Адвокат дьявола

      «Метелица» висела над Новым Арбатом неоновой вывеской, как обещание дурных решений.       Кислотно-синие буквы отражались в мокром асфальте, расплываясь под колесами черных шестисотых. Мерсы подкатывали ко входу с интервалом в несколько минут и выплевывали из салонов мужчин в длинных пальто и женщин, чьи шубы стоили дороже, чем вся квартира Кирсановой вместе с мебелью.       У дверей топтались двое охранников с рациями на поясах и кирпичными выражениями физиономий. Они работали живым фильтром: тормозили чужих и пропускали своих, где свои в «Метле» определялись не по документам или пригласительным, а по запаху денег, шедших впереди человека, как парфюм.       Контингент здесь намешался пестрый, но с общим знаменателем.       Молодые авторитеты в кожаных куртках и с печатками на безымянных пальцах; они всегда заходили по двое или трое, а пространство вокруг них расчищалось само. За ними тянулись бизнесмены средней руки, кто уже перерос ресторан гостиницы «Россия», но еще не дотянулся до «Метрополя». Потные лбы, расстегнутые верхние пуговицы рубашек, жены дома с детьми, а здесь на локте повисла девчушка лет двадцати в платье, под которым угадывалось все вплоть до последней родинки.       Девочки тоже являлись частью контингента.       Они переходили от столика к столику, от кабинки к кабинке. Длинноволосые и высокие, на каблуках такой немыслимой высоты, что само их вертикальное положение казалось вызовом гравитации.       Между всеми ними сновали фигуры и помельче.       Водители, ожидавшие хозяев у барной стойки с минералкой. Помощники с мобильниками размером с кирпич, прижатыми к уху. Чьи-то шестерки в спортивных костюмах, каких пропускали через заднюю дверь.       Над всем этим великолепием стоял бас из динамиков, утробный и тяжелый, от которого вибрировал пол и звенели бокалы на стойке. Музыка мешалась с женским смехом, лязганьем игровых автоматов и голосами из VIP-кабинок, откуда иногда выходили люди, при виде которых охрана опускала глаза в пол.       И все это был мир Пчёлкина.       Его естественная среда обитания, в какой он наверняка дышал полной грудью, в то время как Кирсанова ощущала себя инородным телом, вроде томика Уголовного кодекса, забытого кем-то на столике между пепельницей и початой бутылкой «Хеннесси».       Маша стояла у входа в клуб и курила, наблюдая за этим конвейером человеческих пороков.       Сигарета тлела между пальцами, а пепел удлинялся и грозил упасть на воротник пальто, но Кирсанова не замечала. Она наблюдала, как очередной «Мерседес» причалил к бордюру, а из салона вывалился низкорослый человек с золотой цепью толщиной в палец. Его спутница вышла следом: платиновая блондинка высотой, превосходившей своего кавалера минимум на голову даже без учета каблуков.       Ветер с Арбата нес бензиновую гарь и мелкую декабрьскую морось, от какой волосы Маши начинали виться на висках — единственная деталь во всей внешности, которую она так и не научилась контролировать.       Под пальто угадывалось черное платье, купленное полтора года назад для какого-то банкета и с тех пор провисевшее в шкафу без повода. Тушь, неброская помада, тональный крем — минимум, который можно было объяснить чем угодно, кроме желания понравиться Вите: деловая встреча, хорошее воспитание, уважение к заведению и его этикету.       Впрочем, этикет и «Метелица» сочетались в одном предложении так же органично, как смокинг на медведе.       Белое «Вольво» вынырнуло из потока на Новом Арбате с той же выверенной точностью, с какой Пчёла делал все, что касалось его имущества. Автомобиль плавно скользнул и встал между «шестисотым» и тонированным «Лендкрузером», оставив по сантиметру с каждой стороны, после чего на улицу вышел сам Витя, развернув плечи так, как если бы воздух оказался вдруг ему должен.       Наконец стряхнув цилиндрик пепла, какой все-таки приземлился на асфальт, Кирсанова затушила окурок о край урны, чувствуя легкую дрожь в пальцах.       От холода, разумеется.       Исключительно от холода, и никакой другой причины она признавать не собиралась.       Закрыв машину, Пчёлкин двинулся через парковку ко входу, но стоило ему издалека увидеть Кирсанову, как на его лице тут же заиграла мальчишеская ухмылка, совершенно неуместная для того, кому через сорок восемь часов предстояло сесть на скамью подсудимых.       — Я опоздал? — Пчёла скосил взгляд на запястье, где поблескивал массивный «Ролекс», и нахмурился так, точно стрелки посмели его подвести.       — Нет, я приехала раньше, — Маша поправила шарф, спрятав подбородок от сырого ветра.       Витя открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь еще, какую-нибудь необязательную чушь, но осекся. Взгляд, до этого скользивший по ней привычно и бегло, замедлился, зацепился за что-то незнакомое и пошел заново уже внимательнее.       Волосы. Вот, что сбивало его оптику.       Два месяца он видел Кирсанову исключительно в тугом пучке, затянутом так, что казалось, ослабь шпильку, и вся конструкция ее профессионализма рассыплется. Один раз, правда, видел и с распущенными волосами у нее дома, но то была совсем другая Маша, застигнутая врасплох, и потому не считалась. Но сегодня темные пряди лежали на ее плечах свободно и тяжело, благодаря чему без привычной архитектуры ее лицо стало мягче, моложе и незащищеннее.       А еще губы, накрашенные помадой, цвета чего-то ягодного и сочного. Рот, который Пчёлкин привык видеть бледным и сжатым в нитку сосредоточенности, теперь придавал Кирсановой вид женщины, которая пришла в клуб не работать, а нравиться.       Хотя Пчёла точно знал, что второе ей ни за что не пришло бы в голову.       Это и цепляло.       — Марья Сергеевна, — протянул он, отчего ухмылка расползлась в полноценную улыбку, — а ты чего это сегодня такая красивая?       — Потому что мы идем в ночной клуб, а не в СИЗО, Виктор Павлович, — вздохнула Маша. — Хотя тебе, как я понимаю, разница не очевидна.       Хмыкнув, Витя запрокинул голову, как если бы получил легкий удар в челюсть и решил им насладиться. Уголки его рта дрогнули и потянулись выше, обнажив белозубую хулиганскую радость.       — Больно, — констатировал он, прижав ладонь к груди с театральностью, абсолютно несвойственной человеку его профессии. — Больно, Марья Сергеевна. Я же от чистого сердца.       — Свое чистое сердце прибереги для суда, — Кирсанова прикусила щеку изнутри, но улыбка все равно поползла вверх, предательски отзываясь на его мальчишеский напор. — Свидетели готовы?       — Так точно, — кивнул Пчёлкин. — Идем.       Они двинулись ко входу в клуб, и Маша машинально отметила, как изменилась его походка: секунду назад он выглядел мальчишкой, заигрывающим со своим адвокатом, а теперь плечи развернулись шире, подбородок приподнялся, а каждый шаг стал чуть увереннее и тяжелее, точно гравитация вокруг Пчёлы работала по другим законам.       Охранники заметили их метров за десять.       Тот, что стоял слева, бритоголовый и с шеей толщиной с бедро Кирсановой, выпрямился и перестал тянуть жвачку. Второй, с перебитым носом, шагнул навстречу, распахнув тяжелую дверь.       — Виктор Павлович, — бритоголовый кивнул с почтительностью, в какой не было ни грамма подобострастия, только деловое уважение одного хищника к другому. — Давненько не заходили. Ваш столик свободен.       — Вадос, — хлопнул его по литому плечу Пчёлкин, отчего охранник чуть подался вперед, принимая прикосновение, — со мной сегодня дама. Проследи, чтобы не беспокоили.       — Сделаем, Виктор Павлович, — Вадос перевел быстрый и оценивающий взгляд на Машу, каталогизируя ее на свою, чужую или опасную.       Через полторы секунды вычисление завершилось, отнеся ее в категорию: «С Пчёлой, значит, не трогать».       — Добро пожаловать, — второй мужик посторонился, пропустив их внутрь.       «Метелица» встретила их стеной звука.       Музыка здесь не играла, а существовала физически, давила на грудную клетку и навязывала сердцу чужой ритм. Откуда-то сверху, из динамиков, подвешенных над танцполом, лился голос Мадонны, перемолотый басами до неузнаваемости, а цветные лучи прожекторов резали сигаретный дым на слои — розовый, синий, снова розовый, — отчего воздух казался слоеным пирогом из света и никотина.       Прищурившись, Кирсанова пыталась привыкнуть к полумраку.       Зал оказался забит под завязку: за столиками вдоль стен сидели мужчины, перед которыми стояли бутылки, пепельницы и дорогие мобилы. Их спутницы существовали где-то в параллельной реальности, где бокал шампанского никогда не пустел, смех подавался с запрокинутой головой, а декольте служило главным аргументом в любой дискуссии.       На танцполе колыхалась толпа, сбившаяся в потное, пульсирующее пятно из тел, блесток и запаха разогретой кожи.       Маша вдруг вспомнила, что последний раз была в ночном клубе на третьем курсе: дешевый портвейн, подружки в мини-юбках и ощущение, что вся жизнь еще впереди. С тех пор прошло девять лет, портвейн сменился на кофе из пластикового стаканчика в коридорах суда, а клуб стал не местом отдыха, а местом преступления из материалов уголовных дел.       И вот она снова оказалась в подобном месте, только теперь по другую сторону закона.       Пчёлкин двигался сквозь толпу первым, отчего Кирсанова заметила странную вещь: он ни разу не оглянулся проверить, шла ли она за ним, но его тело всегда находилось между ней и залом.       Когда им навстречу качнулся подвыпивший парень с расфокусированным взглядом, Витя сместился влево, перекрыв его траекторию плечом. Когда из-за столика поднялся кто-то громоздкий, загородив проход, рука Пчёлы вытянулась назад и мягко придержала Машу за локоть, огибая препятствие.       Все это происходило на автомате, без единого слова и демонстрации, как если бы его тело знало, что она рядом, и выстраивало вокруг нее периметр.       Кирсанова ловила себя на том, что ей это нисколько не мешало. Хуже того: в этом потном, рокочущем и чужом пространстве Пчёлкин ощущался единственной знакомой координатой, и держаться в его фарватере было не унизительно, а почти естественно.       Почти.       Они остановились у обшитой лакированным деревом барной стойки, на какой выстроились ряды стаканов и рюмок.       Облокотившись на стойку, Витя поднял два пальца, после чего бармен кивнул так, как если бы получил закодированное послание и подошел к клиенту.       — Коньяк и минералку, — бросил Пчёла, не уточняя марку, потому что люди его сорта никогда не уточняли ничего подобного. Им приносили лучшее из того, что было, и все оставались довольны.       Встав рядом, Кирсанова прижала сумку локтем к боку. Без силового поля Вити толпа тут же подступила ближе: чье-то плечо ткнулось ей в спину, а локоть задел бедро, из-за чего Маша инстинктивно подалась к стойке, вцепившись пальцами в край гладкого дерева.       Заметив ее дискомфорт, Пчёлкин развернулся на полградуса и снова оградил ее от зала.       Бармен поставил перед ними стакан с коньяком и бутылку «Боржоми» с запотевшим горлышком. Взяв снифтер, Витя качнул его и сделал короткий глоток.       — Подождешь пять минут? — Пчёла поставил стакан, промокнув губу большим пальцем. — Приведу наших свидетелей.       — Конечно, — обхватив бутылку с водой, Кирсанова кивнула. — Иди.       Привычно подмигнув, Витя растворился в толпе до того мгновенно, будто нож в масле. Только что он стоял рядом, загораживая плечом половину мира, и вот уже на его месте колыхалась стена чужих спин, затылков и сигаретного дыма.       Открутив крышку «Боржоми», Маша сделала глоток. Вода оказалась ледяной, а газ щипнул небо, но горло все равно оставалось сухим от духоты.       Стоило Пчёлкину уйти, как на нее тут же навалился жар, из-за чего Кирсанова ощутила, как ткань платья начала липнуть между лопатками, а пальто превратилось в раскаленный кокон. Она расстегнула пуговицы, стянула верхнюю одежду и перекинула ту через согнутый локоть, благодаря чему телу стало немного легче.       Развернувшись спиной к стойке, Маша прислонилась поясницей к деревянному краю и обвела зал взглядом.       К девяти вечера «Метелица» выглядела как террариум, в котором кто-то забыл включить вентиляцию. Под фиолетовыми софитами танцевали девушки с загорелыми — в декабре-то — ногами и пустыми улыбающимися лицами. У дальней стены трое мужчин склонились над столом, передавая друг другу телефон. Справа, на возвышении, компания в костюмах праздновала что-то неопределенное.       