Адвокат дьявола

      Кирсанова стояла у ворот Бутырской тюрьмы и думала, что это здание было похоже на больного старика.       Тяжелого, неповоротливого и пропитанного чужими бедами. Некогда красный кирпич почернел от времени и московской копоти, покрылся потеками ржавчины от водостоков. Местами виднелась облупившаяся штукатурка, обнажая старую кладку времен Екатерины II.       Башня с часами возвышалась над Новослободской как мрачный часовой. Ее стрелки показывали половину десятого утра, но казалось, что в этом месте время текло по-другому.       Здесь его отмеряли не минутами, а сроками: тройка, пятерка, черновец.       У проходной толпились родственники с баулами.       Пожилая женщина в выцветшем платке прижимала к груди сверток с теплыми вещами. Рядом с ней курила молодая девчонка лет двадцати, размазывая потекшую тушь по щекам дрожащими ладонями.       Женщина в спортивном костюме «Adidas» — подделка с Черкизона, но издалека не отличишь — размахивала какой-то бумажкой перед носом охранника:       — Да вот же, вот справка из Склифа! Антибиотики ему нужны, у него воспаление!       — Без разрешения начальника медчасти не положено.       Чуть поодаль мужик в кожаной куртке громко материл кого-то в трубку мобильника. «Motorola MicroTAC» за двести долларов болтался в его волосатой руке, как игрушка:       — Насрать мне, че там Серега тебе напиздел! Короче, передай этому мудаку: если бабло не подготонит до вечера, пусть сам хуярит сюда. Я ему такую малину устрою — обосрется!       Новая Москва говорила на языке силы и денег; смесь блатной фени с деловым жаргоном просачивалась везде, как табачная дымка. Даже профессоры юрфака начинали вставлять в свои лекции «короче» и «типа», а студентки обсуждали «стрелки» и «разборки» так же естественно, как раньше дискутировали о театральных премьерах.       Достав из сумочки пачку «Мальборо легкие», Маша чиркнула зажигалкой, — та заработала с третьего раза — затянулась и выпустила дым в серый октябрьский воздух. Никотин всегда успокаивал ее нервы и помогал сосредоточиться перед встречами с проблемными клиентами.       Такими, каким заведомо являлся Пчёлкин.       «Екатерининский замок» — Кирсанова вспомнила занятия по истории права. Так называли Бутырку в девятнадцатом веке, когда здесь держали декабристов и народовольцев. После них эсеров, врагов народа и диссидентов.       Теперь, после победы Ельцина на выборах три месяца назад, — победы достаточно странной и мутной, с подозрительным исчезновением и появлением президента — в этой тюрьме сидели те, кто проиграл в новой русской рулетке. Бандиты, которые не договорились с ментами. Бизнесмены, что вовремя не поделились с бандитами. Менты, взявшие на лапу не у тех.       Замкнутый круг, где каждый мог оказаться по любую сторону решетки.       Окурок полетел в жестяную банку из-под сгущенки «Рогачевский молочноконсервный комбинат», которую кто-то заботливо установил на расколотом бетонном блоке возле входа. Внутри нее плавали размокшие бычки в мутной жиже, смешанной с дождевой водой.       Оглядевшись, Маше пришел на ум ее прежний уральский опыт.       В «Крытке» она быстро усвоила местную валюту: дешевые сигареты и шоколад решали половину проблем с охраной. Пачка «Примы» превращала сурового вертухая в сговорчивого служаку, готового пропустить лишнюю передачку. Две пачки — и тебе разрешали свидание в нормальной комнате, а не в общем зале за решеткой. Шоколадка доставала нужный бланк из-под полы, когда официально их «не было».       Напротив тюремных ворот как раз кстати приютился ларек «Продукты 24/7».       Синяя краска на вывеске выгорела и облупилась, превратившись в бледно-голубые лохмотья. Потому буквы кто-то вывел белилами от руки; криво и с подтеками. Цифры же дописали позже красным цветом, где семерка больше походила на единицу. Сам ларек заметно покосился набок — деревянные опоры прогнили, из-за чего вся конструкция держалась скорее на честном слове, чем на гвоздях.       Маша обогнула огромную лужу перед входом, в которой плавали окурки и обертки от конфет, и запрыгнула на скользкий поддон, служивший импровизированной ступенькой. Доски опасно прогнулись под ее весом, отчего Кирсанова поспешно перенесла вес на другую ногу.       — Есть кто живой? — Маша деликатно постучала костяшкой пальца по окошку и приставила ладонь к стеклу, вглядываясь в полумрак киоска.       — Закрыто, — донесся хриплый голос из глубины.       — У вас же написано «круглосуточно», — Кирсанова ткнула в табличку, прибитую ржавыми гвоздями к фанере.       — Где написано, там и читай, — голос отдалился. — Перерыв у меня.       Внутри разносились приглушенные звуки телевизора. Судя по мелодраматическим интонациям, шла «Санта-Барбара».       — А сейчас как? — Маша выудила из кошелька десятитысячную купюру и приложила ту к окну, барабаня по стеклу.       