг шевельнулось чувство, которому Витя не сразу подобрал название. Не благодарность; это слово казалось слишком мелким для того, что разрасталось у него под ребрами. Не вожделение; хотя и оно присутствовало на периферии сознания.       Что-то другое.       Что-то похожее на восхищение женщиной, что сидела перед Пчёлкиным и разбирала по косточкам чужие ошибки, пытаясь вытащить его из петли, которую он сам накинул себе на шею.       — Я подам ходатайство о признании результатов обыска и протокола осмотра места происшествия недопустимыми доказательствами, — Маша постучала колпачком ручки по стопке документов. — Крестовский грубо нарушил порядок сбора вещдоков, а что не задокументировано, того не существует.       — Марья Сергеевна, подожди, — наконец стряхнув столбик пепла, Пчёла подался вперед. — Ты хочешь сказать, что из-за одной бумажки, которую забыли заполнить, меня могут отпустить?       — Не одной бумажки, а целой цепочки нарушений, — покачала головой Кирсанова. — Протокол обыска составлен без понятых, экспертиза на следы пороха не проведена в срок, а изъятие оружия оформлено с нарушением сто семьдесят седьмой статьи УПК. Крестовский либо торопился закрыть дело к отчетному периоду, либо просто не умеет работать. В любом случае, нам это на руку.       Потушив окурок, Витя честно пытался понять услышанное.       Юридический язык скатывался с него, не задерживаясь в сознании, но суть он уловил: кто-то где-то облажался, и Маша нащупала эту лажу голыми руками.       — Но это не значит, что тебя отпустят прямо из зала суда, — она предупреждающе подняла ручку, поймав загоревшийся в глазах Пчёлкина огонек надежды. — Это всего лишь значит, что у обвинения выбивается фундамент. Без вещественных доказательств у Крестовского остаются показания свидетеля и мотив.       — То есть шанс есть, — осторожно уточнил Пчёла, словно боялся спугнуть то хрупкое, что впервые проклюнулось за последние недели.       — Есть, — подтвердила Кирсанова и тут же опустила взгляд обратно к бумагам. — Гарантий только нет.       — Ты поэтому не спала? — Витя кивнул на ворох документов, расползшихся по столешнице.       — И поэтому тоже, — пожала плечами Маша. — Пашке плохо было; я с ним просидела до четырех, а потом уже смысла ложиться не было.       Между ними задержалась пауза.       Батарея под подоконником тихо пощелкивала, а за окном декабрь укладывал столицу спать. Фонари горели рыжим оттенком, чей свет ложился на потолок кухни длинными полосами, подрагивающими каждый раз, когда внизу проезжала чья-то машина.       Тишина ощущалась странной: не натянутой и не вежливой, а такой, в которую можно было завернуться и не чувствовать необходимости ее заполнять.       Из коридора доносилось мерное сопение Пашки, холодильник загудел, набирая обороты, а Кирсанова вдруг поняла, что эти привычные звуки вместе с тихим присутствием Пчёлкина убаюкивали ее надежнее любого разговора.       — Кофе хочешь? — Маша обхватила ладонями пустую кружку. — Правда, у меня только растворимый есть.       — Растворимый — мой любимый, — Пчёла устроился на табуретке так, словно сидел здесь каждый вечер последние пять лет.       Кирсанова беззвучно фыркнула, но виду не подала; только поднялась, отодвинув свою табуретку бедром, и потянулась к чайнику на плите.       С его деньгами Витя наверняка молол зерна в какой-нибудь итальянской кофемашине, или, на худой конец, варил в медной турке. Но он произнес «любимый» с такой убедительностью, что спорить не хотелось, да и не нужно было. Маша понимала, что фраза предназначалась не кофе, а ей, чтобы снять с нее необходимость извиняться за собственную кухню.       Газ зашипел и схватился голубым кольцом.       