На танцполе двое парней в расстегнутых рубашках топтались возле колонки, не столько танцуя, сколько обозначая территорию. Между ними лавировала худая официантка с подносом.       Над всем этим грохотал импортный техно-бит, чьи басы отдавались не только в ребрах, но и в стакане с коньяком, какой Пчёла оставил на стойке.       На второй минуте ожидания рядом материализовался удушливый запах «Дракар нуар», щедро залитый на шею и запястья так, что хватило бы на троих.       Запах этот принадлежал широкоплечему парню лет двадцати пяти с подбритыми висками и тонкой золотой цепочкой поверх водолазки. Он облокотился на стойку слишком близко, так, что его предплечье оказалось в сантиметре от Кирсановой, и обернулся к ней с ленивой — явно отрепетированной у зеркала — улыбкой.       — Скучаешь?       — Нет, — продолжая скользить глазами по залу, Маша не повернула головы.       Но парень не уловил отказ.       Или уловил, но решил, что односложный ответ Кирсановой являлся нестандартной формой ее кокетства. Он подвинулся еще на полшага, из-за чего теперь Маша чувствовала жар его тела сквозь ткань своего платья, а локоть незнакомца коснулся ее руки.       — Одна тут стоишь грустная, давай угощу? — он щелкнул бармену. — Шампанского или че покрепче?       — Я не одна, — наконец Кирсанова обернулась, смерив парня взглядом, каким в зале суда она смотрела на особенно самоуверенных прокуроров. — Не грущу и шампанского не хочу, спасибо.       — А чего дерзкая такая, а? — незнакомец усмехнулся, обнажив крупные белые зубы. — Я по-нормальному подошел, можно и повежливее.       Пальцы Маши сжали бутылку крепче, но ее лицо осталось неподвижным. Она открыла было рот, подбирая холодную фразу, чтобы заморозить дальнейшую дискуссию, как за спиной парня выросла знакомая тень.       — Братан, ты заблудился, — голос Пчёлкина прозвучал негромко, почти дружелюбно, и от этого «почти» температура вокруг барной стойки упала градусов на десять.       Не вопрос, а скорее констатация факта и диагноз, поставленный заочно и окончательно.       — А ты кто такой? — незнакомец окинул Пчёлу снизу вверх, цепляясь за детали: дорогое пальто, цепь на шее. Видимо, по приметам не считал. — Я с девушкой разговариваю, тебя не приглашали.       — Тебе же русским языком сказали, что девушка не одна, — Витя сделал шаг, сожрав все пространство между ними. — Или тебе по-китайски повторить?       — Слышь, полегче, — процедил парень. — Я подошел нормально, поговорил. Ты че тут из себя строишь? Тебя вообще касается?       Кирсанова уловила это раньше, чем увидела: едва заметный сдвиг в мимике Пчёлкина, когда расслабленная полуулыбка начала затвердевать, превращаясь во что-то совсем другое. Его челюсть чуть подалась вперед, зрачки сузились, а воздух между двумя мужчинами загустел и стал вязким, как мазут.       Нарушение условий залога из-за драки за сорок восемь часов до заседания — настоящий подарок прокурору, о котором тот даже не мечтал.       Потому ситуацию нужно было спасать.       — Знакомься: мой подзащитный, он обвиняется в убийстве, — шагнув вперед, Маша встала рядом с Пчёлой и обратилась к парню. — А я его адвокат, который пытается доказать суду, что он не настолько опасен, как о нем думает прокуратура.       Изогнув бровь, Витя скосил на нее быстрый, слегка удивленный, взгляд.       Уголок его рта дрогнул, не разворачиваясь в полноценную ухмылку, но обозначив ее контур. Он прочитал все правильно: Кирсанова защищала не незнакомца, а Пчёлкина от него самого в преддверии суда. Потому вместо того, чтобы оскорбиться, он чуть откинул голову и сунул руки в карманы брюк.       — Пока херово получается, — подыграл Пчёла, пожав плечами. — Пожизненное светит за то, что одного хмыря в решето превратил.       Парень перевел внимание с Вити на Машу и обратно, словно искал в ее лице опровержение, но так и не нашел.       Убедили его не слова про убийство, а скорее глаза Пчёлкина, в которых проступало что-то первобытное и абсолютно спокойное, как если бы чужая сломанная челюсть значила для него не больше, чем раздавленный окурок.       — Да мне не упало, — подняв ладони в примирительном жесте, незнакомец отступил на полшага, развернулся и растворился в толпе у танцпола так быстро, что стакан на барной стойке еще недолго покачивался от движения воздуха.       Пчёла проводил его спину прищуром, и только когда водолазка мелькнула в последний раз за чьими-то плечами, он развернулся к Кирсановой.       — А ты, я смотрю, популярная, Марья Сергеевна, — усмехнулся Витя, проведя большим пальцем по губе. — На пять минут оставил без присмотра, а тебя тут уже кадрят у всех на глазах.       Его взгляд, начавшийся как привычная ухмылка, скользнул ниже, отчего на долю секунды Пчёлкин замолчал.       Пальто, в котором пришла Маша, теперь висело на изгибе ее локтя, и без этого панциря она выглядела совершенно иначе.       Черное платье сидело по фигуре, не обтягивая, но и не оставляя простора для воображения. Ткань очерчивала то, что в рабочие часы исчезало под строгими пиджаками и заваленным папками столом. Вырез скромно открывал ключицы так, что взгляд все равно соскальзывал туда раньше, чем его хозяин успевал себя поймать.       Вместе это складывалось в картину, которая не била наповал, а подкрадывалась исподтишка: в первую секунду ничего особенного, а во вторую уже понимаешь, что попался, и уводить глаза было бессмысленно.       Красивая.       — Не кадрят, а пытаются спасти от одиночества, — Кирсанова перехватила взгляд Пчёлы и то направление, куда этот взгляд успел заехать, прежде чем вернуться к лицу. — Я отказала, но он услышал «попробуй еще раз». Знаешь, классическая мужская глухота.       — Ладно, Афродита с барной стойки, пойдем, — хмыкнул Витя, мотнув головой в сторону дальнего угла, где за столиком сидели двое мужчин. — Свидетели уже ждут.       Они пересекли зал, лавируя между танцующими парами и официантками в коротких юбках, разносивших коктейли с таким видом, точно они несли не «Секс на пляже», а повестку в военкомат.       