Адвокат дьявола

      Октябрьское утро встретило Кирсанову запахом мокрого асфальта и выхлопных газов — характерным парфюмом Москвы, к которому она привыкла так же быстро, как и к собственной хронической мигрени.       От метро Павелецкой до офиса десять минут энергичным шагом, если лавировать между лужами с ловкостью канатоходца: вчерашний дождь превратил тротуары в архипелаг грязных озер.       Дубининская, 47 — дом с имперскими амбициями и постсоветской реальностью. Лепнина над парадной неравномерно осыпалась, а некогда помпезная входная арка теперь служила пристанищем для окурков и объявлений о скупке золота. Лифт встретил табличкой «Ремонт», написанной рукой обиженной жизнью вахтерши. Размашистый почерк наглядно олицетворял ее садистское удовлетворение от чужих страданий на лестнице.       Третий этаж, семьдесят две ступеньки — за шесть месяцев ежедневных восхождений Кирсанова успела изучить каждую из них.       Медная вывеска «Адвокатский кабинет М.С. Кирсановой» сияла неуместным благородством среди облупившейся краски и нецензурных каракулей на стенах. Но без этой позолоченной бутафории клиенты отчего-то смотрели косо.       Маша проверяла.       Две смежные комнаты, которые она арендовала полгода назад, воплощали живописную атмосферу запустения, какую нельзя было исправить косметическим ремонтом. Старая бумага источала сладковатый запах тления, в углах притаился табачный дух конца восьмидесятых, а выцветшие обои вздулись пузырями, обнажая газетную обложку с пестрыми заголовками о съезде КПСС.       В приемной — так Кирсанова оптимистично называла одну из комнатушек — стоял старый диван, журнальный столик и стопка прошлогодних выпусков «Огонька». За письменным столом, у самого окна, сидела Катька — второкурсница юрфака, проходившая у Маши учебную практику. Веснушчатая и бледная, она старательно переписывала что-то из потрепанного кодекса в общую тетрадь, щурясь от утреннего солнца.       — Мария Сергеевна, здравствуйте! — Цветкова вскочила, придерживая сползающую с края стола папку с документами.       — Привет, Кать, — кивнула ей Кирсанова, цепляясь петелькой пальто за настенный крючок. Полноценная вешалка уже третий месяц существовала только в ее благих намерениях. — Ты сегодня рано.       — В восемь приехала, — Катя подобрала с пола упавшую ручку и вернулась на свое место. — Первая пара только после обеда, поэтому решила тут курсовую дописать.       — Какая тема? — Маша, заинтересованно прищурившись, подошла ближе, чтобы заглянуть в исписанную тетрадь.       — Уголовный процесс: предварительное следствие, — застенчиво сипнула Цветкова и поспешила прикрыть ладонью неровные строчки. — Я тихонько, не буду вам мешать.       Уголки губ Кирсановой едва заметно дрогнули в снисходительной улыбке.       Какой же Цветкова была милой и в то же время комичной девчушкой. Краснела, как помидор, при малейшем диалоге и прятала конспекты, будто охраняла государственную тайну.       Но свою работу выполняла исправно.       — Кто-нибудь звонил? — Маша тактично сменила тему, чтобы не смущать помощницу.       — Двое записались, — Катька пролистала журнал регистрации, водя тонким пальчиком по шероховатой бумаге. — В десять — женщина с вопросом об алиментах. После обеда заедет мужчина; хочет разобраться с приватизацией.       Кирсанова коротко кивнула и, забрав журнал, прошла в свой кабинет.       Десять квадратных метров представляли собой причудливую смесь советского наследия и робких попыток модернизации. Массивный дубовый стол — реликвия прежних хозяев помещения — занимал добрую треть пространства. На его поверхности расположились черный дисковой телефон, стопки папок-скоросшивателей и пепельница — единственная вещь, которую Маша зачем-то привезла вместе с собой из бывшего Свердловска.       Вдоль стены громоздился металлический сейф довоенного производства; Кирсанова унаследовала его вместе с арендой. Ключа не было, да и хранить в нем особо нечего, потому монументальный ящик служил подставкой для коробок с архивными делами и электрического чайника — подарком клиентки, выигравшей бракоразводный процесс.       На подоконнике чахли два горшка с геранью, как попытка придать кабинету хоть какой-то мало-мальский уют. Рядом лежали свежие номера «Российской газеты» и «Коммерсанта», чтобы следить за изменениями в законодательстве, какие в девяносто шестом случались с пугающей регулярностью.       