Стоя спиной, Кирсанова слушала, как вода внутри чайника начала ворочаться, набирая тепло, а между лопаток чувствовала взгляд Пчёлкина. Не тяжелый или требовательный, а скорее присутствующий, как еще один фонарь за окном.       Прислонившись лопатками к стене, Витя наблюдал, как Маша доставала чашки из сушилки, заглядывала в жестяную банку и щурилась, прикидывая дозировку. Все это она проделывала с такой же сосредоточенностью, с какой обычно листала материалы его дела: ни одного лишнего жеста, ни единой потерянной секунды.       На губах Пчёлы вдруг заиграла непрошенная, почти неосознанная полуулыбка.       Она готовила ему кофе, он сидел на ее кухне, за ее столом, и смотрел, как она привстает на цыпочки, дотягиваясь до сахарницы на верхней полке. Рукав ее серого свитера сполз к локтю, обнажив тонкое запястье, отчего Пчёлкин поймал себя на том, что не хотел отводить глаза от этой дурацкой незначительной детали.       Ощущение это не поддавалось определению. Не азарт и не голод, а что-то незнакомое, теплое и устойчивое. Как если бы впервые за долгое время ему показалось, что все шло так, как и должно.       Именно так и было правильно.       — Но на одном ходатайстве мы далеко не уедем, — Маша сыпанула две ложки кофе в свою кружку и задержала руку над второй, прикидывая, сколько класть Пчёле. На всякий случай положила три. — Нам нужна еще подстраховка.       — Например? — Витя подался вперед, сцепив пальцы в замок.       Поставив перед ним чашку, Кирсанова села напротив и обхватила свою обеими ладонями.       — Твое алиби держится на «Метелице», — сделала первый глоток Маша. — А подтвердить, что ты провел ночь там, могут только Космос и Валера.       — Но для суда они будут считаться моими подельниками, — сощурился Пчёлкин.       — Именно, — постучала ногтем по краю кружки Кирсанова.       — Ну, хоть в этом на суде врать не придется, — усмехнулся Пчёла, отпив кофе.       В ответ Маша закатила глаза, но уголок ее губ все-таки дрогнул.       Спорить с ним не имело смысла. Витя был прав, и от этого становилось только хуже, потому что правда в уголовном деле работала примерно как граната без чеки: держать опасно, а бросить некуда.       — Поэтому нам нужен кто-то со стороны, — раскрыв блокнот, Кирсанова провела пальцем по записям, сделанным еще утром. — Люди, которых Крестовский не сможет к тебе привязать. Кто-нибудь, кто стоял рядом у барной стойки, сидел за соседним столиком или одалживал зажигалку, не важно. Главное, чтобы они смогли встать перед судьей и сказать, что видели тебя в клубе во время убийства.       Поставив чашку, Пчёлкин посмотрел на нее долгим и изучающим взглядом, как если бы она произнесла вслух то, что они оба старательно обходили стороной.       — Нам нужны подставные свидетели, — произнес он без вопросительной интонации.       Внутри Маши неприятно сжалось между ребрами, там, где у порядочных адвокатов обычно жила совесть, но она смогла выдержать взгляд Пчёлы.       — Я предпочитаю термин «дополнительные свидетели защиты», — она перелистнула страницу ежедневника, словно там находилось что-то важное. — У обвинения есть как минимум один свидетель, у нас — ни одного.       — Ну, начинается, — протянул Витя, глядя на Кирсанову исподлобья. — Сначала липовый фонд, теперь подставные свидетели. Завтра что? Подкуп судьи или похищение прокурора?       Он произнес это легко, почти шутливо, но во взгляде не наблюдалось ни капли веселья. Скорее глухое недовольство тем, что Маша снова собиралась поломать себя об его дело по кускам.       — Я серьезно, Кирсанова, — подавшись вперед, Пчёлкин уперся локтями в стол, из-за чего кухня, до этого казавшаяся вполне просторной, вдруг сделалась тесной. — Тормози. Хватит и того, что тебе за фальсификацию документов пятерка светит.       