Стол в дальнем углу прятался за колонной, облепленной зеркальной мозаикой, от которой у Маши зарябило в глазах. Зато музыка сюда долетала уже обессиленная, растеряв по дороге половину децибел, благодаря чему можно было не орать друг другу в ухо. За самим столиком сидели двое, и оба выглядели так, как если бы их привели не в ночной клуб, а на опознание в морге: спины деревянные, плечи подтянуты к ушам, взгляды прибиты к столешнице.       Самые жалкие добровольцы, каких Кирсанова видела в своей практике.       — Так, — положив ладонь Маше на поясницу, Пчёлкин направил ее к диванчику напротив свидетелей, — знакомьтесь: это Мария Сергеевна, мой адвокат. Умная, красивая и злая; все, как мы любим.       Опустившись на диван, Кирсанова окинула обоих изучающим взглядом. Витя пристроился рядом, закинув руку на спинку за ее головой, и вытянул ноги под столом.       Первый мужчина оказался крупным и рыхлым, лет тридцати, может, чуть старше. Короткие пальцы нервно перебирали картонную подставку под пивной бокал. На нем красовался кожаный пиджак, явно купленный на Черкизовском рынке с честным убеждением, что это «Версаче».       Маша мысленно окрестила его Пельменем.       Второй являлся полной противоположностью: худой и жилистый, с острым кадыком, какой дергался при каждом глотке. Глаза бегали от Кирсановой к Пчёле, от Пчёлы к стакану, от стакана обратно к Кирсановой. На вид ему было не больше двадцати пяти, и весь он напоминал борзую перед забегом: натянутый и подрагивающий, готовый рвануть при первом резком звуке.       — Это Леха, — лениво кивнул на рыхлого Витя. — А это Степа. Мои друзья; надежные и верные. Да, пацаны?       Алексей поднял глаза и изобразил что-то среднее между улыбкой и гримасой от зубной боли. Степан кивнул так резко, что едва не клюнул носом столешницу.       — Давно дружите? — Маша щелкнула ручкой, раскрыв блокнот.       — Сто лет, — выдавил Пельмень. Его голос оказался неожиданно тонкий для такой комплекции, почти писклявый. — С детства прямо.       Нахмурившись, Кирсанова перевела многозначительный взгляд на Пчёлкина. Тот встретил его с выражением абсолютной и непоколебимой уверенности в своих кадрах, на что Маша медленно моргнула, вложив все, что думала о подобном качестве подбора персонала.       — Хорошо, — выпрямив спину, Кирсанова уперла кончик ручки в чистую страницу. — Начнем с простого: расскажите, где вы были в ночь с тринадцатого на четырнадцатое июля?       — Там, где скажете, — ответил Алексей, отчего его рыжеватые усы колыхнулись.       — Лех, мы же репетировали, — Витя подался вперед, не убирая руки со спинки дивана за головой Маши, отчего расстояние между ними сократилось до неприличного. — Ты че, забыл?       — Не, не забыл… — Леха моргнул, а его усы и вовсе замерли.       — Тогда чеши, как договаривались, — улыбнулся Пчёла, обнажив верхний ряд зубов. — Ты же умный мужик, правда?       «Правда» повисло в сигаретном дыму и медленно затвердело, превратившись из вопроса в предупреждение.       Алексей сглотнул, из-за чего его кадык дернулся вверх-вниз.       Перехватив ручку, Кирсанова сделала ненужную пометку в блокноте, лишь бы занять руки делом, а глаза имели повод не встречаться ни с ухмылкой Пчёлкина, ни с загривком Лехи, на каком проступили красные пятна ужаса.       Господи, дай ей сил.       — Мы были в «Метелице», — Алексей откашлялся и расправил плечи, возвращая подобие уверенности. — С Витей, Космосом, Валерой и Степой. Отмечали… это… день рождения.       — Чей? — Маша оторвалась от записей.       Натянулась пауза.       Леха покосился на Пчёлу, Степан покосился на Леху, а Пчёла смотрел на Леху. И смотрел он до того терпеливо, что от этого терпения в воздухе стало на пару градусов холоднее.       — Мой, — наконец выдохнул Алексей.       — Дата вашего рождения? — Кирсанова занесла ручку над блокнотом.       — Двадцатое… — начал он и осекся, потому что Пчёлкин едва заметно покачал головой.       — Тринадцатое июля, — вдруг поправил Степан хриплым басом, впервые подав голос. — У Лехи тринадцатого июля день рождения. Мы еще ржали, что тринадцатое число, а он не суеверный.       — Отлично, — посмотрела на него Маша с легким удивлением, а после обратилась к Лехе. — Алексей, ваш паспорт с собой?       — Зачем? — тот напрягся.       — На суде прокурор первым делом проверит дату вашего рождения, — устало выдохнула Кирсанова и потерла переносицу, по крупицам собирая собственное терпение. — И будет нехорошо, если свидетель, якобы отмечавший свой праздник, забудет, когда родился.       Хмыкнув, Витя полез во внутренний карман пиджака, достал пачку «Кэмэл», неторопливо выбил сигарету и прикурил, щелкнув зажигалкой.       — Слышал, Лех? — Пчёла, затянувшись, выпустил дым и обратился к Алексею. — Паспорт не забудь и дату свою выучи. Новую дату.       Маша перевернула страницу ежедневника и взглянула на чистый незапятнанный лист. Пока что.       Прямо как ее адвокатская лицензия.       — Во сколько вы приехали в клуб и на чем? — Кирсанова опустила ручку, задержала взгляд на пустом развороте и, собравшись с мыслями, подняла глаза на Леху.       Пельмень снова дернул головой в сторону Пчёлкина, как собака, ищущая одобрения хозяина. На что тот поймал этот взгляд кончиком сигареты, затянулся и выпустил дым через ноздри, не меняя выражения лица.       Но что-то в развороте его плеч подсказывало, что неправильный ответ обойдется Лехе дороже, чем молчание.       — Где-то в половине одиннадцатого, — наконец пробормотал Алексей, почесывая затылок. — Приехали на такси.       — С кем приехали? — Маша наклонилась вперед, пытаясь уловить чужую фальшь.       — С Витей и Космосом, — произнес чуть увереннее Леха, как если бы нащупал под ногами что-то твердое. — Валера со Степой позже подтянулись, минут через сорок, наверное.       — Через тридцать, — тихо поправил его Степан.       — Хорошо, — Кирсанова подчеркнула время двойной линией. — Кто заказывал столик?       — Я заказывал, — кивнул сам себе Пельмень. — На свое имя: Алексей Дроздов.       — Столик на какое количество персон? — Маша постучала кончиком ручки по блокноту, не отрывая взгляда от Дроздова.       — На шестерых, — ответил Леха и тут же запнулся. — Не, на пятерых. Нас же пятеро было.       Медленно стряхнув пепел, Витя перевел внимание на Алексея. Этого хватило, чтобы тот тут же побледнел и покрылся неровными пятнами от скул до висков.       — На пятерых, — повторил он тише.       Боковым зрением Кирсанова скользнула по Пчёлкину.       На его лице застыла такая умиротворенность, что хотелось проверить пульс. Рука лежала за затылком Маши, не касаясь, но обозначая присутствие так отчетливо, что волоски на ее шее вставали дыбом от чужого тепла. Плечо Пчёлы находилось в паре сантиметров от ее собственного, и с каждым вдохом расстояние между ними то сокращалось, то восстанавливалось.       — Что пили? — Маша заставила себя вернуться к Алексею.       — Водку, — он заметно приободрился на знакомой территории. — Две бутылки «Абсолюта», потом еще одну взяли. И бутылку шампанского для… ну, для тоста. День рождения все-таки.       — Какой марки заказывали шампанское? — Кирсанова заправила прядь волос за ухо.       — «Вдова Клико», — подал голос Степа, а после добавил с неожиданной обстоятельностью. — Желтая этикетка. Девяносто третий год.       Удивленно подняв брови, Маша перевела взгляд на Степана: прежде молчаливого и почти декоративного, вжавшегося в угол дивана так глубоко, словно мечтавшего прорасти сквозь обивку.       — Что? — Степа пожал плечами. — Я люблю читать этикетки.       — Допустим, — выдохнула Кирсанова, после чего снова обратилась к Дроздову. — На суде прокурор спросит, кто оплачивал счет. Наличными или картой. Вы помните, кто это сделал?       — Пчёла налом платил, — мотнул тот подбородком в сторону Вити. — Сказал, мол, именинник не платит.       Оторвавшись от ежедневника, Маша недоверчиво покосилась на Пчёлу. Тот перехватил ее взгляд и пожал плечами с такой непринужденностью, какая давалась ему так же естественно, как дыхание.       — Что поделать, у меня щедрая душа, — усмехнувшись, Пчёлкин развел руками.       Закатив глаза, Кирсанова вернулась к записям, стараясь не думать о том, как эта деталь будет смотреться в протоколе.       Подозвав официанта, Витя ткнул пальцем в коньячную карту и откинулся на спинку дивана. Его рука уже привычно легла позади Маши, из-за чего расстояние между его запястьем и ее затылком сократилось до ширины ладони. Хотя Пчёла мог поклясться, что не планировал ничего подобного.       Коньяк принесли быстро. Пчёлкин принял бокал не глядя, обхватил пальцами широкое дно и прогрел стекло ладонью. Поднес к губам, втянул носом тяжелый дубовый аромат и сделал неторопливый глоток. После чего он откинул голову назад и на пару секунд прикрыл глаза, позволив теплу стечь по горлу и разлиться в груди.       А когда открыл, снова посмотрел на Кирсанову.       Нависая над блокнотом, левой рукой она придерживала страницу, а правой водила ручкой по бумаге, и вся ее поза выражала сосредоточенность настолько плотную, что казалось, воткни рядом нож, и она даже не вздрогнет. Гоняла Леху по кругу, заставляя повторять одни и те же ответы снова и снова, меняя порядок вопросов, пока слова из его рта не начинали звучать естественно и привычно.       Второй бокал коньяка прошел мягче.       Тепло осело и начало расходиться по конечностям ленивой волной. Напряжение, державшее тело в постоянной готовности последние два месяца, стало отпускать, благодаря чему Витя ощутил, как вместо рефлекторной собранности появлялось нечто другое. Расслабленное и тягучее, с привкусом голода.       Наклонившись к Степану, Кирсанова переспросила детали про шампанское, из-за чего подол ее платья сместился на несколько сантиметров вверх по бедру. Она этого не заметила, увлекшись хронометражем и марками алкоголя.       Зато заметил Пчёла.       Зафиксировал взглядом полоску чулок, задержался на ней, затем неторопливо поднял глаза обратно к ее лицу. Снова сделал глоток, после чего коньяк перестал быть просто коньяком, превратившись в катализатор какого-то химического процесса, который набирал обороты независимо от его воли.       Маша поправила волосы.       Подобный жест Пчёлкин наблюдал за сегодняшний вечер уже раз десять, и с каждым разом в нем открывались новые подробности. Как тонкие пальцы скользили по виску, а мочка уха розовела от прикосновения. Как обнажалась шея в ту секунду, когда поднималась ее рука, и взгляд невольно цеплялся за родинку в форме кляксы, какую Витя давно не вспоминал.       Два месяца эта деталь лежала где-то на изнанке его сознания, а теперь внутри вдруг что-то сдвинулось и уплотнилось, превращая в давление, которому требовался выход.       Выпрямившись, Кирсанова откинулась назад. Ее лопатка на мгновение коснулась пальцев Пчёлы, но Маша не отдернулась, лишь скользнула дальше и снова подалась вперед, продолжив объяснять свидетелям разницу между «приблизительно» и «примерно». Касание длилось меньше секунды, но этого хватило, чтобы в паху стянуло так, что пришлось сменить позу.       Опустив глаза на бокал, Пчёлкин обнаружил, что коньяк закончился, и подумал, что третий заказывать, пожалуй, не стоило. Не потому что хватит, а потому что и без третьего бокала от близости с этой женщиной, от ее запаха и их случайных прикосновений становилось тесно в собственном теле.       Витя поставил пустой бокал на столик и остался сидеть, наблюдая, как Кирсанова чертила в ежедневнике временную шкалу вымышленного вечера, и думая совершенно не об этом.       — Послезавтра вы будете рассказывать на суде то, что мы отработали сегодня, — закрыв ежедневник, Маша обвела взглядом свидетелей. — Ни слова больше, ни слова меньше. Не приукрашивайте, не импровизируйте, не пытайтесь казаться убедительнее. Чем больше вы будете стараться врать, тем заметнее это будет со стороны.       Она помолчала, давая напутствию осесть.       — Прокурор будет задавать вопросы, которые мы не репетировали, это нормально. Его работа — сбить вас с толку, заставить нервничать и начать выдумывать на ходу. Ваша же задача будет заключаться в том, чтобы не поддаваться. Если не помните, так и говорите: не помню. Это самый надежный ответ, к которому сложнее всего подкопаться.       Пельмень открыл рот, собираясь задать вопрос, но Маша остановила его коротким движением руки.       — И последнее: не думайте о том, что вы кого-то спасаете. У Алексея был день рождения, вы собрались, выпили, потанцевали и разъехались по домам. Никакого героизма и дрожи в голосе. Скука — ваше главное оружие. На сегодня все. Завтра встретимся у меня в офисе.       