В проеме тут же материализовалось одутловатое лицо продавщицы. Ей было заметно за пятьдесят; волосы выкрашены хной в агрессивно-рыжий цвет, а седые корни отросли на добрых сантиметра три, если не больше.       Пухлые пальцы с обкусанными ногтями ловко цапнули деньги из руки Кирсановой, на что та сдавленно усмехнулась.       Кто бы сомневался.       — Так-с… вроде настоящая, — женщина поднесла банкноту к лампочке на перекрученном проводе. — Чего берем?       — Две пачки «Примы» и три «Сникерса», — Маша поправила на плече сумочку.       — Две пачки всего? — Женщина взметнула чересчур выщипанными бровями, разглядывая Кирсанову. — К арестанту своему направляешься?       — Я адвокат, — глаза Маши выразительно закатились, а из груди невольно вырвался тяжелый вздох.       — А-а, защитничек, — заплывшее лицо продавщицы расплылось в понимающей улыбке, обнажив пустоты от выпавших зубов. — Молодая совсем. Первый раз?       Она сунула купюру в нагрудный карман засаленного халата; когда-то голубого, теперь неопределенно-серого. Развернулась на стоптанных шлепанцах и нырнула в темноту киоска, не дождавшись ответа.       Внутри ларька царил хаос: картонные коробки громоздились до потолка. Банки консервов соседствовали с блоками «Мальборо», а бутылки с водкой ненавязчиво прижимались к детскому питанию для грудничков.       — «Приму» не бери, — крикнула та через плечо. — Дрянь полная, ее только сидельцы курят, когда выбора нет. «Яву» лучше возьми — ее охрана уважает. И «Сникерсы» оставь! У начальника КПП, Палыча, зубы гнилые. Орехи жевать не может. Купи «Марс», он помягче будет.       Женщина принялась отсчитывать батончики, облизывая палец после каждого из них. Некоторые плитки покрывал белесый налет, выступив какао-маслом от долгого хранения. На одной обертке виднелось темное пятно неизвестного происхождения.       Как аппетитно. Почти до тошноты.       — Спасибо за совет, — Кирсанова сгребла покупки в сумку, стараясь не прикасаться к липкому прилавку. — Сдачи не надо.       — Удачи с твоим подзащитным, девонька, — продавщица просияла и сгребла деньги в жестяную коробку из-под печенья «Юбилейное». — Смотри там, не влюбись, а то они умеют в душу залезть, особенно которые по мошенничеству сидят. Палычу скажи, что от Нинки привет. Он поймет.       Маша коротко кивнула и развернулась к мрачному зданию СИЗО, обмотанному сверху ржавой колючей проволокой.       КПП №2 для адвокатов и следователей располагался в отдельной пристройке, внутри какой царил коктейль из тошнотворных ароматов: смесь махорки, пота, хлорки и чего-то кислого. Возможно, так несло от помойного ведра в углу комнаты или от самих стен, что десятилетиями пропитывались человеческим отчаянием.       Напротив входа проглядывалось окошко с бронированным стеклом, мутным от царапин и отпечатков пальцев. Рядом с ним стояла деревянная скамейка, продавленная настолько, что сидеть на ней было невозможно. Спинка была исписана шариковыми ручками: «Кирюха невиновен», «13.05.95 худший день моей жизни», «Держись, братан» и номерами статей: 159, 162, 228.       У форточки уже стояли двое.       Молодой парень лет двадцати пяти в дешевом костюме с блестящими лацканами поправлял кривой галстук, чтобы скрыть на воротнике рубашки пятно от кофе. Вторым являлся сорокалетний мужчина, из чьего нагрудного кармана пиджака торчала пачка «Беломора».       Оба имели вид людей, которые зарабатывали на жизнь в государственных защитах. Усталые, циничные и давно смирившиеся с тем, что их клиенты почти всегда получали срок.       Кирсанова встала в очередь и достала документы, проверив время на наручных часах: до встречи с Пчёлкиным оставалось двадцать минут.       За стеклом маячила фигура дежурного, судя по всему, того самого Палыча. Тучный мужик был одет в форменную рубашку, небрежно расстегнутую на пузе. На столе рядом с ним стояла кружка с недопитым чаем, пачка «Явы» и раскрытый журнал регистрации.       — Следующий! — Дежурный рявкнул, не отрываясь от записей.       Маша подошла к окошку размеренным шагом.       Осанка была безупречно прямой — привычка, которую она выработала годами хождения по судам. В таких местах любой признак неуверенности воспринимался как слабость, а слабость в тюрьмах не уважали.       Особенно, если ты — женщина.       Палыч нехотя оторвался от потрепанной книги с пожелтевшими страницами. Его тяжелый взгляд оценивающе прополз по силуэту Кирсановой от туфель до прически и бесцеремонно задержался на декольте ее строгой белой блузки под приталенным пиджаком. В мутных глазах тут же заплескалось нечто сальное, почти отвратительное.       — О, новенькая в нашем заведении, — Палыч растянул рот в ухмылке, проведя языком по потрескавшимся губам. — Предъявляй корочки, дорогуша.       Маша выложила на металлический поднос адвокатское удостоверение и ордер для встречи с Пчёлкиным. Каждый жест был отточен, без суеты. Она удерживала прямой зрительный контакт с дежурным, демонстрируя абсолютное спокойствие.       