Адвокат дьявола

      Лифт работал исправно.       Кабина стояла на первом этаже с раскрытыми дверцами, до квартиры оставалось полминуты езды, но Кирсанова прошла мимо и взялась за перила.       Четыре пролета и шестьдесят четыре ступени. Маша пересчитала их еще в первую неделю после переезда, когда лифт сломался и не работал трое суток, а грузчики отказались таскать коробки с вещами пешком.       С тех пор прошло два года, а лестница стала для Кирсановой чем-то вроде ритуала. На ней никто не ждал ответов и не спрашивал, готова ли она к предстоящему суду; нашла ли хотя бы что-нибудь в трех тысячах страниц обвинительного материала и понимала ли вообще, во что ввязалась.       На лестнице можно было быть никем.       Обычной женщиной в черном пальто, которая переставляла гудящие от усталости ноги и ни о чем не думала. Потому что думать Маша была уже не в состоянии.       Весь день — с девяти утра и до половины девятого вечера — Кирсанова просидела в своем офисе на Павелецкой, обложившись томами дела, где каждая из трех тысяч страниц говорила одно: Пчёлкин виновен. Экспертиза, показания соседей, детализация звонков. Маша искала щель или зазор, хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться и потянуть, пока конструкция обвинения не посыплется.       Но конструкция Крестовского стояла крепко, как монолит.       Ближе к обеду у Кирсановой заболела голова. Цветкова дважды приносила ей кофе, и оба раза Маша находила среди бумаг остывшие чашки. К пяти часам буквы начали расплываться, а к семи Кирсанова поймала себя на том, что перечитывала один и тот же абзац в четвертый раз и не понимала ни слова.       К половине девятого Маша сдалась, сложила папки в ящик стола и вышла из офиса с ощущением, что провела двенадцать часов в бетономешалке. Тело гудело, но это была привычная, почти уютная усталость, с какой справлялась горячая ванна и восемь часов сна.       Но то, что грызло изнутри, не лечилось ни ванной, ни сном.       Через четыре дня Кирсанова встанет перед судьей, посмотрит ему в глаза и произнесет слова, в которые сама не верила.       «Мой подзащитный невиновен. Доказательства косвенные. Выводы следствия основаны на допущениях, а не на фактах».       И все это Маша будет обязана произнести уверенно. С нужной интонацией и выражением убежденности, какое она нарабатывала в себе годами честной практики.       Между вторым и третьим этажом пахло вареной капустой; из-за соседской двери доносился бубнеж телевизора. Там, за стенами чужих квартир, люди жили нормальной жизнью, в которой им не приходилось в три часа ночи таращиться в потолок, складывая цифры.       Сокрытие доказательств тянуло на пять лет; поддельные документы еще столько же. Итого: красивая круглая десятка без учета того, что Краснов мог оказаться не в том настроении.       Раньше Кирсанова считала, что страх — это конкретная эмоция с конкретным назначением. Когда боишься экзаменов, проиграть процесс или позвонить маме и сказать, что не приедешь на Новый год. Сейчас страх размазался и поселился между ребрами, отчего Маша вместе с ним просыпалась, ехала с ним в метро, с ним же перебирала страницы дела, а к вечеру уже не отличала, где заканчивалась тревога и начиналась она сама.       Оставалось четыре дня.       Девяносто шесть часов, а Кирсанова так и не нашла ни единой щели в обвинении. А значит, ей придется строить защиту на блефе, процессуальных зацепках и призрачной надежде, что Крестовский допустит ошибку.       Это была не стратегия, а отчаяние, обернутое в профессиональную терминологию.       Третий этаж. Четвертый.       Остановившись перед входной дверью, Маша выдохнула в попытке заставить лицо принять выражение, с которым обычно старшие сестры могли возвращаться домой: усталое и слегка скучающее. Ничего особенного, день как день.       Ключ провернулся в замке с двойным щелчком, после чего Кирсанова наконец переступила порог квартиры. В прихожей застыла плотная и неподвижная темнота, отчего она наощупь нашла очертания тумбочки.       — Паш, — выкрикнула Маша, скидывая перчатки и щелкая выключателем, — я дома.       