Кирсанова перевернула еще одну страницу, не глядя. Пальцы требовали занятия, потому что остальное тело требовало встать и выйти из этой внезапно сжавшейся комнаты.       — Пятерка мне светит только в том случае, если кто-нибудь решит копнуть историю фонда, — она подняла взгляд от блокнота. — А копать некому; у следствия других забот хватает.       — Ты сама в это веришь? — Пчёла отодвинул чашку, освобождая место перед собой, точно готовился к долгому и неприятному разговору. — Ты же сама говорила, что все всплывает. Не завтра, так через год. Не через год, так когда кто-то из твоих «дополнительных свидетелей» попадется на мелочи и начнет торговать информацией за скостку срока.       — Без них тебя посадят, — Маша захлопнула ежедневник так, что кружка Вити отозвалась тонким фарфоровым звоном. — Не условно и даже не на пятерку, а минимум на пятнадцать лет строгого режима, если не навсегда.       — Значит, пусть сажают, — набрав воздуха, Пчёлкин готов был выплеснуть что-то громкое и злое, но вовремя сдержался, выдохнув через нос.       — Пчёлкин… — Кирсанова потерла переносицу, пряча растерянность.       — Я в ту ночь сам пришел к Семе, — не дал ей договорить Витя. — Меня никто туда не тащил. Я знал, чем это может закончиться, и все равно его грохнул. Это моя ответственность и мой выбор, а ты зачем-то туда лезешь, и я, хоть убей, не помню, чтобы просил об этом.       — Ты и не просил, — выдержала паузу Маша. — Я тоже, как и ты, сделала выбор.       — Вот это меня и бесит, — рывком поднявшись на ноги, Пчёла подошел к окну.       Стоя к Кирсановой спиной, Пчёлкин спрятал руки в карманах брюк так глубоко, что ткань натянулась на бедрах. Плечи — каменные и неподвижные — выдавали раздражение, какое он загонял внутрь в попытке не показывать разворачивающуюся злость. Кулаки сжимались и разжимались, помогая не наговорить того, что потом пришлось бы отматывать назад.       За стеклом первый полноценный снег ложился на карниз неуверенной тонкой полоской, а фонарь во дворе высвечивал падающие хлопья.       Витя смотрел на этот фонарь, но Маша была уверена, что он не видел ни снега, ни двора, ни припаркованной внизу «девятки» с продавленной крышей.       В коридоре скрипнула дверь, после чего по линолеуму прошлепали босые ноги брата. Паша прошел мимо кухни и закрылся в ванной, открыв кран с холодной водой.       — У нас все равно нет других вариантов, — устало выдохнула Кирсанова, проведя по лицу обеими ладонями. — Злись на меня сколько хочешь, ори; мне все равно. Но пока у нас есть хотя бы один шанс на выигрыш, я не собираюсь сидеть и смотреть, как тебя закапывают.       Витя обернулся, но Маша этого не видела, лишь чувствовала спиной, как сместился воздух в тесной кухне. Затылок обожгло чужим взглядом, из-за чего она замерла, давая ему время.       Время переварить, перемолоть внутри то, что, вероятно, рвалось наружу, и решить самому: уйти к чертовой матери или сесть обратно.       Позади раздался короткий выдох — не то смешок, не то рык, застрявший где-то в глотке, — после чего Пчёла опустился на табуретку напротив и закурил.       Затянулся он так, словно никотин мог заменить ему и кислород, и аргументы, и правильные слова, которых у Пчёлкина в настоящий момент не находилось. Дым повалил из его ноздрей двумя косыми струйками, растекся по комнате и пополз к приоткрытой форточке.       Сигарета тлела в пальцах Вити, а Маша только и могла, что пялиться на этот рыжий огонек, лишь бы не смотреть ему в глаза. Потому что под его взглядом непременно хотелось встать и начать мыть посуду, протирать стол и делать что угодно, лишь бы не находиться под этим пристальным, сощуренным рентгеном.       — Я одного только понять не могу, Марья Сергеевна, — стряхнув пепел, Пчёла провел большим пальцем по нижней губе и усмехнулся. — Какого хрена ты за меня так вцепилась? Фонд липовый слепила, свободой рискуешь. Тебе-то это все нахрена? Ты же могла отказаться во второй раз.       