Никакого смущения или робости. Только деловая собранность грамотного специалиста.       Палыч взял документы пухлыми пальцами, поднес их ближе к лицу и сделал вид, будто внимательно изучал каждую букву.       — Кирсанова Мария Сергеевна, — он специально растягивал слова, смакуя каждый слог. — Молодая совсем. Сколько тебе? Двадцать пять? Двадцать шесть? После института сразу к уголовникам побежала?       — Тридцать, — ответила Кирсанова бесстрастным тоном. — За плечами пятилетний опыт ведения уголовных дел. Этого более чем достаточно для квалифицированной защиты.       Дежурный хмыкнул, перевернул ордер и постучал по нему грязным ногтем.       — К Пчёлкину, значит, пришла… Знаю я этого жулика. Небось горы золотые пообещал за защиту? Они все так делают, а вы уши развесили и ведетесь. Думаете: вот сейчас блеснете юридическими познаниями, и судья вас послушает? — Палыч расхохотался, обнажив гнилые зубы, отчего из его рта шибануло перегаром и тухлятиной. — Наивные. Судья Краснов, который ваше дело ведет, баб-адвокатов терпеть не может. Считает, что не женское это дело — уголовников защищать.       Маша слегка склонила голову набок, создавая видимость заинтересованности вопреки той злости, что скручивала ее внутренние органы.       Краснова она прекрасно изучила. Тот был престарелым женоненавистником с замашками советского чиновника. Однако даже такие динозавры, как он, прогибались под грамотно выстроенной линией защиты.       Главное: не выдавать, насколько Кирсанову царапнули эти грязные инсинуации.       — Благодарю за ценное предупреждение, — ее интонация оставалась нейтральной. — Обязательно приму к сведению при разработке стратегии.       — А традиции наши знаешь? — Палыч отбросил бумаги в сторону и скрестил ладони на выпирающем животе. — Проход через КПП — услуга платная. Неофициально, конечно.       Маша достала из сумочки две пачки «Явы» и батончик «Марс». Протянула те через лоток с таким достоинством, словно она платила не взятку, а пошлину за проход через чистилище.       За вход в саму преисподнюю.       — Нинка просила поклон передать, — тонкие пальцы Кирсановой сдвинули плату ближе к окошку, как шахматную фигурку на доске.       Зрачки дежурного хищно сверкнули, а толстые лапы с обгрызанными заусенцами сгребли передачку.       — Нинка-спекулянтка? — Палыч разорвал обертку шоколадки и сразу отхватил ее добрую половину одним укусом. Пережевывал, не смыкая челюстей, причмокивал. — Башковитая тетка, смекает в здешних раскладах. В отличие от… дипломированных.       Кирсанова оставила колкость без ответа. Выпрямилась, демонстративно глянув на часы, и многозначительно посмотрела на дежурного.       Время уже поджимало.       — Короче, топай, — дежурный швырнул ее удостоверение в желоб. — Седьмая комната, по галерее прямо, потом сверни вправо. И это… юбку в следующий раз подлиннее надень. А то наши зэки как увидят женские ноги — звереют. Им бабу раз в полгода показывают на свиданках, а тут вы расхаживаете… мало ли что им в бошки взбредет.       — Я одета в соответствии с профессиональными стандартами, — чувствуя внутри волну отвращения, Маша забрала документы. — Если у администрации СИЗО есть проблемы с контролем заключенных, это вопрос к начальству учреждения, а не к адвокатам.       — Ого, зубастая попалась! — Палыч издал протяжный свист. — Посмотрим, как ты запоешь через пару месяцев хождения по нашим казематам.       Молоденький вертухай у входа откровенно пялился на ноги Кирсановой. От лодыжек в черных лодочках до края юбки-карандаш. Взгляд был липким и похотливым.       — Верно говорю, Колян? — Палыч уловил направление его внимания и подмигнул. — Отвлекает от рабочего процесса такая фигуристая красота? То-то же.       Медленно повернувшись корпусом к юнцу, Кирсанова зафиксировала на нем тяжелый взгляд исподлобья. Такой, каким обычно она прижимала к стенке лжесвидетелей в зале суда.       Парень тут же вспыхнул багрянцем от воротничка до корней волос, судорожно отвернулся и уставился в облупленную краску на оконной раме, где виднелись следы плесени.       — И последнее, куколка, — дежурный нашарил под столешницей кнопку и надавил на нее мясистым пальцем. Взвыл противный зуммер, похожий на сигнал воздушной тревоги, а следом лязгнул электромагнитный замок массивной стальной двери. — Пчёлкин твой — прохиндей каких поискать. Специалист по запудриванию мозгов дамочкам. Поди уже напел про свою кристальную честность и происки конкурентов? Все они эту песню поют. А копнешь глубже: две отсидки за спиной и наколки воровские под сорочкой. Так что не расслабляйся.       — Я не имею привычки верить клиентам на слово, — Маша деловито расправила складку на белоснежной блузке. — Только фактам и доказательствам. Всего доброго.       