Но в ответ не последовало ни слова. Разве что из кухни доносилось мерное капание воды из-под крана, какой они собирались починить уже вторую неделю.       Хмыкнув, Кирсанова стянула пальто. Ну, конечно, после вчерашнего визита Пчёлкина брат не произнес ни единого слова длиннее двух слогов и, судя по мраку в его комнате, сегодня он планировал продолжить свою забастовку.       Маша знала эту кирсановскую породу, потому что сама была вылеплена из того же теста.       Сначала глухая стена, затем постепенное оттаивание, а через пару дней Пашка сам появится с вопросом, где его черный свитер или не осталось ли денег на проезд. И это будет означать перемирие без формальной капитуляции.       Кирсановы никогда не извинялись первыми, зато делали вид, словно ничего не произошло с таким мастерством, что позавидовали бы дипломаты.       Кухня встретила запахом остывшего борща и гулом холодильника. Щелкнув выключателем, Маша увидела знакомый натюрморт: стол под клеенкой, пузатый будильник, всегда отстающий на семь минут, и немытую Пашкину тарелку в раковине.       Стало быть, голодовку к списку акций протеста брат не добавил. Уже хорошо.       Чайник Кирсанова поставила на автомате, даже не задумавшись. Тело само знало нужный порядок: конфорка, спичка, синий кружок огня. Следом кружка, пакет заварки и сахар. Два куска, потому что сегодня она имела на это полное моральное право.       Опустившись на табуретку, Маша сгорбилась над чашкой и прижала к ней ладони. Горячие стенки керамики обжигали подушечки пальцев, но Кирсанова не отстранилась, а наоборот, сжала их крепче, позволив теплу подняться от запястий к локтям. За сегодняшний день это было первое ощущение, какое ей не хотелось немедленно прекратить.       Первый глоток обжег небо, но сладость тут же смягчила ожог, отчего Маша прикрыла глаза. Плечи, которые весь день держали оборону, медленно поползли вниз. Челюсть разжалась, а позвоночник обмяк, из-за чего Кирсанова ссутулилась, уперевшись в клеенку.       Веки налились свинцом и сомкнулись окончательно, а пальцы на кружке разжались.       Быть может, она бы так и уснула, сидя за маленьким кухонным столом, но что-то вытащило ее обратно. Не звук, а скорее его отсутствие. Провал и пустота в том месте, где обычно жил привычный вечерний шум Пашкиной жизни: шаркающие по полу шаги, бубнеж телевизора и грохот учебников.       Но ничего из этого не было.       Квартира молчала, и молчание это ощущалось настолько неуютным, что обрело почти физическую форму.       Глаза открылись раньше, чем Маша успела додумать мысль до конца. Чай плеснул через край и обжег костяшки, но она этого не заметила. Лишь неподвижно сидела, прислушиваясь к звукам: в углу натужно загудел холодильник, у соседей сверху что-то стукнуло по трубам, а из комнаты Паши не доносилось ровным счетом ничего.       Табуретка скрипнула по паркету до того громко, что Кирсанова вздрогнула от собственного движения. Сердце подскочило к горлу, ноги понесли ее по коридору, а голова еще пыталась придумать адекватное объяснение воцарившемуся безмолвию.       — Паш? — Маша остановилась у его двери, положив ладонь на холодную ручку.       Но в ответ прозвучала только тишина.       Ни скрипа кровати, ни шуршания страниц, ни сонного «Чего тебе?». Только капель из крана на кухне и мерный стук часов в прихожей, отсчитывающих пустоту.       — Паш, ты спишь? — Кирсанова надавила на ручку и осторожно открыла дверь.       Пальцы нашли на стене выключатель, после чего желтый свет залил комнату и выхватил из темноты то, что Маша и без того прекрасно знала: кровать, заправленную наспех, учебники по сопромату, разбросанные по столешнице, и остывшую кружку с коричневыми разводами на донышке.       Все замерло и законсервировалось в утреннем состоянии, когда брат закинул рюкзак на плечо и хлопнул входной дверью в семь пятнадцать.       Взгляд метнулся к прихожей.       Третий крючок слева пустовал: ни куртки, ни ботинок у порога, ни размотанного шарфа на полу. Паша не приходил. За четырнадцать часов он ни разу не переступил порог квартиры.       