Сев в кожаное кресло, Маша достала из ящика блокнот в твердом переплете и принялась набрасывать вопросы для утренней клиентки.       Официальная зарплата ответчика? Наличие неофициальных доходов? Есть ли свидетели, готовые подтвердить реальный уровень заработка бывшего супруга?       Ручка скользила по бумаге, оставляя ровные строчки, когда из приемной донеслись чужие приглушенные голоса.       Кирсанова, прислушиваясь, подняла голову и бегло взглянула на настенные часы. До десяти еще оставалось двадцать минут, а Катя прекрасно знала: без предварительной записи никого не принимать.       — Я же говорю, Мария Сергеевна занята… — тембр Цветковой звучал выше обычного, с нотками едва сдерживаемой паники. — Скоро придет клиент и…       — Мы без очереди, — низкий рык прервал невнятный девичий лепет.       — Спокойно, родная, — вмешался другой с ощутимой хрипотцой усталости. — Много времени мы не займем.       — Но… — Катька запнулась, шурша бумагами. Наверняка прижала к груди папку с делами в попытке защититься от незваных гостей.       — Девушка, не волнуйтесь вы так, — в отличие от первых двух мужчин, третий говорил спокойнее, почти по-отечески. — Мы реально по очень важному делу. Считайте, что оно государственной важности.       Но не успела Кирсанова отложить ручку, как дверь в ее кабинет без стука распахнулась.       Первым вошел темноволосый мужчина в костюме от «Армани» — Маша сразу узнала характерный крой итальянского дома.       Первое, что бросилось ей в глаза: идеально уложенные волосы, зачесанные назад гелем. Прическа как у молодого Аль Пачино в «Крестном отце»; наверняка тот насмотрелся видеокассет и нашел мастера, который смог ее повторить.       В нем было что-то от волка. Амбиции читались в каждом жесте, развороте плеч и в том, как он вальяжно сел на стул для посетителей, не спросив разрешения.       Вторым в комнатушку прошел мускулистый брюнет. Его волосы также были уложены гелем с пробором на правую сторону. Но это только подчеркивало жесткие черты его лица: тяжелую челюсть, прямой лоб и глубоко посаженные карие глаза.       Но при всей его брутальности от него не исходило той леденящей угрозы, как от первого. В его взгляде мелькало что-то почти человеческое, когда он окинул небогатый кабинет Кирсановой.       Он остановился у двери в классической позе телохранителя, но Маша сразу считала, что он являлся не просто охранником. Слишком уж свободно он держал себя рядом с русским Аль Пачино.       Правая рука или лучший друг, не меньше.       Третий зашел последним.       Высокий и красивый. Болезненно красивый. Ни волоска не выбивалось из его зализанной прически, хоть и одет он был слегка небрежно. Правильные черты лица могли бы сойти за аристократические, если бы не землистый оттенок кожи и темные круги под глазами.       Именно глаза выдавали в нем наркомана со стажем. Почти прозрачные, с расширенными зрачками даже при дневном освещении. Вел он себя странно: то чересчур отстраненно, то злобно позыркивал на Кирсанову исподлобья, перекатывая во рту пожеванную зубочистку.       — Мария Сергеевна, я пыталась… — затараторила Цветкова, проглатывая слова. Ее глаза испуганно метались между руководителем и непрошенными гостями, а дрожащие пальцы намертво срослись с деревянным косяком.       — Скажи секретутке, чтобы нас не беспокоили, — небрежно произнес поклонник Майкла Корлеоне.       Челюсть Кирсановой едва заметно дернулась вправо. Движение длиной в миллиметр, выдававшее раздражение для тех, кто умел читать подобные знаки.       Секретутка.       Катя являлась ее верной ассистенткой вот уже на протяжении шести месяцев, идущей на красный диплом в области юриспруденции, а этот… господин обращался с ней, как с мебелью.       Ноготь большого пальца прочертил невидимую линию по коже кресла. Один раз, другой и третий. Старый способ сосчитать до десяти, чтобы не выдавать эмоции. На четвертом рука Маши замерла.       Сейчас не время отстаивать честь молодых сотрудников. Не изнасиловали, и на том спасибо.       — Катя, все в порядке, — Кирсанова попыталась вложить в собственный голос максимум спокойствия. — Возвращайся на свое рабочее место. И перенеси все сегодняшние встречи на завтра.       