Подойдя к двери, она навалилась плечом на массивную створку. Та неохотно поддалась, заскрежетав проржавевшими петлями.       Чертов Пчёлкин.       Из-за него Кирсановой приходилось выслушивать похабные намеки от каждого второго вертухая. Словно она не адвокат с красным дипломом УПИ, а девица по вызову, которая пришла развлекать заключенных. А ведь она его даже не видела!       Навстречу шел конвоир с овчаркой на коротком поводке. При виде Маши пес оскалился и натянул поводок в потребности обнюхать каждый миллиметр ее кожи.       — Свиданка к кому, красавица? — Мужчина окинул Кирсанову масляным взглядом от груди до бедер.       — К Пчёлкину, — она не стала доставать пропуск, который и без того трижды проверили на входе. — Следственный кабинет номер семь.       — А-а, к Пчёле, — ухмыльнулся тот, почесав небритую скулу. — Во повезло мужику с адвокатшей; такую защитницу отхватил… Небось специально братков своих попросил покрасивше найти, чтоб глаз было на чем остановить в этой дыре.       Маша прошла мимо, не удостоив ответом.       Она прибавила шаг, свернув направо, как объяснял Палыч. Следственные кабинеты тянулись унылой чередой. Где-то за стенами раздавался лязг засовов, окрики охраны и приглушенная ругань.       Кирсанова остановилась у двери с цифрой «7». Поправила юбку, что от быстрой ходьбы задралась выше колен, и проверила, все ли пуговицы пиджака застегнуты.       У входа показался еще один охранник. Молодой, лет двадцати, с прыщавым лицом и жидкими усиками, которые он явно отращивал, чтобы выглядеть старше. Форменная одежда висела на его тощей фигуре мешковато и курьезно.       — О, к Пчёле пришли? — Парень оживился, поправив ремень с табельным оружием. — Он вас заждался уже; полчаса как привели.       Казалось, что все в этой тюрьме знали Пчёлкина, кроме самой Маши.       — Откройте кабинет, пожалуйста, — она протянула пропуск, выдержав допустимую дистанцию.       — Сейчас, сейчас, — охранник загремел связкой ключей, подбирая нужный. — Только вы это… осторожнее с Пчёлкиным. Он языком молоть мастер. Наплетет еще с три короба про свою невиновность.       Карие глаза Кирсановой невольно закатились, не скрывая раздражения.       Уже третий человек за последние полчаса предупреждал ее о том, какой Пчёлкин врун и манипулятор. Можно было подумать, будто она не способна отличить ложь от правды.       Замок щелкнул, после чего паренек толкнул дверь и отступил в сторону.       — Пятнадцать минут на беседу, потом постучу, — он замялся, почесав прыщавую щеку.       — Я в курсе правил, — сухо ответила Маша.       Переступив порог помещения, Кирсанова осмотрелась.       Первое, что бросилось ей в глаза — накуренная духота. Воздух ощущался настолько плотным от табачного дыма, что хотелось открыть нараспашку окно. Но единственное окошко под потолком было наглухо заделано решеткой и, судя по грязным стеклам, не открывалось годами.       За столом, спиной к двери, сидел Пчёлкин.       Услышав шаги, он неторопливо поднялся. Плавно и без суеты, словно принимал гостей в собственном офисе, а не в следственном изоляторе.       Внешний вид Виктора разительно отличался от фотографий в деле. Вместо делового костюма на нем была серая спортивная кофта и такие же штаны — стандартная одежда для подследственных. При поступлении в СИЗО у всех изымали личные вещи, чтобы не было возможности навредить себе или другим. Взамен выдавали казенное: костюм из грубой синтетики, резиновые тапки, алюминиевую кружку и ложку.       Русые волосы вились естественными густыми кудрями, ведь в изоляторе не находилось парикмахерских принадлежностей. Максимум — кусок хозяйственного мыла и тупая бритва под присмотром охраны.       На запястьях Маша заметила следы от наручников.       Но несмотря на тюремную обстановку, Пчёлкин держался с удивительным достоинством. Он стоял прямо, расправив плечи, ладони свободно покоились в карманах штанов. Никакой зажатости или суетливости, какие обычно выдавали в тюрьме новички.       — Белый, конечно, говорил, что нашел мне хорошего адвоката, — лицо Пчёлы озарилось хитрой, почти ребяческой ухмылкой. — Но забыл предупредить, что адвокат будет таким впечатляющим.       Его взгляд скользнул по Кирсановой.       Не липко-похотливо, как глазели вертухаи, а скорее оценивающе-одобрительно. Как знаток искусства мог разглядывать картину: с интересом и уважением к мастерству.       — Не поймите неправильно, — Витя поднял руки в примирительном жесте. — Просто тут редко видишь что-то красивое. Серые стены, серые робы и такие же рожи. А вы прямо как луч света в темном царстве. Островский бы оценил такую метафору.       Он говорил легко и с юмором, явно проверяя границы, насколько далеко сможет зайти в своем балагурстве.       В голосе не слышилось навязчивости или пошлости. Скорее, попытка разрядить обстановку и показать, что Пчёлкин не сломлен и оставался человеком, способным шутить и ценить красоту даже за решеткой.       — А вы знаток русской классики, как я посмотрю, — уголки губ Маши приподнялись в снисхождении. Она плавно опустилась на железный стул и достала папку с делом. — Как вас содержат?       — Прямо как в октябре девяносто третьего, — беззлобно хмыкнул Виктор. — Только подольше на пару месяцев.       — Вы уже были в Бутырке? — Кирсанова, нахмурившись, оторвалась от бумаг. — Этого нет в вашей характеристике.       — Было дело, — Пчёлкин откинулся на спинку сидения и провел ладонью по кудрявым волосам, пригладив их. — Мы тогда хотели с пацанами помочь бежавшим, а они приволокли за собой ОМОН. Ну, нас и повязали. Продержали ночь, потом отпустили.       Маша внимательно изучала его мимику.       За годы работы она научилась читать людей. Каждый микрожест и непроизвольное движение глаз выдавало ложь лучше любого детектора. Но Пчёла говорил размеренно, без характерных пауз перед ответом. Взгляд оставался прямым и не бегал по сторонам.       История сходилась.       В октябре девяносто третьего действительно хватали всех подряд. Сотни людей прошли через Бутырку за те дни. Проверить каждого в архивах было практически невозможно, да и документировали далеко не всех. Возможно, Пчёлкин вместе с бригадирами оказались одними из них.       Тонкая прядь каштановых волос выбилась из прически и упала на лицо, отчего Кирсанова нащупала среди разложенных документов карандаш и запрокинула голову назад. Правой рукой она собрала волосы на затылке, а второй закрутила их в жгут привычно и быстро, как делали женщины, которые повторяли это движение тысячи раз, не глядя в зеркало.       Карандаш прошел сквозь волосы одним точным движением и закрепил небрежный пучок.       Положив щеку на ладонь, Витя расплылся в улыбке, засматриваясь на шею собственного адвоката. Тонкую и длинную, с мягким изгибом от подбородка к ключицам. Под левым ухом он заметил миниатюрную родинку в виде кляксы.       Прелесть какая.       — Что? — Маша спросила сухо, но Пчёла увидел, как чуть дрогнул уголок ее рта. Не улыбка, но тень понимания, что ее разглядывали.       — Ничего, — Витя удобнее подпер скулу кулаком. — Просто интересно наблюдать, как вы думаете. Видно, что шестеренки крутятся.       Кирсанова проигнорировала его слова, вернувшись к документам, а пучок остался на своем месте. Слегка кривоватый, с торчавшим кончиком карандаша, но делавшим ее моложе и как-то человечнее, что ли, в казенных стенах.       За три месяца в СИЗО Пчёлкин успел забыть, как выглядели простые женские жесты. Без расчета и умысла. Просто потому что волосы мешали работать.       — Теперь давайте перейдем к делу, — Маша неторопливо отыскала нужный абзац в показаниях. — Гольдман. Откуда вы его знали?       Пчёла нехотя выпрямился, но прежней расслабленности не растерял. Та лишь перетекла из позы в выражение лица.       — Сему? — Витя выбил пальцами короткую дробь по металлической столешнице. — Познакомились в девяносто втором; общие знакомые свели.       — Какие знакомые? — Кирсанова свела брови к переносице в ожидании ответа.       — Деловые, — пожал плечами Пчёлкин с показной небрежностью. — Тогда все со всеми знакомились. Время такое было.       Коротко кивнув, Маша сделала пометку на полях и перелистнула страницу.       — И он остался вам должен триста тысяч долларов, — она подняла внимательный взгляд, фиксируя чужую реакцию цепкой хваткой зрачков. — Серьезная сумма.       Улыбка наконец сползла с физиономии Пчёлы.       Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди в классической защитной позе, какую Кирсанова видела уже сотни раз.       — Серьезная, — согласился Виктор после короткой паузы. — Но не настолько, чтобы из-за нее убивать. Мертвый Сема мне ничего вернуть не сможет.       — А живой возвращал? — Маша подалась чуть вперед.       — Живой хотя бы мог, — усмехнулся Пчёлкин, но глаза его остались холодными.       Кирсанова замолчала, давая тишине заполнить пространство между ними. Старый прием, но работающий: люди не любили молчание и всегда торопились его заполнить. Иногда говорили лишнее.       Но Пчёла не торопился. Откинул голову, разглядывая потолок с таким видом, как если бы ему было некуда спешить, после чего вернул взгляд на Машу и сощурился, прикидывая что-то про себя.       Двадцать семь лет, а глаза как у успевшего пожить за троих. Резкие скулы, густые вразлет брови, на губах тень насмешки. Даже тусклый свет допросной комнаты не мог скрыть того факта, что природа над этим лицом как следует постаралась.       Красивый — машинально отметила Кирсанова. И прекрасно об этом осведомленный.       Но Маша знала, что дьявол скрывался в мелочах. В том, как Пчёлкин держался во время их разговора и в том, как легко и непринужденно он улыбался, словно не на нем висело обвинение в убийстве собственного должника.       — Мария Сергеевна, — его мягкий тембр вырвал Кирсанову из размышлений. — Вы так смотрите, будто читаете меня как открытую книгу. Нашли что-нибудь интересное?       — Пока только оглавление, но я терпеливый читатель, — ответила она ровно. — Где вы были в ночь с тринадцатого на четырнадцатое июля? В ночь, когда убили Гольдмана.       — В «Метле», — Витя потянулся и хрустнул шеей сначала влево, потом вправо. Движение получилось неторопливое, почти ленивое. — Кос и Фил были со мной.       — То есть только ваши друзья? — Маша с недоверием приподняла бровь. — Филатов и Холмогоров?       — Охранники у входа меня видели, еще несколько официанток, — начал перечислять Пчёла. — Я частый гость в клубе, поэтому спросите, кого хотите — они подтвердят.       — Спрошу, не переживайте, — Кирсанова зашуршала страницами.       Нашла нужный лист, пробежавшись по нему, и кожей ощутила на себе чужой взгляд. Тяжелый, цепкий и внимательный.       Пчёлкин не смотрел на документы и не пытался разобрать перевернутые строчки. Он изучал ее. Следил за тем, как Маша хмурилась, как подрагивали ее ресницы, а пальцы скользили по бумаге. Примеривался, как хищник перед прыжком на добычу.       Маша приложила усилие не поднимать глаз. Продолжила читать, — или делать вид, что читает — пока буквы не перестали перед ней расплываться.       — Узнаете? — Кирсанова выудила из папки фотографию и положила ее на стол глянцевой стороной вверх.       На снимке был изображен пистолет Макарова. Черная рукоять, тусклый отблеск металла и глубокая царапина на затворе, как если бы кто-то несколько раз уронил огнестрел на бетон. Рядом — линейка для масштаба и бирка с номером вещественного доказательства, подписанная торопливым почерком криминалиста.       Виктор скользнул зрачками по снимку. Его лицо оставалось неподвижным, только едва заметно дрогнула жилка на виске.       — Мой, — произнес он, констатируя сей факт, а после достал из смятой пачки «Кэмел» сигарету и закурил. Без тени замешательства и попытки отпереться.       Маша ожидала всего что угодно: отрицания, возмущения или спутанных объяснений, на худой конец. Но никак не умиротворенного признания под ленивые затяжки. Будто они обсуждали погоду, а не улику по делу об убийстве.       Чертов Пчёлкин.       — Его нашли в «Метелице», — сказала она наконец. — В подсобке за барной стойкой, завернутый в тряпку. В ту самую ночь, когда убили Гольдмана.       — Я понял, — пожав плечами, Пчёла стряхнул пепел в жестяную пепельницу. Сделал еще одну затяжку, выпустил дым и проследил, как сизые кольца расплывались под тусклой лампой.       — И ваши отпечатки были на рукояти, — намекнула как бы невзначай Кирсанова.       — Разумеется, Мария Сергеевна, — Пчёлкин мягко хохотнул, как будто объяснял ей элементарные вещи. — Это же мой ствол. Было бы странно, если бы отпечатки на нем были не мои.       Маша побарабанила пальцами по краю фотографии. Ногти выстукивали нервный ритм — единственное, что выдавало в ней напряжение.       — Виктор Павлович, — она понизила голос. — Я — ваш адвокат, и моя работа состоит в том, чтобы вытащить вас отсюда. Но для этого мне нужно понимать, с чем я имею дело. Объясните мне, как ваше оружие оказалось в клубной подсобке в ночь убийства?       Витя запрокинул голову, уставившись в потолок. Лампа дневного света гудела над ними, отбрасывая на мужское лицо мертвенно-белые блики. Он молчал долго — десять секунд, двадцать, — и Кирсанова видела, как он рылся в памяти, перебирая обрывки той ночи.       И, судя по всему, бурной ночи.       — Мы приехали в «Метлу» около одиннадцати ночи, — заговорил Пчёла. — Ствол был при мне, в кобуре под пиджаком. Я всегда его ношу — привычка. Бизнес у нас такой, что без железа чувствуешь себя голым.       Маша понимающе кивнула, как если бы действительно понимала необходимость спать с огнестрелом под подушкой на протяжении всей жизни.       — Сели с Косом и Филом в дальней кабинке, Саня тогда с женой и ребенком дома остался. Заказали коньяк, девчонки там и все такое, — Пчёлкин криво ухмыльнулся. — Отмечали сделку или удачную неделю, хер знает.       — Гольдмана убили между двумя и тремя часами ночи, — Кирсанова щелкнула ручкой и перелистнула страницу блокнота, в котором вела записи. — Баллистическая экспертиза подтвердила, что выстрелы были произведены из вашего пистолета.       Виктор затушил окурок. Медленно и с нажимом вдавливал его в дно пепельницы, пока бумага на кончике фильтра не расползлась бурыми лохмотьями.       Поднял глаза. Маша ждала увидеть в них растерянность или хотя бы тень беспокойства, но ничего не нашла. Только глубокую усталость, что въелась в мужские морщины у переносицы.       — Я в ту ночь нажрался так, что ноги не держали, — голос Пчёлы зазвучал хрипло после выкуренного табака. — Кос с Филом меня еле до машины доволокли. Тащили через весь зал: мимо барной стойки, танцпола и охраны на выходе. Можете проверить.       