Набрав в легкие воздух, Кирсанова собиралась ответить, как вдруг поняла, что отвечать ей оказалось нечем.       Заготовленные фразы, еще минуту назад казавшиеся складными, рассыпались на полпути между мозгом и языком, оставив после себя звенящую пустоту и совершенно неуместное желание уткнуться лбом в холодильник.       — Только давай без официальной версии, — затушив окурок, Пчёлкин откинулся назад и скрестил руки на груди. — Я ее и без тебя знаю.       Опустив глаза на свою кружку, Маша обхватила ее обеими ладонями.       Кофе уже остыл, на поверхности затянулась мутная пленка, но смотреть на черную жижу оказалось проще, чем на Витю.       — Знаешь, — она помолчала, подбирая слова, — если бы все было так просто, я бы, может, и смогла ответить. Сказала бы, что обвинение кривое, а я упрямая, и бросать на полпути не в моих правилах. Хотя это тоже правда.       Повернув чашку, Кирсанова подцепила ногтем присохшую каплю на стенке.       Из Пашкиной комнаты глухо скрипнула кровать; наверняка брат безуспешно пытался найти позу, в которой голова болела бы чуть меньше. Маша покосилась в сторону коридора, после чего перевела взгляд обратно на кружку.       — Это как-то связано с твоим долгом Кабану? — Пчёла, сощурившись, склонил голову.       — Типа того, — Маша дернула плечом, точно стряхивала с себя что-то невидимое и липкое.       — Он тебе угрожает? — Пчёлкин перестал моргать, а его взгляд застыл на бледном лице Кирсановой.       — Что? — Маша растерянно моргнула, а уголки ее губ дрогнули в полуулыбке: настолько нелепой ей казалась сама идея, что Кабанов мог ей угрожать. — Нет, что ты. Мы с Лешкой десять лет за одной партой просидели, потом работали вместе. Он за моими родителями в Екатеринбурге приглядывает.       Витя сдержанно кивнул.       Расспрашивать дальше он не стал, потому что память услужливо подсунула ощущение стены, на которую он наткнулся в прошлый раз, когда пытался копнуть тему Кабана глубже. Тогда Кирсанова окаменела посреди фразы и остаток вечера цедила слова сквозь зубы, как если бы каждое обходилось ей в рубль.       Потому повторять прошлый опыт не хотелось, особенно сейчас, когда на кухне стояла такая редкая и хрупкая тишина.       Леха ей не угрожал, уже кое-что. Хотя бы в этом можно было не дергаться.       — У Лешки ходил один пацан, молодой совсем, лет двадцать от силы, — Маша заговорила так неожиданно, что Пчёла, потянувшийся за сигаретой, застыл. — Его Цыганом прозвали, потому что сильно смуглый был.       Отпустив кружку, она сцепила пальцы в замок.       — Его взяли после стрелки с Центровыми у «Космоса»; это кинотеатр такой на Ленина…       — Знаю, — осторожно кивнул Пчёлкин, стараясь лишний раз не шевелиться, чтобы не спугнуть чужую откровенность.       — Там одного из Центровых забили так, что он в реанимации через сутки отъехал, — Маша разжала пальцы и снова обхватила чашку. — Тяжкие телесные повреждения, перешедшие в убийство.       Витя не двигался.       Сигарета так и осталась лежать на краю пачки, забытая на полуслове. Что-то в голосе Маши, в том, как она вцепилась в остывшую кружку, подсказывало: сейчас нельзя ни перебивать, ни кивать, ни даже дышать слишком громко.       — Цыган просто стоял там на шухере, а тот, кто махался, сбежал еще до ментов, а этого… — криво усмехнулась Кирсанова, — этого взяли тепленьким. У него все руки в крови были, потому что бедолага помогал оттащить тело. А это, считай, готовый мотив.       Разжав пальцы, Маша посмотрела на собственные ладони так, как если бы на них до сих пор оставались следы чего-то несмываемого, и продолжила:       — Лешка попросил помочь. Мне тогда двадцать пять было, я год как получила лицензию, и мне казалось, что я могу вообще все. Что я умнее всех.       