Цветкова на мгновение замерла.       Мозг помощницы сразу осознал масштабы сложившегося бедствия, ведь начальница никогда не отменяла встречи. Даже когда она сломала ногу, Маша продолжала принимать клиентов на костылях.       — Но… Мария Сергеевна, — Катька сделала полшага в кабинет, но тут же отпрянула, наткнувшись на мускулатуру брюнета. Тот даже не шевельнулся, лишь посмотрел, но этого оказалось вполне достаточно для напуганной второкурсницы. — Через пятнадцать минут у нас встреча по алиментам…       — На завтра, Кать, — Кирсанова чуть повысила голос, давая той понять, что обсуждение окончено. — Все на завтра.       Цветкова еще секунду помялась, бросила затравленный взгляд на оккупировавших офис мужчин и попятилась назад, закрыв дверь с тихим щелчком.       Из груди Маши вырвался тяжелый вздох. Все то время, что она анализировала незваных гостей, она и не заметила, как бессознательно задерживала дыхание. И теперь воздух со свистом покинул ее легкие, как после долгого погружения под воду.       Через десять минут весь третий этаж будет знать, что к Кирсановой заявились бандиты. К обеду об этом узнает все здание, а к вечеру и половина столицы.       Если, конечно, у нее будет этот вечер.       Аль Пачино достал из кармана пиджака пачку «Мальборо», щелкнул колесиком зажигалки и по-хозяйски закурил.       — Теперь мы можем спокойно поговорить, Мария Сергеевна, — он неторопливо поднес сигарету к хрустальной пепельнице — той самой, из Свердловска — и стряхнул пепел точно в центр.       Взгляд Кирсановой невольно проследил за движением его руки: уверенным и спокойным, почти элегантным. Надо же, не побрезговал пепельницей.       Какие воспитанные нынче пошли криминалитеты.       Маша откинулась на спинку кресла и сплела пальцы в позе уверенного переговорщика, какой ее научили еще в институте. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок чуть вздернут. Ни один мускул на ее лице не дрогнул вопреки тому напряжению, что скручивало внутренние органы.       — Для начала представьтесь, — Кирсанова выдержала паузу, игнорируя сизый дым у себя под носом. — Вы знаете мое имя, но я не имею чести быть знакомой с вами. Все-таки, мы все здесь цивилизованные люди, так?       Последние слова она произнесла с иронией, позволив уголку губ приподняться.       Профессиональная маска всегда работала безотказно: за годы судебных заседаний Маша научилась контролировать каждую свою эмоцию и жестикуляцию. Сколько раз она вот так сидела напротив прокурора или оппонента, излучая невозмутимость, пока в голове лихорадочно просчитывались варианты защиты.       Вот только сейчас ей приходилось защищать не клиента, а собственную шкуру.       — Цивилизованные, — повторил «крестный отец» с едва слышимой насмешкой. — Мне нравится твой оптимизм, Мария Сергеевна.       Он затянулся сигаретой и выпустил тонкую струйку к потолку.       В этом обычном жесте Кирсанова уловила утомление человека, совершавшего привычные телодвижения на автомате. В его усталости читалось больше, чем простое раздражение — бандит явно провел не одну бессонную ночь в попытке разрешить свою проблему.       И, раз он находился здесь, в кабинете адвоката, значит, проблема требовала юридического решения.       — Меня зовут Александр Белов, — наконец представился он, с нажимом затушив окурок о дно хрусталя. — Может, слышала о таком? Саша Белый.       Слышала. Конечно, Маша слышала.       Вся Москва знала о группировке Белова и его бригаде, начиная от мелких барыг Черкизона до новых русских с Рублевки. И вот теперь она сидела напротив них в своем же кабинете, который вдруг стал катастрофически тесным и душным. Как клетка.       Она попала. Конкретно попала.       — Мои друзья, — Саша по очереди указал сначала на долговязого и затем на коренастого у входа. — Космос Холмогоров и Валера Филатов.       — Что ж, приятно познакомиться, — Кирсанова выдержала ровную интонацию, пусть и ощущала, как желудок скручивало в болезненный спазм стресса. — Теперь я готова узнать о цели вашего визита. Насколько понимаю, вы не за консультацией по налогам ко мне пришли?       Белый хмыкнул коротким лающим звуком.       Космос — тот долговязый торчок — криво усмехнулся, не разжимая губ. В его позе читалось натяжение струны, готовой в любую секунду распрямиться и лопнуть. Когда как Валера даже не шелохнулся, только перевел взгляд с Маши на окно, словно оценивал пути отхода.       