Часы над зеркалом показывали двадцать один двадцать. Темнота за окном давила на стекла непроглядной тяжестью, а разумные объяснения, за какие Кирсанова цеплялась минуту назад — библиотека и встреча с однокурсниками — разом обесценились, вытесненные памятью об угрозах людей Гольдмана.       «Хороший парень. Инженером, наверное, станет. Будет обидно, Мария Сергеевна, если не станет».       Неужели они узнали, что Маша снова решилась защищать Пчёлкина?       Она ведь нигде не светилась; ни заявлений, ни ходатайств, ни единой бумаги с ее подписью. Только разговоры с Витей и пара звонков из офиса. Но шестеркам почившего Семена могло хватить и меньшего; кто-то наверняка видел, как Пчёла приехал к ней домой вчерашним вечером.       Холод ударил в ладони так, будто Маша сунула руки в январский сугроб. Кровь схлынула с пальцев, оставив в них мертвенное покалывание, а ноги понесли ее к телефону раньше, чем мозг успел сформулировать хотя бы одну связную мысль.       Выдвинув ящик тумбочки, Кирсанова достала записную книжку, но дрожащие пальцы ее не слушались.       Буква «А» мелькнула и пропала, вместо «Б» открылась «В», из-за чего пришлось перелистнуть страницы обратно. Бакланов, Беликова, Березовский. Строчки плясали перед глазами и расплывались в желтом свете прихожей, пока взгляд наконец не зацепился за нужное имя.       Белов Александр.       Сняв трубку с рычага, Маша прижала ее к уху. Указательный палец нырнул в прорезь диска и провернул первую цифру, следом вторую и третью. На четвертой палец сорвался, а ноготь скрежетнул по пластику, из-за чего Кирсанова выругалась сквозь зубы и набрала номер Белого заново.       Гудки поползли один за другим, протяжные и пустые, и каждый следующий вгонял Машу в оцепенение глубже прежнего.       Пятый. Шестой. Седьмой.       — Ответь, — сжав трубку обеими руками, Кирсанова выдохнула. — Ну давай, Белов, давай.       Десятый гудок перелился в одиннадцатый, отчего Маша сделала нетерпеливый шаг в длину провода и обратно. Затем еще один и еще.       — Да возьми ты трубку! — Кирсанова сдула со лба выбившуюся прядь волос и вцепилась в витой шнур так, что побелели костяшки.       Четырнадцатый гудок растворился, после чего Маша медленно опустила трубку обратно на рычаг, а щелчок разъединения прозвучал окончательным приговором: Белов не ответит.       Стоя над душой у молчаливого телефона, Кирсанова вслушивалась в тишину квартиры, какая с каждым мгновением становилась плотнее и невыносимее.       Ноги не поддавались контролю, из-за чего Маша начала ходить из угла в угол, не в силах остановиться. Линолеум под ступнями скрипел привычным домашним звуком, от которого в настоящий момент хотелось лезть на стену. На кухонном столе остывала кружка с чаем, заваренным каких-то полчаса назад, в той версии вечера, когда все еще было нормально.       Замерев, Кирсанова прижала руку к шее, где пульс колотился так отчетливо, что казалось еще немного, и лопнет кожа.       Записная книжка лежала раскрытая и растрепанная, с загнутыми уголками страниц. Маша смотрела на нее, мысленно перебирая имена, и каждое тут же отбрасывала.       Милиция отпадала сразу: для дежурного совершеннолетний студент, не явившийся домой к девяти вечера, являлся поводом для усмешки, а не для розыска. А стоит начать объяснять причину беспокойства, то разговор завернет в такие дебри, из которых Кирсанова уже не сможет выбраться без наручников.       Бывшие коллеги, пара знакомых из суда и даже соседка Нина Павловна с третьего этажа — все эти люди существовали в параллельной вселенной, где самой серьезной проблемой для них оставалась задержка зарплаты и перебои с горячей водой.       Доверить кому-то из них, что Пашку, возможно, похитили люди убитого бандита, означало рассказать, откуда в жизни Маши вообще взялся убитый бандит. А на это у Кирсановой не находилось ни времени, ни подходящих слов для тех, кто до сих пор считал ее порядочным человеком.       Потому оставался только один номер.       