Адвокат дьявола

      Кирсанова сидела в кабинете заместителя начальника по режиму Бутырского СИЗО подполковника Грачева и ждала, пока тот закончит читать ее ходатайство.       Кабинет был типовым для середины девяностых: тяжелая мебель из темного дерева, потертый ковер с геометрическим узором и запах застоявшегося табачного дыма, какой въедался в обивку кресел. На стене криво висел портрет Ельцина, а рядом выцветший календарь с девушкой в купальнике из автомастерской на Дмитровке.       На подоконнике стояли три пластиковых стаканчика с недопитым чаем, в одном из которых плавал одинокий окурок сигареты. Сквозь пыльное стекло окна виднелись кирпичные стены внутреннего двора, колючая проволока и серое небо.       Грачев читал медленно, водя пальцем по написанным от руки строчкам. На вид ему было не меньше пятидесяти; лицо отечное с сеточкой лопнувших на щеках сосудов. Погоны на плечах сидели туго, а китель тесно стягивался на выпирающем животе.       И, судя по выражению физиономии замначальника, тот явно не ожидал, что в вечер пятницы к нему заявится молодой адвокат с правами наперевес.       Сидя напротив него, Маша от скуки сбрасывала невидимые пылинки с выглаженных по стрелкам брюк.       После первого свидания с Пчёлкиным, когда вертухаи провожали ее двусмысленными взглядами, а конвойный бросил вслед что-то про «ножки», Кирсанова поняла: в тюрьму следовало одеваться так, чтобы не давать повода для сальных шуточек и намеков.       Иначе здесь все воспринималось как слабость, неуверенность и страх.       А Маша не собиралась показывать ни того, ни другого, ни тем более третьего.       — Адвокат Кирсанова, — наконец произнес Грачев, отложив ее бумагу на стол, какой и без того был завален бланками. — Вы понимаете, что здесь не гостиница? Комнаты для свиданий расписаны на неделю вперед. У нас народу, как селедок в бочке.       — Понимаю, — сдержанно кивнула Маша. — Но я сделала запрос еще в понедельник. Три дня его игнорировали. Я приходила во вторник, на что мне сказали, что вы заняты. В среду, что запрос потерялся. Сегодня пятница, и я не уйду отсюда без ответа.       — Бумаги не терялись, просто очередь большая, — Грачев поморщился, как от зубной боли, и потянулся к пачке «Явы». — Адвокатов много, а я один.       — Пятьдесят третья статья УПК гарантирует мне право на встречу с подзащитным без необоснованных задержек, — Кирсанова не повысила голос, но в ее интонации появилась различимая сталь. — Три дня — необоснованная задержка.       Подполковник хмыкнул, откинулся на спинку кресла и принялся рассматривать Машу. Неторопливо и оценивающе, как будто прикидывал, сколько еще она сможет протянуть в их словесной игре. Прикурил, глубоко затянувшись, и выдохнул дым в сторону.       Пепельница на его столе переполнилась окурками, из-за чего некоторые из них вываливались на документы.       Грачев снова вернулся вниманием к ходатайству, бегло пробежался по нему зрачками, а после задержался на одном из абзацев.       — Вы еще и улучшения условий требуете для свидания, — в его взгляде промелькнуло что-то между насмешкой и раздражением. — Лучшую комнату просите.       — В прошлый раз мне предоставили помещение два на два метра, — холодно ответила Кирсанова. — С замурованным окном и температурой под тридцать градусов. Это нарушение.       — Ну, адвокат, вы ж знаете, как у нас все устроено, — Грачев недобро усмехнулся. — Бутырка переполнена, ремонта не было с восьмидесятых, кондиционеров нет и не будет. Что есть, то и даем. Не нравится — пишите письмо в Кремль.       — Что есть, я видела, — Маша выдержала паузу, давая тому возможность договорить. — Видела комнату номер пять на втором этаже: окно, стол, три стула, вентилятор. Она пустует уже два дня.       Подполковник ощерился, как если бы его поймали на чем-то неприятном.       Кирсанова попала в точку.       Перед визитом к замначальнику она специально прошлась по коридорам изолятора и запомнила, какие двери были открыты, где тихо, а откуда доносились голоса. Маша знала, что в этой игре выигрывает тот, кто лучше подготовлен, и потому потратила двадцать минут, чтобы изучить расположение комнат для свиданий, пока дежурный отлучался за пропуском.       — Умная, значит, — затушив сигарету, Грачев откашлялся. — А если я скажу, что эта комната зарезервирована? Что там будет свидание у другого адвоката?       — Тогда покажите мне журнал записи, — Кирсанова не шелохнулась. — По закону я имею право ознакомиться с графиком, если считаю, что мои права нарушаются.       Заместитель молчал, разглядывая ее исподлобья.       За окном послышались шаги конвоя, грубые команды и звон ключей. Где-то вдалеке хлопнула железная дверь, эхом прокатившись по бетонным стенам изолятора.       Подполковник потянулся к телефону, — старому дисковому аппарату, который стоял на краю его стола рядом с графином воды — но передумал и опустил руку.       — Вы понимаете, что Пчёлкин — не простой подследственный? — Грачев вздохнул, а в его тоне больше не слышалась насмешка или раздражение. Только усталость и что-то похожее на предостережение. — Его дело курирует прокуратура области. Там, наверху, люди нервничают, а когда они нервничают, мне приходится объяснять, почему адвокаты шастают по моему СИЗО и высматривают пустые комнаты.       — Именно потому, что дело курируется прокуратурой области, я обязана соблюдать все процессуальные формальности, — Кирсанова сложила руки на коленях и посмотрела на замначальника так, словно он сказал нечто совершенно очевидное. — Любое нарушение моих прав, как защитника, может стать основанием для обжалования следственных действий. И тогда нервничать будут не только наверху, но и здесь. Вопросы зададут не мне, а вам: почему адвокату три дня не давали встретиться с подзащитным и почему отказали в отдельной комнате, когда она была свободна.       