Хотя, если говорить откровенно, это Кирсановой стоило искать путь к бегству.       — Умница, дочка, — Саша потянулся за новой сигаретой, но вовремя передумал, отчего его пальцы забарабанили по подлокотнику. Громко и судорожно, как автоматная очередь. — У нас в СИЗО сидит человек. Наш человек.       Маша почувствовала, как напряжение в комнатушке сгустилось до плотности смолы.       — Если речь о защите в суде, то… — она запнулась на полуслове, решившись на отказ, но оказалась прервана хрипотцой Белова.       — Речь о том, — он наклонился вперед, отчего утренний свет безжалостно выхватил глубокие морщины гнева в уголках голубых глаз, — что наш лучший друг, почти брат, третий месяц гниет в Бутырке за то, чего не делал. Понимаешь?       — Бутырка — это следственный изолятор номер два, — проговорила Кирсанова нейтральным тоном, словно напоминала самой себе эту незначительную техническую деталь. — Какая статья?       — Сто вторую шьют, — Саша откинулся на спинку кресла, но раздражение в его позе только усилилось. — Адвокаты, которых мы нанимали, все как один разводят руками. Говорят, что дело безнадежное; доказательства железобетонные.       Маша аккуратно сложила руки на столе.       Первый удар сердца, глухой и тяжелый, отдающийся в висках. Кирсанова чувствовала на себе прожигающий взгляд Белова. Периферийным зрением улавливала неподвижную фигуру Филатова у двери.       Второй удар. Кожа на затылке покрылась мурашками. Инстинкты кричали: беги и не оглядывайся, но Маша заставила себя оставаться неподвижной. Ни единого лишнего жеста, даже дыхание было размеренным. Она научилась этому еще в годы практики: страх можно почуять, но показывать ни в коем случае нельзя. Особенно таким, как Саша Белый.       Они чуяли слабость, как акулы.       Третий удар сердца оказался самым долгим. В горле пересохло, но сглотнуть означало бы выдать себя с потрохами.       Передышка закончилась. Пора говорить. И говорить правильно.       — Александр… — Кирсанова выдержала паузу, давая понять, что ждет отчества, но Саша молчал. — Если несколько квалифицированных специалистов пришли к одному и тому же выводу… — она развела руками, отчего жест вышел извиняющимся. — Я не волшебница. Не могу превратить черное в белое.       — То есть отказываешься? — Белов заговорил сухо. Почти опасно.       Холмогоров, сидевший по правую сторону от него, вдруг перестал грызть зубочистку.       Маша заметила это не сразу. Сначала уловила, как его огромные ладони переместились на стол. Тяжело легли на столешницу, как два куска мяса, медленно сжались в кулаки, а после с хрустом разжались.       — Сань, да че ты с ней церемонишься, ну? — Космос небрежно выплюнул зубочистку на стол, та скатилась по лакированной поверхности и остановилась у локтя Кирсановой. Как невоспитанно. — Видишь же, что она нас не уважает.       Но Белый молчал, не останавливал. И это молчание казалось хуже любого приказа.       Холмогоров откинулся на спинку стула, отчего тот под ним жалобно скрипнул. Протяжно, почти что на грани, ровно как и последняя нервная клетка Маши. Закинул руку на спинку соседнего стула и расставил шире колени.       Его высокорослое тело расползлось, как тесто, выдавливая из десятка квадратных метров комнатушки оставшийся воздух.       — Слышь, — Космос ткнул пальцем в папку, какую бригадиры принесли вместе с собой, — документы видишь? Тебе их принесли. Тебя по-хорошему попросили, а ты сидишь тут и втираешь нам про квалифицированных специалистов.       Он подался вперед, из-за чего ножки сидения мерзко проскрежетали по паркету.       Теперь Холмогоров упирался локтями о стол, со скрипом прогнув тот собственным весом. Золотая цепь с массивным православным крестом вывалилась из расстегнутого ворота рубашки и маятником качнулась перед карим взглядом Кирсановой.       Правой рукой он потянулся к подставке с канцелярией и достал оттуда карандаш. Поднес его к глазам, рассматривая тот с таким преувеличенным интересом, будто никогда прежде не видел подобной диковинки, и провел большим пальцем по грифелю.       Треск в напряженной тишине кабинета раздался, как выстрел.       