Из коридора донесся приглушенный стон Пашки, который, судя по всему, попытался сесть и тут же пожалел об этом.       — Мы выстроили железное алиби, как мне тогда казалось, — поднеся кружку к губам, Маша сделала глоток кофе и поморщилась, но уже не от горечи напитка. — Нашли круглосуточную сауну с комнатами отдыха и девочками. Цыган якобы был там с девяти вечера и до утра с проституткой Леной. Лешкины ребята ее подготовили, отрепетировали показания; она даже могла назвать цвет полотенца и марку шампанского, которое Цыган якобы заказывал. Я проверила ее дважды: задавала перекрестные допросы, путала хронологию, давила на детали. Лена ни разу не сбилась.       Стараясь не производить лишнего шума, Пчёла все-таки взял сигарету, но закуривать не стал, перекатывая ту между пальцами, чтобы дать рукам хоть какое-то занятие.       — Но я не проверила одного, — прижав ладонь к переносице, Кирсанова на мгновение зажмурилась. — Кто и чья она была.       Между ними повисла густая и неудобная тишина.       Глухо загудели трубы, просыпаясь в ночи, а по потолку скользнул свет фар от проезжающей внизу машины.       — Лена оказалась девочкой Центровых, — продолжила Маша без особой интонации, будто зачитывала приговор. — Они знали, что мы будем строить алиби. Знали, что Леша потащит дело ко мне, потому что я «с головой и лицензией». Знали, что я молодая и самоуверенная, поэтому подсунули нам Лену.       Вытащив сигарету, Кирсанова прикурила и выпустила дым в потолок, прищурившись так, что морщинка между ее бровей стала глубже.       — На суде прокурор дал ей рассказать все, что мы отрепетировали, а потом достал журнал регистрации сауны. Там, в графе напротив комнаты, стояло имя одного из Центровых.       Затянувшись, Маша закрыла глаза.       — Ленка сломалась, — ее голос наконец дал трещину, отчего Кирсанова прочистила горло, вернув ему твердость. — Сказала, что ее заставили врать, что ей угрожали. И тогда прокурор получил не просто обвинение, а попытку фальсификации доказательств, подкуп свидетеля и организованное давление со стороны защиты.       Витя не перебивал.       Сидел, привалившись к стене, и следил за кончиком ее сигареты. За тем, как рыжая точка вспыхивала на вдохе и гасла, отмеряя речь Маши, как метроном.       И где-то между этой рыжей точкой и голосом Кирсановой в голове Пчёлкина шевельнулась непрошенная и неудобная мысль.       Ведь она снова делала это.       Другое имя, другая статья и подсудимый, но схема-то оставалась та же. Честный адвокат с лицензией и головой бралась за дело, в которое лезть нельзя. Только тогда, пять лет назад, ей подсунули липовую свидетельницу, а сейчас она сама подделывала документы и предлагала подкупить подставных свидетелей, чтобы вытащить его из-за решетки.       Тогда она была наивной двадцатипятилетней девчонкой, которой вскружили голову первым серьезным делом. А сейчас она уже являлась тридцатилетней женщиной, которой… что?       Вскружили голову чем?       Пчёла посмотрел на ее пальцы, сжимающие сигарету. На тонкое запястье, линию шеи и то, как Маша сидела, подобрав под себя ноги, совершенно непохожая на того адвоката в строгом костюме, что два месяца назад пришла к нему на первую встречу в СИЗО.       Она рассказывала ему про свой провал пятилетней давности, а он только и мог думать о том, что через три дня она рискует повторить то же самое. Разве что дело теперь было грязнее и масштабнее.       И все из-за него.       — Цыгану дали двенадцать лет строгача, — потушив окурок в переполненной пепельнице, Кирсанова подняла глаза на Пчёлкина. — А через три дня его нашли повешенным в СИЗО. Из-за моей самоуверенности человек покончил жизнь самоубийством.       