Адреналин клокотал где-то в горле частными и глухими ударами, отдающими в запястья.       Собственная бравада, какую Маша произнесла без запинки, теперь казалась безумием. Слишком дерзким и рискованным против человека, который одним звонком мог перекрыть ей доступ к Пчёлкину на недели вперед.       А следом за ним перекроют воздух — буквально — бригадиры, ждущие освобождения лучшего друга, как второе пришествие.       Кирсанова ощущала, как под ее строгим костюмом вспотела спина. Как блузка прилипла к коже между лопаток, но она заставила себя не шевелиться. Не выдавать и малейшего признака волнения. Пальцы, сложенные на коленях, слегка онемели от напряжения — Маша сжимала их так крепко, что ногти впивались в кожу, оставляя белые полумесяцы на ладонях.       На мгновение закрыв глаза, Грачев потер переносицу. Он явно прикидывал, что могло быть хуже: пустить Кирсанову к Пчёлкину на ее условиях или получить служебную проверку, если та подаст жалобу в прокуратуру или суд.       За стеной кабинета снова послышались шаги, но на этот раз тяжелые и неторопливые — кто-то из начальства обходил этажи. Подполковник это услышал, из-за чего его лицо стало еще напряженнее.       — Хорошо, — выдохнул он наконец, и в этом слове прозвучала неохотная капитуляция. — Пятая комната. Час времени, не больше. Конвой будет стоять за дверью, но внутрь не войдет, если не будет шума. Устраивает?       — Устраивает, — Маша сдержанно кивнула, не позволив улыбке озариться вопреки тому облегчению, что разлилось внутри нее. — Мне нужна бумага с вашей подписью и печатями.       Заместитель начальника хмыкнул, выдвинул ящик стола и достал оттуда бланк с угловым штампом СИЗО.       Взял ручку и начал писать разрешение крупными размашистыми буквами, нажимая на бумагу так, что та жалостливо продавливалась под гнетом шарикового стержня. Маша внимательно следила за движением его руки, чтобы запомнить каждое слово. Когда он закончил, то достал из другого ящика печать — увесистую и металлическую, советского образца — и с силой шлепнул ей по листку, оставив фиолетовый оттиск.       — Держите, — Грачев, не глядя, протянул документ. — И передайте своему Пчёлкину, чтобы вел себя тихо. Если опять начнет качать права, свидания закончатся быстрее, чем начнутся. Мне все равно, что там написано в вашем УПК.       — Не переживайте, мой подзащитный знает о своих обязанностях, — забрав бумагу, Маша поднялась со стула. — Спасибо за понимание, товарищ подполковник.       Но Грачев ничего не ответил, только проводил ее суровым взором из-под седых бровей и потянулся за новой сигаретой, когда дверь за Кирсановой закрылась.       Чертовы самоуверенные адвокаты.       Коридор встретил Машу привычным амбре хлорки и сырой штукатурки, к которому примешивался душок дешевого мыла. Она прошла мимо дежурки, где за решетчатым окном увидела конвоира с газетой «Московский комсомолец». Кирсанова знала, что Семеныч был не из тех, кто задавал лишние вопросы. Главное: вовремя показать ему пропуск, кивнуть и идти дальше, не задерживаясь.       На вторую неделю хождения в Бутырку Маша назубок выучила местные порядки.       Здесь существовали иные правила. Не те, что были прописаны в инструкциях, а те, что главенствовали в тени. В негласных договоренностях; в системе, где все решалось не законом, а связями, деньгами и умением надавливать на нужные рычаги. Но понять их было возможно, только оказавшись внутри. Методом проб и ошибок.       Иногда легких угроз, как это сработало с Грачевым.       Поднимаясь по ступеням, Маша чувствовала, как прежний адреналин отступал, а на смену ему приходила сосредоточенность. Она научилась подобному приему еще в Свердловске: переключаться и сбрасывать напряжение от одного разговора, чтобы своевременно войти в следующий с ясной головой.       На втором этаже, в отличие от первого, было значительно тише.       Минуя знакомые двери следственных комнат, Кирсанова шла по длинному пролету и невольно улавливала очертания приглушенных звуков. Из второго кабинета доносился надрывный женский плач, когда как в третьем воцарилась мертвая тишина. Четвертый источал неприятную застоявшуюся влажность.       У пятой комнатушки Кирсанову встретил молодой конвоир с выцветшими погонами и вселенской усталостью во взгляде. Она расстегнула портфель, достала разрешение на свидание с Пчёлкиным и протянула его пареньку.       Тот принял документ неохотно, не спеша развернул его и прошелся глазами по строкам.       — В пятницу вечером? — Охранник недоверчиво выгнул бровь, произнося реплику без запинки, как если бы зачитывал параграф из устава. — Гражданка, это не положено. После шести свиданок не бывает даже по особому распоряжению.       — Знаю, — отозвалась негромко Маша, указав легким кивком на бланк в его руках. — Но, как видите, подпись подполковника Грачева здесь. Если у вас возникли вопросы — можете связаться с ним и уточнить. Я подожду.       Интонация была такой, будто она предлагала ему решить самому: стоило ли беспокоить замначальника в конце рабочей недели из-за глупой формальности.       Конвоир раздраженно замялся, но перечитал распоряжение еще раз, а после вздохнул и спрятал документ в нагрудный карман формы.       — Ладно, — буркнул паренек. — Сейчас приведу. Только быстро, договорились? Мне еще смену закрывать.       — Нам выделили час, — деловито напомнила Кирсанова указанный в бланке срок. — Больше времени мы не займем.       Створка со скрипом отворилась, впуская внутрь свет из зарешеченного окна.       