Который Маша поклялась не набирать без необходимости, чтобы не давать лишний повод. Не размывать границу между защитником и подзащитным и не кормить то неназванное, что разрасталось между ними с каждой новой встречей.       Но Пчёлкин являлся единственным человеком в ее окружении, знавшим криминальный мир изнутри. Он мог за полчаса выяснить то, на что у милиции бы ушла неделя. Там, где Маша цепенела от страха, Витя действовал, не размениваясь на панику.       Указательный палец нырнул в прорезь диска и прокрутил все цифры без единой запинки, после чего в ухе раздались первые гудки.       Середина третьего оборвалась хриплым ответом:       — Слушаю, — низкий голос Пчёлы позволил Кирсановой облегченно выдохнуть.       На мгновение горло сжалось от унизительного осознания, что этот выдох вообще случился. Что звук чужого голоса в трубке подействовал на нее как нашатырь при обмороке.       — Витя, — Маша вцепилась в телефонный шнур. — Это Кирсанова. Мне нужна твоя помощь.       Пауза продлилась не дольше секунды, за какую Витя, судя по шороху на том конце провода, уже поднялся на ноги.       — Говори, Марья Сергеевна.       Ни удивления, ни сонной раздражительности.       Интонация Пчёлкина прозвучала так, как если бы он последние два часа не спал, а сидел в темноте и ждал. Быть может, не этого конкретного звонка, но чего-то, что потребовало бы от него вертикального положения.       — Пашка не вернулся домой, — Кирсанова заставила себя излагать факты последовательно вопреки тому узлу, что скручивал ее внутренние органы. — Должен был быть к пяти, но его до сих пор нет. Записки не оставил, в…       — Понял, — оборвал ее на полуслове Витя, после чего Маша услышала щелчок зажигалки, короткую затяжку и выдох. — Ты дома?       — Да, — машинально кивнула Кирсанова, словно Пчёла мог это увидеть.       — Собирайся, через полчаса буду, — добавил Витя, и связь оборвалась.       Маша еще несколько секунд держала трубку возле уха, слушая монотонные короткие гудки. Звук был тупой и механический, лишенный всякого смысла, но она не могла заставить себя положить трубку на рычаг, потому что тогда пришлось бы снова остаться наедине с тишиной квартиры.       А тишина в пустой квартире, где должен был находиться ее младший брат, звучала оглушительнее любой сирены.       Наконец пластик лег на базу с тихим щелчком, а сама Кирсанова обнаружила, что ее плечи опустились ниже. Незаметно и непрошено, как если бы тело решило само, что разрешение на выдох получено.       Тридцать минут.       Кирсанова знала, что такое полчаса. За это время можно было выкурить не одну сигарету, сварить кофе и прочитать несколько страниц Уголовного кодекса.       Но сейчас квартира превращала каждую минуту в геологическую эпоху.       Подойдя к входной двери, Маша проверила замок. Зачем, она и сама не понимала. Возможно, из потребности контролировать хотя бы что-нибудь, когда все остальное летело к чертям.       Вернулась на кухню, набрала в чайник воды и поставила его на плиту. Вспыхнул синий огонек, а Маша поймала себя на мысли, что забыла, зачем ей нужен был чайник. Потому что пить ей не хотелось, а есть тем более. Организм переключился в режим, при котором все потребности схлопнулись до одной: знать, где находится ее младший брат.       Голова работала сама по себе, подбрасывая картинки, которые никто не заказывал.       Подвал гаража в какой-нибудь промзоне, бетонный пол и скотч на запястьях. Пашка дышит через нос, потому что рот заклеен, и ему страшно так, как не бывало ни разу в его короткой благополучной жизни.       Или — и от этого Кирсанову физически повело в сторону, отчего она уперлась ладонью в дверной косяк гостиной — тело. Промозглая канава за МКАДом, куртка задрана, лицо в грязи. Кроссовки, которыми Паша так гордился, теперь торчали из-под мокрой ткани, нелепо чистые на фоне всего остального. И все из-за того, что его старшая сестра сделала неправильный выбор.       Звонок в дверь ударил по тишине так, что Маша вздрогнула.       Плечо впечаталось в проем, благодаря чему физическая боль оказалась почти спасительной, вышибив из мыслей картинку с канавой.       