Тишина, наступившая после ее слов, давила на барабанные перепонки.       Маша сидела неподвижно, сцепив пальцы на колене, и смотрела куда-то мимо Вити, мимо стены и всей этой кухни с ее кофейными разводами на клеенке и стопкой бумаг, грозящих обрушиться на пол.       Открыв рот, Пчёла сразу же его закрыл.       Формулировки, годившиеся для подобного момента, ощущались из какого-то другого словаря, которым он прежде никогда не пользовался. Пчёлкин умел выбивать из людей дурь, умел объяснять братве диспозицию так, чтобы дошло с первого раза, умел даже, когда прижмет, разговаривать с ментами их языком.       Но утешать женщину, у которой в глазах застыл мертвый пацан, его никто не учил.       — Так я и осталась должна Кабанову, — Кирсанова криво усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Самое паршивое, что он даже не давил. Наоборот, сказал, чтобы я забыла. Но я не смогла бы жить дальше, зная, что у меня на руках чужая смерть, и я за нее ничем не ответила.       Маша потянулась за новой сигаретой, третьей за последние полчаса.       — Ну вот, — она щелкнула зажигалкой и обвела кухню рукой, словно представляла публике декорации личного театра абсурда, — так у меня и появилось твое дело. Отпущение грехов через новый грех. Церковь бы не одобрила.       Из коридора донесся глухой стук: Паша задел что-то по дороге в туалет, чертыхнулся сквозь зубы и зашаркал дальше.       Кирсанова проводила звук взглядом, убедилась, что брат не собирался заглядывать на кухню, и вернулась к Пчёлкину.       — Поэтому, Виктор Павлович, — она затянулась, сощурившись сквозь дым, — если ты еще раз попробуешь отговорить меня, то у тебя ничего не получится. Мы оба влезли в это по самое горло. Назад дороги нет. Ни у тебя, ни у меня.       Щелкнув зажигалкой, Пчёла наконец закурил.       Стыд вдруг подкрался исподтишка, просочившись сначала холодком между ребрами, затем тяжестью в глотке и после жаром на скулах. За свою жизнь Витя собрал целую коллекцию разновидностей этого чувства и со всеми научился договариваться: отодвинуть, игнорировать и выждать, пока схлынет.       Но этот стыд оказался из другой породы. Густой, неповоротливый и намертво прилипший к внутренностям, какой нельзя ни передернуть плечами, ни загнать привычным волевым усилием в дальний угол.       Кирсанова сидела напротив с темными кругами под глазами, с черным пятном на пальце от ручки и выглядела лет на десять старше своих тридцати.       И все из-за него. Из-за его дела, его мокрухи; из-за того, что в один летний вечер Витя решил, что Семе пора перестать дышать.       — Прости меня, — слова вышли из Пчёлы хриплыми и неловкими.       — За что? — Маша моргнула, посмотрев на него так, словно Витя вдруг заговорил на несуществующем языке.       — За все, — Пчёлкин с усилием выдержал ее взгляд. — За вранье; за то, что убил и не сказал сразу, за Пашку и то, что опять заставил тебя переживать подобное.       Внутри Кирсановой что-то дрогнуло и сместилось, как стрелка компаса, потерявшего направление. Вряд ли Витя когда-нибудь извинялся по-настоящему; он скорее прогрыз бы себе горло, чем признал, что причинил кому-то боль, и Маша об этом прекрасно знала.       Поэтому она не стала отмахиваться дежурными фразами. Потому что обесценить его слова означало бы обесценить и то усилие, с которым он их из себя вытащил.       А Кирсанова, при всех ее грехах, дешевить не умела.       — Внушительный список, — хрипло усмехнулась Маша. — Ты его заранее составил или это экспромт?       — Я серьезно, Кирсанова, — цокнул Пчёла, но уголок его рта все же пополз вверх, выдавая его с потрохами. — Теперь я твой должник, а я привык оплачивать свои долги.       Кирсанова хотела сказать что-нибудь правильное.       