Степа кивнул первым, медленно и основательно, словно принимал военную присягу. Леха спохватился вторым, шумно выдохнув через нос и вытерев ладони о колени.       Пчёлкин наблюдал за развернувшейся картиной, ощущая внутри удовольствие. Его адвокат только что превратила двух косноязычных оболдуев в свидетелей защиты и сделала это так чисто, что даже ему захотелось поверить, что никакого убийства не было.       Свидетели поднялись из-за стола почти одновременно и неловко потоптались, не зная, нужно ли прощаться за руку. Кирсанова решила этот вопрос за них, уткнувшись в блокнот и сделав вид, что их уже нет.       Получив короткий кивок от Вити, оба направились к выходу, огибая танцпол.       Из колонок сочился Энигма, бармен за стойкой натирал бокалы с таким усердием, словно от этого зависела его ипотека, а за соседними столами продолжалась своя жизнь: кто-то смеялся, кто-то чокался; двое мужчин сдвинули головы над чем-то, что не предназначалось для посторонних ушей.       Закрыв ежедневник, Маша положила ручку параллельно корешку и только после позволила себе повернуть голову. Пчёла сидел рядом, закинув руку на спинку так, что его пальцы едва касались ее плеча. Нога в остроносом ботинке покачивалась в такт музыке, а свет от диско-шара ползал по его запястью цветными пятнами, окрашивая кожу то в синий, то в зеленый, то в фиолетовый.       Они остались вдвоем.       Со стороны они наверняка выглядели как пара, которая провела в клубе весь вечер и уже исчерпала темы для разговора. Никому бы не пришло и в голову, что женщина в черном платье два часа обучала лжесвидетелей, а мужчина рядом с ней ждал суда за убийство.       — Неплохо, — Пчёлкин забарабанил пальцами по столешнице в ритме, не совпадающим ни с Энигмой, ни с чем-либо вообще.       Но Кирсанова ничего не ответила.       Она убрала ежедневник в сумку, стараясь не анализировать свои ощущения и не думать о том, что последние два часа обучала лжесвидетелей с таким азартом, что кончики ее фаланг до сих пор покалывало.       — Я серьезно, — сцепив руки за головой, Витя посмотрел на Машу снизу вверх с ленивым восхищением. — Ты их так натаскала, что я сам чуть не расчувствовался от умиления: день рождения Лехи, шампанское, танцы. Красота.       — Это моя работа, — она щелкнула замком сумочки.       — Твоя работа, — задумчиво повторил Пчёла, перекатывая ответ на кончике языка. — Два месяца назад у тебя была другая работа: апелляции там, ходатайства, разводы. А теперь ты сидишь в ночном клубе и объясняешь двум гопникам, как врать федеральному судье.       — Ты хочешь, чтобы я об этом пожалела? — Кирсанова наконец подняла на него глаза. — Или чтобы восхитилась собой?       — Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, что тебе все равно, — подавшись вперед, Пчёлкин уперся локтями в колени.       Фраза повисла между ними неловкостью, а сама Маша поймала себя на том, что не могла ее отбить.       Не потому что нечем, а потому что Витя попал. Ей не было все равно уже давно: с того момента, когда она подделала документы фонда и соврала судье. Первичный страх схлынул, а следом за ним растворилось и отвращение к самой себе, и на освободившемся месте проступило нечто неожиданное: пьянящее, почти наркотическое чувство адреналина, от которого хотелось не каяться, а играть дальше.       — Знаешь, что мне в тебе нравится? — Пчёла наклонился ближе, отчего Кирсанова уловила запах его одеколона вперемешку с выпитым коньяком.       — Пчёлкин, не начинай, — Маша качнулась назад, как вдруг пальцы Пчёлкина накрыли ее ладонь, а тело замерло раньше, чем голова успела отдать команду.       Но Витя не торопился убирать руку, смотря так, словно ждал разрешения и одновременно с этим знал, что оно уже получено.       Кирсанова не шевелилась; смотрела на его ладонь, накрывшую ее собственную, и думала о том, как странно был устроен человеческий мозг. Она тридцать лет прожила без этого прикосновения и ни разу не пожаловалась, а теперь стоило Пчёле накрыть ее руку своей, как тело решило, что отдернуть пальцы невозможно физически.       В висках мерно и тяжело пульсировало в такт басам со сцены, а Маша только и могла, что цепляться за эту пульсацию и думать о том, что ей совершенно не хотелось, чтобы Пчёлкин убирал ладонь. Ей хотелось, чтобы она осталась.       Это было хуже поддельных документов, хуже лжесвидетелей и вообще всего, что Кирсанова успела натворить за последние два месяца. Потому что подделку можно было уничтожить, свидетелей отозвать, но то, что поднималось сейчас откуда-то из-под диафрагмы, уничтожить уже не получится.       — Нет, ты послушай, — слегка сжал ее ладонь Витя. — Мне нравится, что ты умнее всех в этом клубе и при этом делаешь вид, что этого не замечаешь. Ты до сих пор злишься на меня за Сему, но все равно помогаешь мне. А еще у тебя миленько руки дрожали, когда ты пацанов строила.       — Руки не дрожали, — Маша аккуратно высвободила свои пальцы из-под его руки, сжав их в кулак в попытке удержать остатки тепла, которое она не имела права чувствовать.       — Дрожали, я заметил, — улыбнулся Пчёла совсем по-мальчишески. — Прямо как сейчас.       — Ничего подобного, — фыркнула Кирсанова. — Тебе показалось.       Потянувшись к сумочке, она достала пачку «Мальборо легкие», вытащила сигарету и лишь с третьего раза щелкнула зажигалкой, потому что большой палец предательски соскальзывал с колесика. Сделав первую затяжку, Кирсанова выпустила дым и только тогда позволила себе откинуться на спинку дивана, скрестив руки на груди.       Пальцы больше не дрожали. По крайней мере, она очень на это надеялась.       Усмехнувшись, Пчёлкин промолчал и уставился на танцпол.       «Метелица» сегодняшним вечером набилась под завязку. Сигаретный дым стоял до того плотный, что люстры на потолке расплывались в мутные разноцветные пятна. За барной стойкой две девицы в блестках тянули через трубочку коктейли и хихикали, наклоняясь друг к другу. У дальней стены компания бизнесменов средней руки праздновала чью-то сделку: их галстуки были ослаблены, рукава закатаны, а на столе стояли три пустых бутылки «Абсолюта» и нетронутая тарелка с нарезкой.       