Помещение оказалось именно таким, каким Маша запомнила его двумя часами ранее: стол, три стула и вентилятор под потолком, покрытый слоем пыли. В воздухе застыла затхлость, смешанная с запахом старого дерева. На подоконнике одиноко валялись две мертвые мухи.       Но даже подобные условия казались лучше, чем тот крохотный кабинет, где проходило их первое свидание с Пчёлкиным.       Переступив порог, Маша опустила портфель на столешницу, извлекла блокнот и ручку. Затем приблизилась к окну и бросила взгляд во двор, где между корпусами на веревках сушилось белье. Где-то внизу надрывно лаяла собака, а двое заключенных, вышедших на прогулку, негромко переговаривались между собой.       Обойдя стол, Кирсанова опустилась на жесткое сидение.       Блокнот раскрылся на нужной странице сам собой. Углы листов были загнуты, а поля исписаны пометками разноцветными ручками. Маша прошлась взглядом по записям: даты, имена, возможные противоречия в показаниях. Каждая деталь была выверена, а каждая несостыковка подчеркнута красным. Несколько дней, проведенных в архиве, не прошли даром.       Теперь Кирсанова знала о деле Пчёлкина больше, чем некоторые следователи.       Но палец остановился на строчке: «Алиби 14 июля — ???», и именно это беспокоило ее больше всего.       В материалах дела эта ночь выглядела подозрительно чистой. Чересчур гладкой, словно ее острые углы кто-то старательно отполировал. Свидетели — исключительно друзья Пчёлы. Люди, которые априори готовы присягнуть на что угодно, лишь бы вытащить того из-за решетки.       Шариковая ручка задумчиво постучала по столешнице.       Показания Холмогорова и Филатова как под копирку. Находились втроем в «Метле» до четырех часов ночи, пили и развлекались, после чего довезли в сопли пьяного Виктора до его квартиры в Хамовниках и разъехались по своим домам.       Идеальное алиби, какое невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть.       Из коридора донеслись тяжелые шаги, сопровождаемые позвякиванием ключей, из-за чего Маша выпрямилась, закрыла тетрадь и сложила ладони поверх нее.       Дверь распахнулась, впустив в кабинет сначала конвоира, а затем и Пчёлкина.       Брови Кирсановой при виде него невольно взметнулись в легком удивлении.       Перед ней стоял совершенно другой человек. Не тот Витя, которого она запомнила в их первую встречу. На его скулах исчезла щетина, а волнистые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Спортивный костюм выглядел почти свежим; по всей видимости, был постиранным и тщательно выглаженным подручными средствами.       Наверняка выменивал или отбирал куски хозяйственного мыла у сокамерников, чтобы привести себя в порядок.       — Добрый вечер, Мария Сергеевна, — Пчёла слегка развел скованные руки в стороны, насколько ему позволяла короткая цепь на наручниках.       Однако взгляд Кирсановой скользнул мимо него, устремившись к фигуре конвоира. Тот застыл у выхода, явно намереваясь остаться.       Маша смотрела на охранника до того тяжело, что почти не мигала. В ее карих глазах не находилось ни капли теплоты, только едва сдерживаемое раздражение. Брови недобро сошлись к переносице, прочертив резкую вертикальную складку, а зрачки сузились до точек.       Казалось, что Кирсанова могла выбить из охранника спесь телепатически.       Хоть паренек и заерзал под ее пристальным вниманием, но освобождать запястья Вити не спешил, ровно как и покидать следственный кабинет.       — Вы планируете присутствовать при нашей беседе? — Маша вложила в собственную интонацию ледяную сталь.       — Инструкция такая, — пробурчал конвоир, не глядя на нее. — Подследственный ж из категории особо опасных.       — У вас есть официальное разрешение на встречу с подзащитным, — скрестив руки на груди, Кирсанова откинулась на спинку стула. — Без наручников и посторонних. Загляните в нагрудный карман своего кителя.       Сержант демонстративно отвернулся к стене, уставившись в облупившуюся краску над дверным косяком. Приняв уставную стойку, он сцепил кулаки за спиной и расставил ноги на ширине плеч. Молодая физиономия окаменела в выражении тупого упрямства.       Всем своим видом показывал: приказы адвоката он выполнять не намерен.       — Прекрасно, — щелкнув авторучкой, Маша демонстративно раскрыла свой блокнот на чистой странице. — Записываю: сержант… как ваша фамилия? Впрочем, неважно, на нагрудном значке прочитаю. Итак, сержант препятствует осуществлению права на защиту. Подполковник Грачев получит подробный отчет о том, как в его учреждении нарушают процессуальные нормы. Думаю, ему будет крайне интересно.       — Слышь, братан, — несильно толкнув охранника локтем, прошептал Пчёлкин, — ты бы лучше не упирался так рогами, а. Видишь же, что с Марией Сергеевной базар короткий — закатает под плинтус и все, хана. Так что снимай железо и вали.       Лицо конвоира тут же окрасилось в пунцовый цвет, а ноздри раздулись как у загнанной лошади. Парень явно боролся с желанием послать всех к чертовой матери, но страх перед начальством пересилил его упертость.       С громким выдохом он выдернул ключи из кармана и схватил кисти Вити, провернув ключ в замке наручников. Металл мерзко брякнул, когда сержант швырнул браслеты на столешницу.       — За дверью буду, — процедил охранник сквозь зубы в обращении к Кирсановой. — Что-нибудь случится — сама виновата будете.       Створка захлопнулась с такой силой, что задребезжало стекло в окошке.       Потерев запястья, Пчёла прошел к столу.       — Нехило вы его прижали, — он сел перед Кирсановой, по обыкновению развалившись на стуле. — Я вас даже побаиваться начинаю, Мария Сергеевна. Вы случайно в прокуратуру не перешли за то время, что мы не виделись?       