Что-нибудь про то, что Пчёлкин ей ничего не должен, и она сама сделала свой выбор. Фраза уже легла, теплая и благородная, подкатила к краю языка, но Маша вовремя проглотила ее.       Потому что сантименты в качестве доказательной базы суд пока еще не принимал.       — Хочешь искупить долг? — Маша скрестила руки на груди, а мягкость в ее глазах за долю секунды сменилась привычным адвокатским прицелом. — Тогда к завтрашнему вечеру найди подставных свидетелей.       — Не вопрос, — с готовностью кивнул Пчёла.       Но внутри него происходило нечто, к чему Витя Пчёлкин оказался категорически не готов.       Ее взгляд.       Не теплый, ласковый или зовущий, а холодная мушка карих глаз, за которой скрывался ум, способный разобрать человека на запчасти и собрать заново в нужной конфигурации.       Пчёлкин знал многих баб: мягких, податливых, вешающийся на шею после второй рюмки и шепчущих на ухо глупости. Знал расчетливых, которые взвешивали его на внутренних весах и находили достаточно тяжелым, чтобы остаться на ночь. Знал даже опасных, от каких пахло чужими мужьями и неприятностями.       Но Кирсанова не вписывалась ни в одну из этих категорий.       Она сидела напротив, с тенями под глазами от бессонной ночи над его же делом, и смотрела на него так, словно он являлся задачей. Уравнением с несколькими неизвестными, какое она собиралась решить, даже когда переменные менялись каждые пять минут.       И тогда Витя по-мальчишески залип, а сам он осознал, что голос Маши, произносивший «подставные свидетели», звучал для него интимнее, чем любой шепот на ухо.       И самое паршивое заключалось в том, что Пчёлкину это нравилось.       — Значит, тогда завтра вечером встречаемся в «Метелице»? — Пчёла откашлялся, насильно выдернув себя из этого состояния. — Обсудим кандидатуры, я покажу тебе ребят.       Подняв на него глаза, Кирсанова смерила его чем-то средним между недоверием и усталым весельем.       — В «Метелице», — повторила она. — Пчёлкин, ты меня на деловую встречу приглашаешь или на свидание?       — На деловую встречу, — Витя ответил так быстро, что фраза сама выдала себя.       — В восемь, — Маша еще несколько секунд смотрела на него, после чего уголок ее рта дрогнул. — И еще… подбери адекватных людей, которые не посыпятся на суде. Мне нужны свидетели, а не подарок прокурору.       — Обижаешь, Марья Сергеевна, — приложил ладонь к груди Пчёла так, как если бы она только что усомнилась в его профессиональной чести. — Все сделаю в лучшем виде.       Поднявшись из-за стола, Кирсанова пошла за ним в коридор. Не потому что этикет требовал проводить гостя до двери, а потому что ноги понесли ее сами против воли.       Но спорить с собственным телом Маша отказалась: на сегодня лимит ее внутренних дискуссий и без того был исчерпан.       Прислонившись плечом к стене, Кирсанова наблюдала, как Пчёлкин надевал зимние туфли, а после снял с вешалки тяжелое бежевое пальто и накинул его на плечи.       И в этот момент Маша поймала себя на мысли, что уже второй вечер подряд стояла на этом же месте, провожая Витю на пороге собственной квартиры. Вчера после того, как он принес пьяного Пашку, а сегодня Пчёла сам засиделся на кухне допоздна. И оба раза она стояла вот так, скрестив руки на груди, уставшая и измотанная, и почему-то ни капли этого не стеснялась.       Это настораживало.       Адвокат Кирсанова, которая на судебных заседаниях выглядела так, словно ее собирали в швейцарской лаборатории, стояла перед своим подзащитным в носках с протертой пяткой и чувствовала себя абсолютно на месте.       Пчёла повернулся, уже застегнутый на все пуговицы, а в крошечном коридоре между ними осталось от силы полшага. Он не торопился уходить, сунув руки в карманы, и разглядывал ее так, как картину в музее: не спеша и не отводя глаз, из-за чего Маша поняла, что надо сказать что-нибудь нейтральное, что-то, что обозначило бы границу.       