Карандаш переломился с хрустом сухой веточки, когда как Космос даже не напрягся; только лишь сжал пальцы с ленивой небрежностью, как если бы привык ломать вещи посерьезнее канцелярских принадлежностей. Обе половинки он с преувеличенной аккуратностью выложил перед Машей, старательно выровняв их параллельно друг другу. Большой палец постучал по столешнице рядом с обломками.       Тук, тук, тук.       Отмеряя ритм, похожий на удары молотка судьи или отсчет последних секунд жизни.       — Видишь, как просто все ломается? — Холмогоров заговорил неожиданно мягко, почти ласково. — Хрупкие вещи надо беречь, а то — хрусть, и нету.       Маша смотрела на обломки. На его ладони. На крест, который продолжал покачиваться на цепи.       — Кос, — голос Белова прозвучал без эмоций, — харэ.       Два слова.       Холмогоров шумно выдохнул через нос, как бык, и отвалился обратно на спинку стула на котором прежде сидел. Скрестил огромные лапы на груди, но взгляд от Маши не оторвал. Смотрел на нее в упор, немигающе и тяжело. Нижняя челюсть заходила ходуном, перемалывая злость, как жернов.       Кирсанова не шевельнулась. Горло сдавило, но она заставила себя дышать размеренно и ровно.       Четыре счета вдох, четыре — выдох.       Но ее облегчение длилось недолго. Тревога никуда не ушла; она лишь переместилась из груди в живот, свернулась тугим узлом и принялась методично разъедать внутренности.       — Угрозы не поменяют моей позиции, — Маша сцепила пальцы в замок, чтобы скрыть их дрожь. — Только укрепят.       — А если мы скажем, что нашего брата подставили? — Белов закурил новую сигарету. — Что доказательства, которые все считают железными, — фальшивка?       Кирсанова подняла на него глаза, чтобы изучить его лицо с профессиональным вниманием адвоката, привыкшим считывать ложь и полуправду в мимике клиентов.       Прямой взгляд Саши был лишен типичного для обманщика метания зрачков, но в уголках его губ пряталась заметная насмешка человека, который держал в рукаве козырную карту. Маша заставила себя выдержать с ним зрительный контакт вопреки инстинктам, что кричали ей опустить веки, не провоцировать и избегать конфронтации.       Их молчаливая дуэль длилась всего несколько секунд, пока в холодной решимости Белого Кирсанова не прочитала его готовность идти до конца любой ценой.       Даже ценой ее жизни.       — Я ценю ваше доверие, но вынуждена повторить, — Маша осторожно покачала головой. — Моя специализация не включает уголовное право. Я специализируюсь по гражданским делам, а вашему… — она замолчала, подбирая слово, — брату нужен адвокат с опытом в области защиты уголовных дел.       Белов выпустил дым через нос и усмехнулся, стряхнув пепел в наполненную пепельницу.       — Вас нам рекомендовали, Мария Сергеевна. Очень настойчиво рекомендовали люди, чье мнение мы… уважаем, — он сделал акцент на последней фразе, и Маша ощутила, как во рту у нее тут же пересохло. — Сказали, что вы умеете находить нестандартные решения в безвыходных ситуациях. Замечаете детали, которые остальные не видят.       Перешел на «вы».       В криминальной среде это значило только одно — дистанцию, какую выстраивали перед серьезным разговором. Или перед предложением сделки, от которой будет невозможно отказаться. Вежливость бандитов всегда предшествовала самым опасным ультиматумам.       — Кто именно дал рекомендацию? — Маша старалась держать интонацию компетентной, но пальцы под столом уже впились в ее острые колени.       — Алексей Кабанов, — Белов выдержал паузу, наблюдая за ее реакцией. — Он же Кабан. Знакома с ним?       Вот он — козырь, который Белый прятал в рукаве своего итальянского пиджака.       Кирсанова медленно кивнула, понимая, что следующие слова определят, выйдет ли она из офиса на Павелецкой той же, кем вошла.       — Леха сказал, что у тебя перед ним долг имеется, который ты можешь заплатить, помогая нам, — Саша снова перешел на «ты». — Так что изучай документы и сделай так, чтобы наш товарищ вышел на свободу не через пятнадцать лет строгача, а сейчас.       Он не спрашивал, а ставил перед фактом — холодным и неоспоримым, как дуло пистолета у виска.       Кирсанова коротко вздохнула, ощущая, как стены прокуренной чужими сигаретами комнатушки сжались вокруг нее, отрезав пути к отступлению.       У нее больше не было выбора.       