Склонив голову набок, Маша посмотрела на Виктора.       Она старательно пыталась сохранить каменное выражение лица, но уголок ее губ все же дрогнул, на мгновение обнажив полуулыбку. Едва заметную и до того быструю, что можно было подумать, будто та померещилась.       За неделю Пчёла ничуть не изменился: все та же ухмылка играла у рта, балагурство и шуточки. Разве что костяшки пальцев покрывали свежие ссадины, а на руках темнели следы от наручников.       — А вы все шутите, Виктор Павлович, — Кирсанова принялась раскладывать бумаги. — Обычно Бутырка отбивает охоту острить.       — А что еще остается? — Витя достал из кармана спортивных штанов пачку сигарет. — Рыдать или стену кулаками бить? Толку-то.       — У вас прямо философский подход к заключению, — беззлобно усмехнулась Маша.       — Скорее, деловой, — поправил Пчёлкин, чиркая спичкой. Пламя на секунду осветило его осунувшееся лицо и заострившиеся скулы. — Паниковать — значит, проигрывать, а я не привык проигрывать, Мария Сергеевна. Даже здесь.       Между ними повисла тишина.       Не напряженная, а скорее выжидательная, где каждый обдумывал свой следующий ход. За окном раздался клаксон автомобиля, а в коридоре глухо хлопнула дверь.       Положив ладони на столешницу, Кирсанова подалась корпусом вперед, незначительно сократив дистанцию. Запах ее духов — что-то свежее, с нотами цитруса — перебил смесь кабинетной пыли и табачного дыма, отчего рот Вити изогнулся в легкой ухмылке.       Странно было ощущать этот аромат здесь, в стенах Бутырки, где кислород пропитался потом и безысходностью.       Пчёла смотрел на Машу сквозь сизую завесу, слегка прищурившись. Ее карие радужки отливали медью в скудном освещении настольной лампы. Он скользнул глазами левее, туда, где за ухом должна проглядываться маленькая родинка, — Пчёлкин заметил ее еще на первой встрече — но волосы Кирсановой лежали иначе и закрывали то место.       Но Витя все равно знал, что она там.       Удивительно, как мозг цеплялся за подобные мелочи в попытке воссоздать из осколков нормальности защиту от тюремной реальности.       В другое время и в другом месте он бы предложил Кирсановой выпить и угостил сигаретой, но в СИЗО имелись только крепкий чай в граненых стаканах, да папиросы сомнительного качества.       — Подполковник Грачев упомянул, что вы начали здесь свои порядки устраивать, — Маша сложила руки на груди. — Что он имел в виду?       — Следак недавно приглашал на беседу, — Витя неторопливо потушил окурок о дно пепельницы, растирая тот дольше необходимого. Последнее слово он выделил особой интонацией. — Ну, я и отказался. Сказал, что без своего адвоката разговаривать с ним не намерен. Я же не дурак, Мария Сергеевна.       На его губах заиграло нескрываемое довольство правильно разыгранной карты, а сам он выдержал паузу, наблюдая за реакцией Кирсановой.       Именно этого она и требовала на их первой встрече: никаких разговоров с кем бы то ни было без ее ведома.       Ведь он же не дурак, в самом-то деле.       Прикусив внутреннюю сторону щеки, Маша снова боролась с желанием улыбнуться. В груди разлилось чувство не то чтобы гордости, скорее удовлетворения за своего подзащитного. Большинство на его месте ломалось после первой же «беседы» с представителями обвинения, а Виктор смог выстоять неформальное давление.       Недаром за его плечами имелось несколько лет криминала.       — Фамилия этого уполномоченного случайно не Крестовский? — Кирсанова взяла ручку, стоило Пчёлкину кивнуть в качестве согласия, и приготовилась фиксировать подробности. — Что конкретно он хотел от вас услышать?       — Чтобы я признал вину, — пожав плечами, хмыкнул Пчёла. — Обещал условку. Пиздит, ясен перец, просто хочет на моем деле звезды на погоны заработать. Я же знаю, что за сто вторую только строгач светит.       Следователь в самом деле лукавил, предлагая невыполнимое.       За умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами условный срок не полагался. Это знал любой первокурсник юрфака.       Поджав с досадой губы, Маша наблюдала, как трансформировалось лицо Пчёлкина. Его расслабленная полуулыбка медленно таяла, а мышцы вокруг глаз едва заметно напряглись — тонкие морщинки в уголках стали глубже. Челюсть окаменела вопреки бесполезным стараниям сохранить непринужденность позы.       Пальцы правой руки поочередно барабанили беззвучную дробь. Мизинец, безымянный, средний, указательный, и снова по кругу.       — Виктор Павлович, — отложив ручку, Кирсанова сцепила ладони в замок. — Следователь прав в одном: чистосердечное признание действительно может облегчить вашу участь. Конечно, не условным сроком, но как минимум скостит до восьми лет, если нам повезет с составом суда.       Медленно достав из пачки последнюю сигарету, Витя чиркнул спичкой. Первая затяжка была долгой, почти жадной.       Выпущенный из ноздрей дым повис между ними, клубясь в неподвижном воздухе плотной завесой. Сквозь нее взгляд Пчёлкина стал колючим, а голубые глаза, сощуренные до узких щелочек, стали изучать Машу с хищным вниманием. Он не моргнул ни разу за те секунды, и в этой неподвижности таилось нечто звериное.       Виктор смотрел на нее так, как смотрит загнанный в угол волк, планировавший нападение.       Мурашки по спине Кирсановой пробежались предчувствием инстинктивной опасности. Она едва заметно поежилась, ощущая, как прищур Пчёлы проникал под ее кожу и заставлял острее чувствовать собственную уязвимость.       Адвокатское удостоверение в кармане пиджака вдруг показалось хлипкой защитой в противостоянии с криминальным авторитетом со стажем.       — И что вы предлагаете? — Пчёлкин говорил обманчиво тихо, но в интонации сквозила пассивная угроза. — Сознаться?       — Виктор Павлович, давайте трезво оценивать ситуацию, — Маша откашлялась, подбирая выражения. — Ваше алиби… скажем прямо, выглядит шатко. При этом есть доказанный факт вашей вражды с Гольдманом, мотив в виде долга и улики. Но у нас есть козырь — время. Новый Уголовный кодекс уже прошел первое чтение и, если верить источникам, то к январю его примут окончательно. Это полностью поменяет расклад.       Уголок рта Вити дернулся не то в усмешке, не то в оскале.       Слова Кирсановой капали на его мозги размеренно и методично, как удар молоточка по наковальне, из-за чего раздражение перекатывалось от затылка к вискам.       Пчёла продолжал сидеть неподвижно, но его челюсть уже сжалась так, что заныли зубы. Дыхание становилось прерывистым, ноздри раздувались. Правая нога под столом мелко подрагивала первым признаком ускользающего контроля.       — Квалификация по статье сто пять вместо нынешней сто второй. Другие сроки давности, иная процедура доказывания. И главное: переходный период, когда старые дела будут пересматривать по новым нормам. Это хаос, в котором можно утопить любое обвинение. Крестовский это понимает, поэтому так торопится. Ему нужен быстрый результат до конца года, пока действует старый кодекс.       Маша говорила о переходных положениях нового УК, о коллизиях между старой и новой редакциями статьи об убийстве, о том, как изменится процедура доказывания после января. Каждый юридический термин, как еще один гвоздь в крышку гроба. Ее голос звучал все дальше, как сквозь вату, когда как перед глазами Пчёлкина начинала расплываться красная пелена.       Еще одна секунда, и сдерживающая плотина рухнула.       — Я, блять, сказал, что не убивал его! — Виктор резко вскочил на ноги, опрокинув стул. Ладони обрушились на стол с такой силой, что подпрыгнула пепельница. — Восемь лет, говоришь? А если не сознаюсь, то сколько впаяют? Десять? Пятнадцать лет строгача? Хоть все двадцать, мне похер, но я не стану подставной крысой, ферштейн?       Кирсанова не шелохнулась.       Подняв глаза на Пчёлу, она посмотрела на него спокойно и внимательно, словно изучала в музее редкий экспонат. В карем взгляде не дрогнуло ни единого блика страха.       Потому что Маша видела таких мужчин десятки раз: взрывных, опасных, балансирующих на грани. Видела их срывы, угрозы и попытки запугать. Научилась смотреть сквозь чужую ярость, различая за ней отчаяние человека, который заебался повторять одно и то же.       Сначала прокурор с восьмичасовыми допросами и закольцованными по кругу вопросами. После него Крестовский со своими заготовленными обвинениями и ледяным скептицизмом.       А теперь и Кирсанова — очередное лицо, перед которым Пчёлкину приходилось клясться в собственной невиновности, зная наперед, что ему не поверят.       — Знаешь, что самое херовое? — Витя нависал над столом, сокращая между ним и Машей расстояние до опасного минимума. — Где-то ходит ублюдок, который завалил Гольдмана. Спит спокойно, жрет, бабу свою трахает. А я гнию в Бутырке, и мне умная телка заясняет, что лучше подождать и взять чужой грех на душу. Чтобы облегчить свою участь, мать твою.       Горячее дыхание долетало до лица Кирсановой толчками выкуренного табака и горечью невысказанных претензий.       Между ними оставалось каких-то тридцать сантиметров — дистанция одного броска или удара. Одной секунды до точки невозврата. Маша ощущала на себе запах кожи Виктора: резкий и звериный, с примесью дешевого тюремного мыла. Чувствовала вибрацию его раздражения.       Продолжая неотрывно смотреть на Пчёлу, Кирсанова стойко выдерживала испытание их вынужденной близости.       — Пчёлкин, сядь на место, — процедила Кирсанова сквозь плотно сжатые зубы. Ее голос прозвучал как шипение потревоженной змеи. — Если в одиночке оказаться не хочешь.       На мгновение замерев, Витя медленно выпрямился. Мышцы на его скулах перекатывались остатками злости. Он обошел опрокинутый стул, поднял его резким движением и грузно опустился на сидение, из-за чего ножки под ним мерзко скрежетнули по бетону.       Между ними повисла густая, звенящая тишина.       Слышались только приглушенные звуки тюремной жизни: далекий лязг засовов, окрики и гулкое эхо шагов в коридоре.       Пальцы Маши потянулись к пуговицам пиджака, расстегивая их одну за другой в попытке вернуть контроль через привычные жесты. Сняв, она повесила его на спинку своего стула и после принялась закатывать рукава белой блузки. Сначала левый, потом правый.       На изящном запястье обнажились часы на кожаном ремешке, которые раньше Пчёлкин не замечал. На чем конкретно он заострил внимание, — на часах или женской руке — Витя пока не понял.       Из потертого портфеля Кирсанова достала початую пачку «Мальборо легкие», покрутила в ладони, а после положила ту на стол молчаливым предложением перемирия. Потому что запомнила, что «Кэмел» Виктора закончился еще в начале их свидания.       Пчёла продолжал следить за движениями своего адвоката исподлобья, но во взгляде уже проступало что-то схожее с усталым любопытством к этой странной девушке, которая не испугалась его вспышки ярости.       В кабинете установилось хрупкое затишье. Не мир, но временное прекращение огня.       — Не знал, что ты куришь, — Витя с благодарностью выудил из чужой пачки сигарету.       Так они и перешли на «ты».       Незаметно, в пылу противостояния, когда соблюдение формальностей стало последним, о чем они оба думали.       — С такими клиентами по-другому не получается, — Маша постучала фильтром по столешнице, чтобы стряхнуть лишний табак, и закурила следом за Пчёлой. — Теперь давай по существу: ты говоришь, что тебя подставили. Кто?       — Желающих много, — затянувшись, Виктор ухмыльнулся.       — Конкретнее, — одной рукой Кирсанова держала тлеющую сигарету, возвращаясь к ней периодами, а второй делала записи в блокноте.       — Сначала я подумал на Володю Каверина, бывшего опера, — Пчёлкин стряхнул пепел. Его глаза непроизвольно прищурились, пока он вспоминал тех, кому бригада за семь лет успела перейти дорогу. — Но он окочурился в прошлом году в Чечне.       — Ты помог? — Маша подняла на него тяжелый пристальный взгляд.       В полумраке следственного кабинета ее глаза потемнели до оттенка жженого сахара, а в глубине зрачков заплясали искры подозрения.       Замолчав, Витя разглядывал Кирсанову с интересом натуралиста, который наткнулся на редкий вид бабочки, что маскировалась под ядовитую, хотя сама являлась безобидной.       Или наоборот.       Под нижними веками залегли тени усталости, но сам взгляд оставался прямым, почти что вызывающе честным. Рот изогнулся в кривой полуулыбке; циничной и знающей себе цену. И в этой усмешке не находилось ни капли раскаяния.       — Мария Сергеевна, давайте договоримся, что некоторых подробностей моей биографии мы касаться не будем, — голос Пчёлы обрел ту бархатистую заботу, которой оперировали люди, искренне беспокоящиеся о чужой безопасности. Или делали вид, что беспокоились. — Для вашего же блага.       Переход на «вы» прозвучал театрально.       Кирсанова уловила этот фокус: дистанция появилась именно там, где начиналась правда о Каверине. Но возвращать их разговор в прежнее русло она не стала, потому что понимала простую арифметику.       Если Пчёлкин так старательно выстраивал барьер в смерти бывшего мента, значит, за ней скрывалась не одна пара рук. Целый клубок, какой потянешь, и он размотается до самого конца, утащив за собой всех, включая чересчур любопытного адвоката.       Некоторые убийства лучше оставлять неназванными. Особенно если их авторов больше, чем пуль в обойме.       — Как скажете, Виктор Павлович, — Маша приняла правила его игры и снова перешла на официоз, балансируя на грани иронии и делового тона. — В понедельник у вас состоится допрос у следователя. На этот раз официальный.       — Ты будешь на нем присутствовать? — Витя слегка наклонил голову, и в этом движении проскользнуло что-то от прежнего Пчёлкина, любящего очаровывать женщин.       — Более того, сейчас мы будем репетировать этот допрос, — Кирсанова достала из сумки документы и разложила их на столе. — Крестовский предсказуем, как таблица умножения. У него есть любимые приемчики, которые мы будем разбирать.       Отодвинув стул, Маша скопировала манеру Крестовского: корпус подался вперед, создавая ощущение вторжения в личное пространство. Локти уперлись в столешницу, а длинные пальцы переплелись в замок.       Приняла позу человека, готового выслушать чужую исповедь или выбить признание.       — Первый трюк: молчание, — Кирсанова постучала костяшками по папке с документами, имитируя нервный тик следователя. — Он задаст вопрос и замолчит. Будет смотреть на тебя минуту, две, три. Большинство не выдерживают и начинают заполнять паузу словами, часто — лишними. Нам это ни к чему.       Она выложила на стол фотографию Гольдмана.       Ту самую, с места преступления, какую Крестовский обязательно положит перед Пчёлой во время допроса.       Черно-белый снимок, сделанный криминалистом без всяких художественных амбиций: труп лежал неестественно, а кровь выглядела абстрактными темными пятнами. Но Маша знала, что в деле имелись и цветные изображения, где абстракция превращалась в алую лужу, расползающуюся по паркету сталинской квартиры.       — Второй прием: визуальное давление, — Кирсанова подвинула снимок ближе к Пчёлкину. — Фотографии трупа, орудия убийства, вещдоки. Твоя задача — смотреть, но не видеть. Полная эмоциональная анестезия.       Пальцы Вити потянулись к фотографии, но Маша накрыла снимок своей ладонью.       Они встретились в воздухе случайным столкновением двух траекторий. Кончики фаланг Виктора скользнули по костяшкам Кирсановой и на мгновение задержались у основания ее большого пальца, будто оценивая мягкость женской кожи.       На секунду они застыли в этом странном рукопожатии над мертвым телом Гольдмана, пока Пчёла не отвел руку в сторону. Без суеты, с той же отстраненной заинтересованностью, с какой тянулся к фотографии.       — Сначала теория, потом практика, — медленно покачала головой Маша, чувствуя, как на ее коже остался едва уловимый отпечаток тепла Вити. — Крестовский начнет с понимания: «Я бы на вашем месте тоже убил этого ублюдка». Предложит чай, сигареты; может достать коньяк из сейфа. Создаст атмосферу мужского разговора по душам.       Кирсанова поднялась со своего места плавным движением.       Строгие брюки подчеркивали длину стройных ног, а блузка с закатанными рукавами открывала тонкие кисти.       Скрестив ладони на груди, Витя невольно проследил за ней взглядом. Обратил внимание на неестественно прямую осанку, как если бы Маша в прошлом являлась балериной или гимнасткой. Прислушался к стуку каблуков, что издавали неспешный ритм по бетонному полу: три шага от угла, поворот и еще четыре до решетки.       У окна Кирсанова остановилась к нему боком, благодаря чему ее силуэт выделялся на фоне угасающего закатного света. Узкая талия, подчеркнутая ремнем, длинная шея и темные волосы, собранные в низкий пучок.       Пчёлкин разглядывал ее с ленивым вниманием эстета, который изучал картины в галереях, не торопясь переходить к следующей.       За стеклом октябрьские сумерки превращали двор СИЗО в монохромную гравюру: серые стены, серое небо и такие же фонари, готовые вот-вот зажечься.       — Четвертый ход — внезапная агрессия, — продолжила Маша, не оборачиваясь. — Когда ты расслабишься от его дружелюбия, он резко сменит тон. Начнет орать, может ударить по столу кулаком. Это проверка на прочность. Если дрогнешь — считай, что проиграл.       Она развернулась от окна так же плавно, как к нему подошла.       Двигалась неспешно, словно у них с Витей впереди была вечность, а не пятнадцать минут до окончания свидания. Шпильки продолжали мягко постукивать по полу.       Обогнув стол, Кирсанова остановилась напротив Вити, положила ладони на столешницу и наклонилась вперед. Верхние пуговицы ее блузки были расстегнуты, благодаря чему Пчёла скользнул взглядом по открывшейся линии декольте. Тонкая золотая цепочка с небольшим кулоном исчезала где-то в тени белой ткани.       Но не успел Виктор оторваться от пленительных форм, как в ту же секунду кулак Маши обрушился на стол с такой силой, что подпрыгнула папка с документами. Грохот звонко прокатился по кабинету, отразившись от стен, из-за чего Пчёлкин инстинктивно дернулся, не успев взять себя под контроль.       Момент близости испарился так же быстро, как и появился.       — Блять, ты че творишь? — Пчёла усмехнулся, покачав головой. — До инфаркта довести меня решила?       Выпрямившись, Кирсанова потерла костяшки пальцев после удара. На губах заиграла едва заметная улыбка победительницы.       — Ты дернулся, — она села перед Витей, перекинув ногу на ногу. — Крестовский это заметит и запомнит. Когда он ударит, смотри ему в глаза и не моргай. Можешь даже улыбнуться — это его выбесит, но заставит уважать.       Достав из пачки две сигареты, Маша протянула одну Пчёлкину, а вторую оставила себе, зажав ту зубами в молчаливом ожидании.       Витя потянулся к коробку, что валялся среди бумаг, и выудил оттуда спичку, чиркнув ей о шершавую боковину. Поднес огонек к чужой сигарете, машинально спрятав его рукой от несуществующего сквозняка. Кирсанова наклонилась вперед, сократив расстояние между ними до нескольких сантиметров, благодаря чему Виктор снова почувствовал цитрусовый аромат ее духов.       Кончик сигареты зажегся, на мгновение осветив черты лица Маши в полумраке кабинета: острые скулы, чуть приоткрытые губы, обхватившие фильтр. Сделав первую затяжку, она тут же выдохнула дым, отчего Пчёлкин ощутил ее теплое дыхание на своих пальцах.       — Знаешь, — закурив следом, Витя кинул обугленную спичку в пепельницу, — тебе в прокуратуре работать надо, а не защищать безнадежных.       — В прокуратуре скучно, — Кирсанова прищурилась сквозь сизую пелену. — Там все решено еще до того, как ты откроешь рот. А здесь хоть есть шанс что-то изменить. Пусть один к ста, но есть.       — Один к ста, — хмыкнул Пчёла, сбивая пепел. — Оптимистично.       — Поэтому я и люблю свою работу, — Маша наклонила голову набок, изучая его мимику. — Когда выигрываешь с такими шансами — это дорогого стоит.       Дым от их сигарет смешался в воздухе, создавая почти интимную атмосферу.       Пчёлкин смотрел на своего адвоката и впервые за время их знакомства понял: Кирсанова являлась не просто красивой женщиной, для галочки пришедшей отработать назначенное дело. Она верила в то, что делала.       Даже когда шансов почти не было.       — Ладно, убедила, — Виктор затушил окурок. — Буду смотреть Крестовскому в глаза и лыбиться. Но если он меня за это прибьет — счет тебе выставлю.       — С этим прекрасно справятся твои друзья, — усмехнулась Маша, но в ее голосе прозвучала горькая усталость.       Затянувшись, Кирсанова выпустила дым тонкой струйкой в сторону зарешеченного окна. Держала сигарету без дрожи, разве что пепел стряхивала чуть чаще, чем требовалось.       Витя наблюдал за ней исподлобья. Теперь все встало на свои места.       Конечно, бригадиры не стали с ней церемониться. Пчёлкин слишком хорошо знал этот метод влияния на беззащитных, — никаких сантиментов, только чистый расчет — потому что сам прибегал к нему с завидной регулярностью. Наверняка пацаны ввалились в кабинет к Маше без приглашения, начали издалека, а потом, как бы между делом, упомянули о скоропостижности жизни.       Методичка криминалитетов, отработанная на сотнях людей.       — Они тебе угрожали? — Пчёла сощурился, подмечая напряжение в уголках губ Маши.       — Не будем об этом, — Кирсанова рефлекторно отвернулась к окну. Вспоминать о визите бандитов в собственный офис совершенно не хотелось.       — Узнаю Белого, — хмыкнул Витя, покачав головой. — Я поговорю с пацанами. Скажу, чтобы больше тебя не прессовали.       Обернувшись, Маша посмотрела на него с удивлением.       В полумраке следственного кабинета Пчёлкин разительно отличался от своих друзей. Негромкий голос, усталые глаза и сдержанные жесты создавали обманчивое впечатление его невиновности. Не зная досье, можно было подумать, словно он являлся обычным парнем, попавшим в беду.       Кирсанова поймала себя на том, что расслабилась.       Плечи опустились, дыхание выровнялось. Странное, почти абсурдное ощущение, как если бы она разговаривала не с подследственным, а с кем-то, кто действительно способен понять и помочь. В словах Виктора звучала не бравада бандита, а искреннее желание оградить от неприятностей.       Взгляд Маши скользнул по разложенным на столе материалам дела: фотография мертвого Гольдмана с пулевым ранением в голову отрезвила резче пощечины. Моргнув, Кирсанова вернулась к реальности.       Туда, где перед ней сидел человек, который — гипотетически — мог убить за деньги.       Выпрямив спину, Маша попыталась восстановить необходимую дистанцию. Иллюзия рассеялась и оставила четкое понимание расстановки сил в этой комнате, где Пчёлкин оставался обвиняемым в тяжком преступлении, а она — адвокатом, обязанным защищать его интересы. Пусть и вынужденно.       