Кирсанова слушала, склонив голову чуть набок.       Кончик ее ручки замер над тетрадью, не касаясь бумаги. Она изучала мимику Вити: отмечала, как двигались его желваки под трехдневной щетиной, как подрагивали веки на особенно длинных паузах. Как пальцы выбивали по столу едва слышный нервный ритм.       Профессиональная деформация, намертво вбитая годами практики.       Люди врали глазами, но выдавали себя в мелочах. Учащенным дыханием, бегающим взглядом, руками, искавшими опору. Но Пчёлкин не демонстрировал ничего из этого набора. Либо говорил правду, либо лгал с таким мастерством, перед которым адвокатский опыт Маши оказывался бессилен.       — Домой меня привезли около половины пятого, может, ближе к пяти — точнее не скажу, был в сопли, — Виктор снова потянулся к измятой пачке сигарет и прикурил. — Пацаны затащили в квартиру, а дальше провал до утра. Очнулся от звонка следователя.       — А оружие? — Кирсанова задала вопрос мягко, почти участливо.       Тон, отрепетированный за сотни допросов и клиентских встреч.       Не давить, не подгонять и не спугнуть. Дать человеку пространство, позволить его словам литься свободно, а самой слушать, сопоставлять факты и искать трещины в фундаменте чужой истории.       — Спиздили, — глубоко затянувшись, Пчёлкин выпустил дым тонкой струйкой, какой поплыл к потолку и растворился в желтоватом освещении кабинета. — Пиджак снял еще в начале вечера, кобуру не отстегивал. Все были накиданные, никто ни за чем не следил.       Маша перестала писать.       Отложила ручку на раскрытый блокнот и медленно подняла взгляд на Витю. Смотрела в упор, не мигая; пыталась пробиться сквозь стену напускной невозмутимости, чтобы нащупать хоть что-то под ней. Страх, вину или хотя бы зародыш сомнения в собственной невиновности. Но находила только свинцовую тяжесть. Бесконечную, придавливающую к земле.       Перед ней сидел человек, уставший насмерть. Уставший до самых костей, до последней клетки и того предела, где страх уже не имел никакого значения.       От былого балагурства не осталось и следа. Все облетело и осыпалось, обнажив голую правду: измотанного молодого мужчину, который больше не играл в игры и не прятался за чужими ролями.       — Меня подставили, Мария Сергеевна, — Пчёла подался вперед, из-за чего расстояние между ними сократилось.       Тридцать сантиметров казенной столешницы, запах сигарет и дешевого тюремного мыла.       Маша не отстранилась вопреки лишнему удару сердца, что так не вовремя проскользнул между ребер. Выдержала чужой взгляд и сохранила выражение стойкости.       — Красиво подставили, — продолжил Пчёлкин. — Кто-то знал, что я приеду в «Метлу» именно в ту ночь. Знал, что я напьюсь, — хотя я всегда нажираюсь, если есть повод, — поэтому это не секрет. И этот кто-то забрал мой ствол, завалил Гольдмана и подкинул пушку в подсобку. Все для того, чтобы я поехал на нары вместо настоящего убийцы, потому что знал, что между мной и Семой были терки.       Маша молчала.       Вертела ручку между пальцев, а глазами скользила по рукам Виктора. За этими ладонями числилось многое, Кирсанова об этом прекрасно знала и не питала иллюзий. Ведь люди не становились королями теневого бизнеса, раздавая конфеты детям.       Но убийство Гольдмана?       Интуиция — штука зыбкая и ненадежная. В суде ее не пришьешь к делу и не предъявишь перед присяжными.       И все же что-то царапало изнутри, не давая покоя. Крошечный камень в механизме, гребаная песчинка под веком.       — Вопрос только: кто и зачем, — сигарета тлела между пальцами Пчёлкина, из-за чего столбик пепла рос, подрагивал и грозил обрушиться.       Маша смотрела на этот пепел, на сизую струйку дыма и думала о том, что вопросов у нее становилось больше, чем ответов. А этот человек напротив то ли жертва чудовищной ловушки, то ли дьявол такого калибра, какого она еще не встречала за всю свою карьеру.       Дверь следственного кабинета распахнулась без предупреждения.       Металлический лязг мерзко прокатился по комнате, из-за чего Кирсанова вздрогнула от неожиданности. Прыщавый охранник — тот же, что встретил Машу у входа — заполнил пространство щуплым тельцем.       — Время, — бросил он коротко. — Пятнадцать минут истекли.       Докурив сигарету одной затяжкой, Витя аккуратно потушил ее. Пепел все-таки осыпался серым снегом по железной столешнице.       — Дайте еще пять минут, — Маша зашипела профессионально-холодной интонацией, какая обычно работала с мелкими служаками. — Мне нужно проинструктировать клиента о следующих шагах.       — Регламент есть регламент, — юнец виновато пожал плечами. — Пятнадцать минут — все, что положено на первую встречу.       Поднявшись на ноги, Кирсанова медленно закрыла блокнот.       Движение вышло плавным, почти грациозным. Годы практики научили ее контролировать каждый жест в присутствии посторонних.       