Парень лет двадцати в кожаной куртке танцевал один в углу зала с закрытыми глазами, совершенно счастливый в своем одиночестве.       Витя задержался на этом идиоте в кожанке, который наверняка не знал ни одного мента по имени, никогда не слышал, как в восемь утра вышибают дверь квартиры, и не сидел напротив следователя, пока тот зачитывал обвинение таким равнодушным канцелярским голосом, что хотелось разнести кабинет.       Парень танцевал, и его самой большой проблемой, наверное, являлась девчонка, которая ему так и не перезвонила.       Полгода назад Пчёлкин был таким же: он гулял, пил и смеялся, а слово «пожизненное» для него существовало только в американских фильмах, которые крутили на пиратских кассетах с гнусавым переводом.       Теперь пожизненное стояло через два дня от него, а между этим словом и самим Пчёлой находилась только одна женщина, что сидела рядом, курила свой легкий «Мальборо» и делала вид, будто у нее не дрожали руки.       Витя покосился на Машу: она смотрела куда-то сквозь зал и методично постукивала сигаретой по краю хрустальной пепельницы.       Музыка сменилась на что-то медленное и тягучее. Парень в кожанке открыл глаза, огляделся и побрел к бару.       Праздник закончился.       Переведя взгляд на пустой бокал из-под коньяка, Пчёла подумал, что через два дня он либо выйдет из зала суда свободным человеком, либо не выйдет больше никогда.       — Может, нажремся? — Пчёлкин покрутил пустой снифтер между пальцами, наблюдая, как остатки алкоголя оставляли на стенках янтарные дорожки.       — Что? — Кирсанова нахмурилась, замерев на полпути к пепельнице.       — Ну, когда все закончится, — уточнил Витя, после чего поправил самого себя. — Если все закончится.       Затушив сигарету, Маша поджала губы.       Она позволила себе секунду посмотреть на него по-настоящему: без адвокатской оптики, мысленного протокола и привычки раскладывать человека на статьи и пункты обвинения. Обыкновенный парень, который крутил бокал в пальцах и не знал, чем закончится его жизнь через сорок восемь часов.       Что-то горькое поднялось из-под ребер и встало поперек горла.       Стиснув зубы, Кирсанова отвернулась к танцполу. Нет. Жалеть подзащитного — верный способ его похоронить еще до начала суда. Она знала это на третьем курсе, знала в СИЗО, знала каждый раз, когда очередной клиент смотрел на нее мокрыми глазами и ждал чуда.       Но чудес не бывает.       Бывает только работа, стратегия и правильно подготовленные свидетели. А все остальное — лирика для тех, кто может себе ее позволить.       — Даже если у нас получится выиграть, я все равно останусь в проигрыше, — Кирсанова невесело усмехнулась, и от этой усмешки в уголках ее губ не появилось ни тени веселья.       Сощурившись, Пчёла обернулся, а снифтер в его пальцах замер.       — Если мы выиграем суд, тогда люди Гольдмана найдут меня и навредят Паше, — Маша медленно обвела взглядом зал клуба, ни на чем не фокусируясь, и вернулась к лицу Вити. — Но если мы проиграем, тогда сядешь ты. Оба варианта — тупик.       — Думаешь, я тебя кину? — Пчёлкин, отставив бокал, несколько секунд помолчал. — Ты для меня фонд нарисовала, под статью себя подвела, а я сделаю ноги и одну тебя оставлю с этими суками разбираться?       Он наклонил голову, ловя взгляд Кирсановой, отчего она невольно отметила, что в полумраке клуба его глаза казались почти черными.       — Я разберусь. Со студентом твоим ничего не случится, и с тобой тоже. Ты меня слышишь?       Маша слышала.       И даже, к собственному ужасу, почти поверила, потому что в этом негромком «разберусь» не было ни истеричного бахвальства, ни пустого утешения. Только тяжелая, ничем не приукрашенная привычка решать вопросы, после которых не остается ни свидетелей, ни лишних разговоров.       — Вить, — покачала головой Кирсанова, — ты же понимаешь, что «разберусь» в твоем понимании — это еще одно уголовное дело?       — Значит, и это дело ты будешь вести, — откинувшись на спинку дивана, Витя сцепил руки за головой, словно речь шла об их совместных планах на выходные. — А потом еще одно и еще. Так и не расстанемся, Марья Сергеевна.       Маша тихо усмехнулась, и на этот раз усмешка вышла живой и настоящей, с едва уловимым теплом, которое она сама от себя не ожидала. Уголки накрашенных губ дрогнули и поползли вверх, но она не стала их останавливать.       Где-то внутри, в том месте, где последние недели стягивался тугой ком из бессонницы, страха за Пашку и дикого осознания, во что она вляпалась, что-то чуть-чуть разжалось. Не отпустило целиком — для этого понадобилось бы чудо посерьезнее коньяка, — но хотя бы ослабило хватку.       И тогда Кирсанова с изумлением поняла, что это было облегчение.       Самое иррациональное и необъяснимое облегчение в ее жизни: адвокат, замаравшая лицензию поддельным фондом, сидела в ночном клубе напротив человека, обвиняемого в убийстве, и чувствовала себя в безопасности.       Психиатрическая комиссия аплодировала бы стоя.       — Ну так что, — подмигнул Пчёла, — согласна со мной нажраться?       — Пчёлкин, у тебя через два дня решающий суд, а твой главный вопрос: напьемся ли мы вместе? — Маша недоверчиво изогнула бровь.       — А чего откладывать? — Витя пожал плечами с такой обезоруживающей простотой, что у нормального человека это вызвало бы оторопь. — Повод-то в любом случае будет: либо за победу, либо на прощание.       — Ладно, нажремся, — наконец сдалась Кирсанова, вскинув руки в примирительном жесте. — Но только после приговора. И только в том случае, когда ты выйдешь из зала суда через парадную дверь, а не через конвойный коридор.       Пчёлкин расплылся в мальчишеской и открытой улыбке, совершенно не вяжущейся ни с его биографией, ни с этим прокуренным залом, ни с тем, что стояло на кону.       А Маша поймала себя на мысли, что впервые за долгое время загадала что-то наперед. Дальше суда и приговора, дальше сорока восьми часов, которые отделяли их обоих от края. Она загадала «после», и это «после» включало Пчёлкина, ящик коньяка и, по всей видимости, окончательную потерю рассудка.       Впрочем, терять ей уже все равно было нечего.       — Мне пора домой, — потянувшись за сумкой, Кирсанова накинула ремешок на плечо.       — Может, подвезти? — Пчёла поднялся следом, на ходу доставая из кармана ключи от машины.       — Пчёлкин, ты два бокала коньяка в себя влил, — кивнула на опустевшие стаканы Маша. — Тебе самому надо до кровати добраться и проспаться как следует. Через два дня у тебя должна быть свежая голова, а не протокол задержания за пьяную езду к той коллекции, что у тебя уже имеется.       Хмыкнув, Витя спрятал ключи обратно и кивнул в явной попытке скрыть мимолетный укол разочарования.       — Но можешь проводить меня до такси, — добавила Кирсанова мягче, чем планировала, и тут же мысленно отвесила себе подзатыльник за подобную интонацию.       — Идем, — уголок рта Пчёлкина дернулся, а сам он заметно приободрился.       Он двинулся первым, а Маша привычно пристроилась позади него. Через VIP-зону они прошли быстро, но у выхода в основной зал Пчёла замедлился и окинул взглядом танцпол.       К полуночи «Метелица» окончательно потеряла остатки приличий.       Стробоскопы кромсали темноту белыми вспышками, из динамиков колотил евродэнс, а во всем этом мельтешнии света и звука сотня людей двигалась единым бессмысленным организмом. Кто-то танцевал, кто-то покачивался с бокалом, где-то втихаря целовались, вжавшись в колонну. Пахло потом, сладким алкоголем и женскими духами, от которых щипало в носу.       Витя шагнул в эту кашу и отвел левую руку назад, обозначая внешнему миру границу. Кирсанова шла за ним, стараясь не вглядываться в чужие лица: размытые и счастливые тупым алкогольным счастьем, какое к утру выветрится вместе с перегаром.       Чья-то девица в блестящем топике крутанулась и налетела на Машу, на что Витя, не оборачиваясь, — затылком, что ли, видел — перехватил ее за плечо и аккуратно развернул обратно в толпу. Девушка хихикнула и растворилась в стробоскопном мельтешении.       Наконец декабрьский воздух ударил в лицо и стер с кожи остатки клубного духа, благодаря чему Кирсанова с облегчением втянула носом морозную сырость.       Новый Арбат блестел фонарями и фарами. Где-то слева хохотала компания, из припаркованного «БМВ» гремела музыка, а у соседнего входа курили охранники, провожая Пчёлкина короткими кивками.       Пчёла вышел на бордюр, сунув руки в карманы пальто, и окинул поток машин цепким взглядом. Пару секунд постоял, после чего шагнул на проезжую часть и вскинул руку.       Не прошло и минуты, как зеленый «Москвич» с потрескавшимся бампером вильнул из правого ряда и припарковался у обочины. Водитель — усатый мужик в вязаной шапке — опустил стекло и настороженно уставился на Витю. Никогда не знаешь, какие сюрпризы несли в себе ночные московские пассажиры: повезет — заплатят втрое, не повезет — заберут автомобиль вместе с выручкой.       Наклонившись, Пчёлкин что-то негромко сказал бомбиле. Кирсанова не расслышала адрес, но увидела, как в окно скользнула купюра и, судя по тому, с какой скоростью усатый потянулся разблокировать заднюю дверь, номинал был убедительный.       — Карета подана, сударыня, — обернувшись, Пчёла распахнул перед Машей дверцу.       — Спасибо, — перехватив ремешок сумки, Кирсанова хотела было нырнуть внутрь, когда позади нее качнулся воздух.       Витя уперся ладонями в крышу «Москвича», заблокировав ей проход. Его руки легли по обе стороны от Маши, из-за чего она замерла, ощущая спиной тепло его тела сквозь шерстяную ткань зимнего пальто.       Его дыхание, теплое и чуть влажное, с легким коньячным амбре, скользнуло по шее. Открытую кожу обдало жаром, а вдоль позвоночника прокатилась мелкая предательская дрожь, которую было невозможно ни объяснить, ни остановить.       — Пообещай мне кое-что, — голос Пчёлкина упал до хриплого полушепота, а его губы оказались так близко, что Кирсанова ощутила, как шевельнулись прядки ее волос. — На суде если почуешь, что дело кислое, тормози. Не лезь вместе со мной в эту яму. У тебя своя жизнь, а я как-нибудь разберусь.       — Пчёлкин… — выдохнув, Маша осторожно повернула голову, чтобы краем глаза поймать контур его напряженной челюсти.       — Пообещай, Марья Сергеевна, — Пчёла подался ближе, и его подбородок почти коснулся ее виска.       Где-то впереди бомбила деликатно кашлянул и отвернулся к окну, внезапно поглощенный созерцанием пустой автостоянки.       — Обещаю, — произнесла Кирсанова так, что собственный голос показался ей чужим: слишком тихим и покладистым для той, кто два часа назад учила двух мужиков давать ложные показания.       Кивнув, Витя не сразу отстранился.       Его ладони еще лежали на крыше автомобиля, благодаря чему Маша слышала его дыхание. Наконец руки исчезли, а вместо них в спину ударил холодный воздух, заполняя то пространство, где только что находилось чужое тепло.       Кирсанова поймала себя на абсурдной и постыдной мысли, что этот холод ей был неприятен.       — Садись, — мотнув подбородком, Пчёлкин отступил. — Замерзнешь.       Скользнув на заднее сидение, Маша вжалась лопатками в протертый дерматин, от которого пахло дешевым табаком и чужими судьбами.       Витя захлопнул дверцу, после чего через подернутое изморозью стекло мелькнула его рука, поднятая на уровне плеча, а два пальца качнулись в коротком прощальном жесте. Ладонь опустилась, силуэт в бежевом пальто отступил назад, и «Москвич» дернулся, выруливая со стоянки.       Кирсанова не обернулась.       Смотрела перед собой на затылок бомбилы, на засаленный подголовник и болтающийся на зеркале ароматизатор, от которого давно не пахло ничем, кроме бензина и тоски. Столица за окном ползла мимо грязными сугробами, а внутри грудной клетки разрасталась гулкая и ватная пустота, как если бы кто-то аккуратно вынул из нее все содержимое и забыл вернуть на место.       Пальцы сами нашли верхнюю пуговицу пальто, застегнули и почти сразу расстегнули обратно. Шея все еще хранила фантомное тепло чужого дыхания, а сама Маша не могла подобрать этому ощущению ни юридического термина, ни человеческого названия.       Водила включил радио, после чего из дребезжащих динамиков полился «Кольщик», и Кирсанова, прижавшись виском к холодному стеклу, закрыла глаза, позволяя вибрации мотора заполнить ту тишину, которую после себя оставил Пчёлкин.