На полированную поверхность стола с мягким шелестом опустился белоснежный конверт, из-за чего Кирсанова едва заметно вздрогнула. Погруженная в мысли о вынужденном деле и старом долге перед Кабановым, она не заметила, как Филатов бесшумно отлип от двери.       Теперь он возвышался массивной тенью справа от ее кресла.       Ладонь Валеры лежала на конверте, благодаря чему Маша заметила на его запястье часы «Rado» за несколько миллионов. Неожиданно изящные для таких грубых пальцев.       — С оплатой не обидим, — Филатов говорил без эмоций, будто озвучивал прогноз погоды. — Здесь аванс. После успешного суда получишь остальное.       Кирсанова не притронулась к оплате, периферийным зрением заметив, как та выпирала от пачек купюр. Наличные. Головокружительно много наличных.       — А если мы проиграем дело? — Маша с опаской подняла глаза на Валеру.       — Мы не любим слово «если», — тот даже не улыбнулся. Только пожал плечами, отчего под рубашкой перекатились мощные мускулистые плечи. — Поэтому постарайся, чтобы все прошло гладко.       Конверт лежал между ними молчаливым напоминанием: это не предложение о работе, а покупка свободы Кирсановой.       Временная отсрочка долга, какой ей придется выплатить сполна.       — Пошлите, опричники, — Белов глухо шлепнул ладонью по столешнице и поднялся на ноги. Его настроение заметно улучшилось после безмолвного согласия Кирсановой. — У Марии Сергеевны теперь много работы. Не будем ей мешать.       Волчий силуэт Белого на мгновение заслонил свет из окна, отбросив длинную тень через весь кабинет. Одернув полы пиджака, он неспешным движением направился к выходу.       Следом за ним размеренной походкой двинулся Филатов. Холмогоров телепал последним, озираясь на оцепеневшую Кирсанову мутным недобрым прищуром.       Никто не произнес на прощание ни слова, потому что договоренность была достигнута без лишних прелюдий. Вот так просто: метафорическими угрозами и напоминанием об обязательстве, которое Маша хотела похоронить вместе с прошлой жизнью в Свердловске.       Дверь захлопнулась с глухим стуком.       Кирсанова продолжала сидеть неподвижно, вслушиваясь в удаляющиеся шаги за стеной. В грозную поступь Саши, мерный ход Валеры и в шаркающую походку Космоса. Звуки слабели, пока в конце коридора не лязгнула железная дверь.       Тишина обрушилась на комнату, как лавина.       Только сейчас Маша позволила себе окончательно выдохнуть. Осторожно и прерывисто, словно боялась спугнуть эту внезапную пустоту. Грудная клетка изнывала после долгого напряжения, а руки подрагивали мелкой дрожью.       На столе белел конверт с баснословными деньгами, — авансом, как выразился Филатов — или могильной плитой на прежней карьере успешного столичного адвоката, как подумала сама Кирсанова. Рядом разъедали зрачки копии дела лучшего друга бригадиров. Несколько томов чужой трагедии, ставшей теперь и ее бедой.       Откуда их достали — а главное, какой ценой — оставалось лишь догадываться, ведь до окончания следствия доступ к материалам разрешался только в присутствии следователя.

«Пчёлкин В.П.»

      Маша смотрела на эти предметы, не решаясь притронуться. Конверт излучал невидимую радиацию грязных купюр, оплаченных чужой невинной кровью. Записка с адресом СИЗО на обложке одной из папок выжигала сетчатку напоминанием: Кирсанова снова оказалась связана с криминальным миром.       Втянута в игру, где ставками служили человеческие судьбы.       Маша потянулась к первому тому дела, но замерла на полпути. Еще секунда колебаний, как последний миг перед падением в пропасть.       Обложка открылась с тихим шелестом. Первая страница — стандартная форма с грифами и печатями, а под ней имя подозреваемого и фотография десять на пятнадцать.       «Пчёлкин Виктор Павлович, 1969 г.р.»       Кирсанова внимательно вгляделась в снимок. С него смотрел молодой мужчина; на вид те двадцать семь лет, что значились в документе. Лицо правильное, даже симпатичное в своей породистой утонченности. Русые волосы с легкой волной; видно, что те вились от природы кудрями, но были уложены гелем в деловую прическу.       Голубой взгляд цепкий и внимательный. Но в уголках глаз уже залегли гусиные лапки ни то от напряжения, какое для бандитов являлось обычным делом, ни то из-за привычки часто щуриться.       Маша перелистнула страницу, чтобы ознакомиться с характеристикой.       «Образование общее среднее. Не женат. Финансовый директор ЗАО «Курс-Инвест». К уголовной ответственности ранее не привлекался. Подписка о невыезде от 1989 года в деле об убийстве гр. Мухина С.Д. как подозреваемого в соучастии преступления. Дело прекращено за недоказанностью».       Брови Кирсановой невольно нахмурились.       Восемьдесят девятый год. Пчёлкину на тот момент едва исполнилось двадцать лет. Вчерашний школьник с подпиской о невыезде по мокрому делу — подозрительная биография для будущего финдиректора. Но для тех, кто поднимался в конце восьмидесятых, почти типичная.       Следующий лист — материалы текущего дела.       «Обвинение по статье 102 — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Жертва — гр. Семен Аркадьевич Гольдман, 1967 г.р. Застрелен 14 июля 1996 г. в собственной квартире на Кутузовском проспекте. Два выстрела из пистолета Макарова».       Протокол допроса Пчёлкина занимал несколько страниц, в которых он отрицал свою причастность к преступлению. Утверждал, что в тот вечер находился в «Метелице» на Новом Арбате. О конфликте с Гольдманом говорил уклончиво: да, были разногласия на финансовой почве, но ничего серьезного, что могло бы повлечь за собой чужую смерть.       На полях пестрела пометка красной ручкой от следователя: «Врет. Прижать сильнее».       Маша оторвалась от первого тома с тяжелым вздохом.       Октябрьское утро проникало в кабинет резким ярким засветом, из-за чего лицо на втором снимке казалось еще более мертвым, чем являлось на самом деле. Гольдман смотрел на Кирсанову молодым парнем, которому оказалось не суждено дожить до тридцати лет.       Еще одна банальная история современного криминалитета.       Кабанов удружил, так удружил.       Подсунул заведомо гиблое дело с клиентом, что врал следователю и имел темное прошлое еще с восемьдесят девятого. Финансовый директор сомнительной конторы с подозрением в соучастии убийства семилетней давности — настоящий подарок судьбы для адвоката, мечтавшего о спокойной жизни.       Кирсанова потерла переносицу, чувствуя нарастающую тяжесть в лобной доле.       Алиби в «Метле» проверить было практически невозможно. В этом злачном месте память свидетелей работала исключительно за наличные, а про аналоговые системы наблюдения можно было только мечтать. Максимум — пара охранников с дубинками и администратор, который запоминал только тех, кто оставлял особенно крупные чаевые.       Конверт на краю стола притягивал взгляд неуместной белизной.       Аванс за грязную работу. Плата за то, чтобы вытащить из Бутырки человека, который — возможно — застрелил двадцатидевятилетнего должника двумя выстрелами в упор.       В какое же дерьмо вляпалась Кирсанова.       Дверь кабинета беззвучно приоткрылась. Цветкова просунула голову в щель и осторожно осмотрелась, проверяя безопасность территории. Ее взгляд боязливо метнулся по углам, будто Катька в самом деле думала, что там ее могли поджидать утренние гости.       — Мария Сергеевна, можно?       — Заходи, — пальцы Маши непроизвольно сжались, сминая край одного из документов.       Помощница проскользнула внутрь, прижимаясь спиной к двери, пока та не закрылась. В руках она держала поднос с чашкой, который слегка дребезжал. Катя сделала несколько шагов к столу начальницы, обходя его по широкой дуге.       — Я… я вам кофе принесла, — Цветкова поставила блюдце на край рабочего места и тут же одернула себя, чтобы не задеть разложенные на поверхности бумаги. — После визита гостей вы даже чаю не выпили, поэтому принесла чего покрепче.       Кирсанова подняла голову.       Ассистентка стояла в полуметре от нее и теребила край своей юбки. Зеленые глаза бегали с лица Маши на белый конверт и обратно.       — Кать, не смотри на меня, как на покойницу, — попытка Кирсановой изобразить улыбку с треском провалилась, показав кривую усмешку. — Живая еще.       — Мария Сергеевна, а зачем они приходили? Эти… — Катя поежилась, как от холода. — Тот высокий, он так смотрел… будто сквозь меня. И этот их главный… когда он повысил голос, я думала…       Она прикусила губу и опустилась на соседний стул. Села на самый краешек, выпрямила спину, колени плотно прижала друг к другу, а ладони сложила в замок.       Каждая линия ее позы выражала тревогу.       — Новое дело принесли, — Маша помассировала виски кончиками пальцев. — Срочное, сложное и… деликатное.       — Но вы же можете отказаться? — Цветкова подалась вперед в надежде, что начальница хотя бы кивнет в знак согласия. — Есть же другие адвокаты в Москве?       Но в ответ Кирсанова покачала головой, наблюдая, как ее оленьи глазки расширились от понимания безысходности и будущей опасности.       — То есть… то есть вы обязаны? — Катя сорвалась на шепот. Она привстала со стула, но тут же опустилась обратно, схватившись за подлокотники. — Но почему?       Пальцы Цветковой нервно забарабанили по обивке сидения, после чего снова сжали ткань юбки и скомкали ее в кулаках.       Она перевела взгляд на белый конверт, потом на Машу, приоткрыла рот, чтобы произнести хотя бы слово, но по итогу лишь беззвучно шевельнула губами. Прядь ее рыжеватых волос выбилась из прически, какую Катя машинально заправила за ухо дрогнувшей рукой.       — Мария Сергеевна, это же… незаконно, — второкурсница юрфака отчаянно искала спасительную лазейку в правовом поле. Выпрямилась и подняла подбородок в попытке придать голосу уверенности. — Принуждение к оказанию услуг — статья…       Кирсанова откинулась в кресле и сложила ладони на груди.       Уголки ее губ приподнялись в подобие улыбки, но в глазах отразилось чувство, схожее с жалостью. Она разглядывала Цветкову так, как взрослые смотрят на ребенка, который с серьезным видом объясняет, что монстры под кроватью существуют.       Но Маша знала: чудовища действительно существуют. Они не прячутся в темноте спален, а заявляются в твой офис и разговаривают вежливо, почти ласково, пока объясняют, что случится с твоей жизнью, если дело их лучшего друга пойдет не по их сценарию.       Глаза девчонки горели праведным негодованием, а пальцы сжимали воображаемый томик Уголовного кодекса. Два курса в институте научили ее параграфам и статьям, латинским терминам и процессуальным нормам, но не научили главному:       В новой России законы писались чернилами на бумаге, а исполнялись невинной кровью.       — Забудь про статьи, — Маша потерла переносицу, чувствуя, как тупая боль расползлась от висков к затылку. — Эти люди существуют по другую сторону твоих учебников. И поверь мне: лучше тебе туда не заглядывать.       Пересохшие губы Катьки дрогнули, готовые выпустить новый поток возражений, но что-то во взгляде начальницы заставило ее замолчать.       Быть может, то была усталость Кирсановой, какую олицетворяли глубокие тени под ее глазами. А может, едва заметная дрожь в уголках век, выдававшая тщательно скрываемый страх.       — А вы? — Цветкова снова уронила интонацию до шепота. Она подалась вперед, словно боялась, что стены могли подслушать их разговор. — Откуда вы знаете эти… правила?       Кирсанова выдержала многозначительную паузу.       Пальцы замерли на переносице, а взгляд скользнул за плечо ассистентки. Ее карие глаза на мгновение остекленели, как если бы смотрели не на пыльные корешки юридических справочников, а куда-то внутрь, в те воспоминания, которые Маша предпочитала держать под замком.       Секунды тянулись тягучим медом. Настенные часы отщелкивали удары: один, второй, третий.       Катя даже затаила дыхание, не решаясь нарушить повисшую тишину.       Руки Маши медленно опустились на подлокотник. Ногти царапнули потрескавшуюся кожу обивки, а сама она перевела непроницаемый взор на Цветкову.       — Позвони в СИЗО Бутырки, — голос Кирсановой прозвучал удивительно буднично. Она взяла со стола записку, оставленную бригадирами, и передала ее помощнице. — Запиши меня на свидание к Пчёлкину Виктору Павловичу. На самое ближайшее время.       Катя открыла было рот, но вопрос так и застрял где-то в горле.       Начальница уже склонилась над бумагами, а кончик ее карандаша заскользил по строчкам. Линия плеч выглядела напряженной, но на лице застыла маска абсолютного умиротворения.       Цветкова поднялась со стула и еще секунду постояла, рассматривая склоненную над делом макушку Марии Сергеевны. В темных волосах, у самых висков, она увидела редкую, едва заметную, проседь. Слишком раннюю для тридцати лет, но с такой работой, какая была у Кирсановой, оно и неудивительно.       Ответа не будет. Ни сегодня, ни завтра. Возможно, никогда.       Катя развернулась и вышла в приемную, тихо прикрыв за собой дверь.