Когда как внутри клокотало колючее раздражение. Безусловно, Маша знала этот регламент, ведь и сама неукоснительно следовала ему. Первая встреча ознакомительная; пятнадцать минут и ни секундой больше. Обычно этого хватало: выслушать версию подзащитного, озвучить стратегию защиты и попрощаться.       Но с Пчёлкиным все пошло наперекосяк с самого начала.       Маша аккуратно сложила документы, выровняв края с педантичностью хирурга. Пальцы оставались спокойными, без лишней суеты. Охранник не должен был видеть, как ее выводил из себя их прерванный разговор. Как раздражала невозможность докопаться до сути здесь и сейчас, пока нить еще не оборвалась.       Пока Витя готов был говорить.       — Конечно, — произнесла Кирсанова с легкой улыбкой, какая всегда предназначалась для судей и прокуроров. — Я уже ухожу.       Паренек заметно расслабился, опустив плечи. Наверняка ожидал скандала, какие адвокаты устраивали с завидной регулярностью в виду своих склочных характеров.       Замки женской сумочки защелкнулись, разлетевшись эхом по тишине комнаты.       Дело Пчёлкина зацепило Кирсанову.       Не так, как цепляли обычные процессы, в которых картина прояснялась с первых минут: виновен или нет, врет или говорит правду. Здесь границы размывались, и это выбивало из колеи. Маша привыкла к честности и структуре, к доказательствам, какие всегда выстраивались в стройную цепь, а Витя принес с собой путаницу.       Противоречивую, многослойную и не поддающуюся быстрой расшифровке.       — Виктор Павлович, — задержавшись у двери, Кирсанова напоследок взглянула на Пчёлу. — Запомните: никаких разговоров до нашей следующей встречи. С кем бы то ни было.       Пчёлкин поднялся следом.       Второй вертухай уже щелкнул браслетами наручников на его запястьях, из-за чего металл глухо звякнул о столешницу.       — Я не дурак, Мария Сергеевна, — Виктор приподнял сцепленные ладони и подмигнул ей правым глазом. Быстрым, почти мальчишеским жестом, совершенно неуместным в стенах Бутырки.       — Не сомневаюсь, — Маша отвернулась, пряча предательский изгиб рта за воротником пиджака. Пальцами скользнула по ткани, разглаживая несуществующую складку.       Она толкнула тяжелую створку плечом, отчего петли протяжно скрипнули звуком, какой в СИЗО слышался сотни раз на дню.       Коридор встретил Кирсанову запахом казенной краски и хлорки, но не успела она сделать шаг к выходу, как мягкий баритон Пчёлкина окликнул ее в спину:       — Мария Сергеевна, — он стоял в противоположном дверном проеме. Охранник держал его за локоть, но Витя умудрялся выглядеть непринужденно, будто задержался поболтать после деловой встречи. — Как думаете, у нас есть шансы?       — Честно? — Маша остановилась, обернувшись, и встретилась с ним взглядом. — Подписка о невыезде по делу восемьдесят девятого, эпизоды с рейдерством, улики и отсутствие нормального алиби в действующем деле… Я видела дела и похуже, но вряд ли стоит питать иллюзии.       — Жестко, — Пчёла неопределенно хмыкнул. — Другие адвокаты обычно начинают с обнадеживающих речей.       — Я предпочитаю честность, — поджав губы, Кирсанова слегка развела руками.       Тишина между ними загустилась.       Витя изучал ее лицо с такой внимательностью, что Маша почувствовала, как кожа на ее скулах невольно потеплела. Она переступила с ноги на ногу едва заметным движением, выдававшим нарастающее напряжение.       Быть может, то исходило от охранника, который нетерпеливо тянул Пчёлкина к камере заключения, или от тесного кабинета, внутри которого стало неожиданно душно.       — В любом случае спасибо, что согласились помочь, — Витя тихо звякнул наручниками. — Понимаю, что для вас это не самое приятное дело.       — Я сделала это не по собственной воле, поэтому благодарите своих друзей, которым небезразлична ваша судьба, — Кирсанова приподняла подбородок. — Всего доброго, Виктор Павлович.       — Надеюсь, что до скорой встречи, Мария Сергеевна, — Пчёла склонился в учтивом поклоне, насколько позволяли браслеты на массивных цепях.       На мгновение губы Маши дрогнули в подобие улыбки. Сдержанной и почти неуловимой, больше походившей на вежливую гримасу. Но что-то в этом мимолетном жесте заставило Виктора задумчиво сощуриться.       Возможно, дело крылось в том, как смягчились ее черты лица, или легком наклоне головы, придавшем строгому образу адвоката неожиданную теплоту.       Кирсанова развернулась плавным отточенным движением. Темная юбка качнулась вокруг колен, а каблуки отчеканили первые шаги к выходу. Она шла размеренно, держа спину прямо, но в повороте плеч угадывалось скрытое желание ускорить шаг.       Переступила через порог.       Дверь закрылась со звонким щелчком, отрезав Машу от тесного пространства кабинета, а вместе с ним и от пристального прищура Пчёлкина.       От странного ощущения незавершенности, повисшего между ними.