Ничего личного, только профессиональный долг.       Дверь следственного кабинета распахнулась без стука. Молодой сержант окинул их равнодушным взглядом, постукивая ключами по бедру в нетерпеливом ритме.       Как же, ведь ему еще час назад нужно было закрыть смену.       — Время вышло, сворачивайтесь, — конвоир недобро зыркнул на Витю исподлобья. — Пчёлкин, двигай. В камеру пора.       Машинально скосив глаза на наручные часы, Кирсанова приподняла брови — шестьдесят минут испарились, будто их не было. Растворились в напряженном диалоге и намеках, что так и остались витать в воздухе.       На этот раз Маша не стала спорить с истекшим временем и принялась методично собирать разбросанные по столу документы, аккуратно выравнивая края и сортируя их по датам. Ручка вернулась в боковой карман портфеля, сигареты — в пиджак, который уже был накинут на плечи.       Взгляд сосредоточен исключительно на бумагах, но никак не на Пчёле и его ухмылке в углах губ.       — Еще пять минут, начальник, — Витя откинулся на спинку стула и сцепил руки в замок за головой, явно намереваясь остаться. — Я тут важную информацию по делу вспомнил, надо зафиксировать.       — Три минуты, — буркнул охранник и вышел, оставив дверь приоткрытой.       В кабинете воцарилось молчание.       Застыв с папкой в руках, Кирсанова опустила ее обратно на стол, а после подняла взгляд и выжидающе посмотрела на Пчёлкина. Порывисто и апатично, как если бы действительно успела устать от него. Словно заведомо не верила его откровению, которое он планировал сказать.       Витя же продолжал сидеть в прежней расслабленной позе, но что-то неуловимо менялось в его мимике. Привычная усмешка медленно угасала, а сам он становился серьезным.       Секундная стрелка на наручных часах отмеряла время со швейцарской точностью.       Оставалось две минуты.       — Ну? — Маша оперлась ладонями о край столешницы, чуть подавшись вперед. — Какую информацию ты вспомнил?       Пчёла потер переносицу, отчего-то помедлив. Его глаза блуждали по трещинам на стене за плечом Кирсановой, а затем вернулись к ее лицу.       — Ты веришь мне? — Витя, приблизившись, уперся локтями о стол. — В то, что я не жмурил Гольдмана.       Выпрямившись, Маша отступила на полшага назад в попытке скрыть замешательство.       За годы практики она слышала этот вопрос десятки раз. Клиенты могли произносить его с надеждой, отчаянием или вызовом. Каждый по-своему пытался найти в своем адвокате союзника. Кирсанова научилась распознавать манипуляции и отвечать на них профессионально-отстраненно.       Вера или неверие — роскошь, какую Маша позволить себе никак не могла.       Но сейчас что-то щелкнуло в привычном механизме. Может, дело было в том, как Пчёлкин произнес свои слова: без мольбы или истерики, скорее, со спокойным любопытством. Или в его взгляде, прямом и цепком, от которого хотелось отвернуться.       — Какое это имеет значение? — Кирсанова не отвела глаза вопреки пальцам, что невольно сжались в кулаки.       — Большое, — пожал плечами Витя, не прерывая их зрительный контакт. — Для меня важно, чтобы кто-то в этой ебанутой истории был за меня.       Маша открыла было рот в желании упомянуть его друзей-бандитов, но смогла только едва заметно качнуть головой, отметая промелькнувшую мысль.       Вряд ли Виктор хотел услышать от нее именно это.       — Я — твой адвокат, — Кирсанова подхватила портфель, перекинув ремень через плечо. — И защищаю твои интересы, поэтому я априори на твоей стороне, Пчёлкин.       Края рта Пчёлы слегка дрогнули в имитации улыбки.       Не в характерной циничной маске, а в чем-то более настоящем и признательном. И, судя по всему, такого ответа ему пока хватало.       Каблуки Маши отмеряли шаги в сторону выхода. Четыре удара по бетону, пятый остался заглушен ковром у двери. Она взялась за ручку, но после решила обернуться: Витя сидел в сумраке комнаты, где полосы света от жалюзи расчерчивали его лицо диагоналями. В этом освещении он напоминал не опасного криминального авторитета, а измотанного мужчину, загнанного в угол обстоятельствами.       — Готовься к допросу, — проговорила Кирсанова напоследок. — И помни ключевые фразы: «Затрудняюсь ответить», «Насколько я помню», «Возможно, но точно не скажу»…       — И «Хочу проконсультироваться с адвокатом», — закончил за нее Пчёлкин, откинувшись на сидении. — Я не дурак, Мария Сергеевна.       На последних словах в уголках его голубых глаз собрались знакомые морщинки, а губы растянулись в неизменной ухмылке балагура.       Прикусив внутреннюю сторону щеки, Маша сдержала ответную улыбку, коротко кивнула и вышла в коридор. Тяжелая дверь следственного кабинета закрылась с металлическим лязгом, отрезав ее от духоты комнаты и сидевшего в ней человека.       Только оказавшись вне поля зрения Вити, Кирсанова позволила уголкам губ приподняться. Тусклые лампы под потолком освещали облупившиеся стены, но она их почти не замечала. Пчёлкин был невозможным: упрямым, дерзким и с этой своей неуместной верой в то, что Маша действительно была на его стороне.       Но самое главное: эта вера отчего-то грела.       Маша встряхнула головой, возвращая лицу профессиональное выражение, и направилась к выходу. На КПП она расписалась в журнале посещений, поставив размашистую подпись напротив своей фамилии. Прапорщик, не отрываясь от кроссворда в «Аргументах и фактах», лениво нажал на кнопку.       Створка распахнулась, и холодный октябрьский воздух ворвался в легкие, смывая тюремную тяжесть: запах карболки, сырости и безнадеги. Моросящий дождь оседал на волосах мелкой водяной пылью.       Подняв воротник пальто, Кирсанова зашагала к метро, обходя лужи на разбитом асфальте.