Но вместо этого она молчала и думала о том, что через семьдесят два часа Витя сядет перед судьей, и все это — теплая кухня и душевные разговоры вполголоса, пока Пашка спал за стенкой — станет чем-то, что было до.       — Марья Сергеевна, скажи честно, — сощурившись, произнес Пчёлкин на выдохе, — какие у нас шансы? Ну так, без прикрас.       — Нулевые, — прислонившись затылком к стене, Кирсанова прикрыла глаза. — У нас почти ничего нет в твою защиту, поэтому за сто вторую тебе светит от восьми до пятнадцати лет строгого режима. Но если Крестовский узнает про твою связь с Ритой, то суд добавит личный мотив, и тогда тебе может грозить пожизненное.       Пчёла не пошевелился, разве что его челюсть едва заметно сжалась, а взгляд сместился куда-то в сторону кухни, где в углу отходили обои.       — А ты? — Витя оторвался от косяка, глядя на Машу в упор.       — А я сяду за фальсификацию документов, сокрытие доказательств и подкуп свидетелей, — развела руками Кирсанова. — В общей сумме до десяти лет.       Повисла тишина, в которой даже из Пашкиной комнаты не доносилось ни звука. Разве что на кухне мерно капал кран, отсчитывая секунды, какие сейчас хотелось остановить.       — Ну и парочка из нас получилась, — хмыкнул Пчёлкин. — Десять лет тебе, пятнадцать мне, итого: двадцать пять лет на двоих. Прямо как серебряная свадьба, только отмечать будем на разных зонах.       Маша надломлено усмехнулась.       Ей вдруг стало смешно и страшно одновременно: смех прорывался наружу, но горло перехватило так, что она не могла разобрать, то ли подступала истерика, то ли тело просто растерялось перед выбором между хохотом и воем.       Пчёла стоял в полутьме коридора и выглядел так, словно только что пошутил про погоду, а не про совокупный срок в двадцать пять лет. И от этого спокойствия, от этой его невозмутимой повадки, Кирсановой почему-то стало легче. Не потому что ситуация изменилась — ситуация по-прежнему была дрянь, — а потому что рядом стоял кто-то, кому было также страшно, но он умел носить страх так, что он не мешал дышать.       — Спокойной ночи, Пчёлкин, — устало улыбнулась Маша, стирая с лица остатки усмешки, которая так и не стала настоящей.       — До завтра, Марья Сергеевна, — уже привычно подмигнул Витя, шагнув за порог.       Дверь захлопнулась, а коридор разом стянулся в тишину, в какой Кирсанова снова осталась одна.       Она стояла, слушая, как размеренные шаги Пчёлкина стекали по лестничным пролетам, и никак не могла определить, что именно в ней преобладало. Зависть к человеку, который умел нести на плечах возможное пожизненное так же легко, как собственное пальто. Или раздражение оттого, что сама Маша так не умела и уже вряд ли научится.       Скоро все закончится.       Через три дня Крестовский разложит свои козыри на столе Краснова, и единственное, что будет отделять Витю от заключения, адвокат, что еще полгода назад не позволяла себе перейти дорогу на желтый свет, а теперь хранила в сейфе поддельные документы и держала на совести подставных свидетелей.       Прозвучит приговор, назначат срок, и эта странная, ни на что непохожая, глава в жизни Маши захлопнется вместе со стуком судейского молотка.       Останется только гадать, что во всей этой истории являлось настоящим: профессиональный азарт, толкавший ее копаться в материалах до четырех утра. Отчаяние или то необъяснимое и теплое чувство, которое просыпалось в ней каждый раз, когда Пчёлкин произносил ее имя.       Впрочем, об этом Кирсанова подумает потом. Или не подумает вовсе.       Смотря какой приговор вынесет Краснов, и сколько лет прокуратура оставит ей на размышления о природе собственной глупости.