Она не помнила, как оказалась в прихожей. Ноги несли ее сами мимо вешалки и зеркала, в котором мелькнуло ее бледное лицо. Пальцы дернули замок и провернули не с первого раза, из-за чего Кирсанова коротко шикнула. Потому что сейчас ей требовалась точность, а не эта жалкая собачья дрожь.       Дверь наконец поддалась, а на ее пороге показался Пчёлкин.       Он стоял на площадке в расстегнутом пальто, с покрасневшими от ветра скулами, и смотрел на Машу цепким немигающим взглядом, привыкшим решать проблемы быстрее, чем они успевали разрастись.       — Задержался, извини, — произнес Витя вместо приветствия. — Пробки на Садовом.       — Проходи, — кивнув, Кирсанова пропустила его внутрь.       Переступив порог, Пчёла мазнул глазами по прихожей и дверным проемам, за какими застыла нетронутая темнота.       Кухня, гостиная, комната Пашки. Никаких вскрытых замков, перевернутых полок и чужого запаха; только слабый аромат остывшего кофе и нафталин от зимнего пальто на вешалке.       Тревожным во всей этой стерильности оставалось лицо Маши: бледное, с запавшими теням под глазами и губами, стиснутыми так плотно, что под ними перекатывалась не то паника, не то злость, не то обе сразу, спаянные в один тугой комок, который она глотала и не могла проглотить.       — Не пришел? — Витя качнул подбородком в сторону темного коридора.       В ответ Кирсанова смогла лишь покачать головой, как если бы не доверяла собственному голосу.       — Когда ты видела Пашу последний раз? — Витя прислонился плечом к стене и сунул руки в карманы брюк.       — Утром, — потерла переносицу Маша. — В начале восьмого он ушел в институт и больше не возвращался. Обычно он приходит к пяти, максимум, к шести вечера.       — Кому-нибудь еще звонила? — Пчёла, сощурившись, провел большим пальцем по нижней губе. — В общагу? Друзьям?       Вопрос оказался настолько очевидным, настолько до стыдного простым, что внутри Кирсановой сжалась то ли селезенка, то ли остатки профессиональной гордости.       Адвокат, способный за полчаса восстановить хронологию перемещений обвиняемого по трем районам Москвы, не додумалась позвонить ни коменданту в общежитие, ни однокурсникам Паши, чьи номера были записаны ее собственной рукой на обратной стороне записной книжки.       Зато без колебаний сняла трубку и позвонила бандитам.       Юридический факультет мог бы гордиться такой расстановкой приоритетов.       — Нет, — выдавила Маша, почувствовав, как к скулам поднимался жар. — Только тебе.       Пчёлкин не стал ничего комментировать. Не потянулся за привычной шуткой и не спрятался за ухмылкой. Только молча смотрел, отчего выражение его лица менялось так медленно, словно он заново собирал ее образ по кусочкам и не мог совместить то, что видел сейчас, с тем, что знал раньше.       Последние полтора месяца Кирсанова существовала для него в совершенно другом регистре: жесткая и собранная, с голосом, резавшим воздух не хуже скальпеля. Женщина, которая сама вытаскивала Витю из следственного изолятора, выстраивала линию защиты и держала на плечах конструкцию, в какой он был лишь подвижным элементом.       Она направляла — он подчинялся. Она знала — он доверял.       Но теперь перед Пчёлой стояла совсем другая Маша: с дрожащими пальцами, которая за все время их вынужденного знакомства не знала, что делать дальше.       Растерянная, оголенная и лишенная привычного панциря из параграфов и процессуальных норм, она впервые нуждалась в его помощи, а не наоборот.       — По дороге я позвонил Филу, — коротко выдохнув, Пчёлкин провел ладонью по затылку. — Последний раз Пашу видели в общаге часа полтора назад.       На мгновение Кирсанова перестала дышать.       Витя знал.       Не с сегодняшнего вечера и не после ее панического звонка, а гораздо раньше. Про угрозы, про Пашу и то, как Маша ходила по краю и делала вид, что справлялась. Он все знал, но не давил и ни о чем не спрашивал.       Лишь держал руку на пульсе и ждал момента, когда она позвонит сама.       — Ты знаешь, — подняла на него удивленные глаза Кирсанова.       Пчёлкин не стал отпираться. Только слегка сузил глаза в тени чего-то, что при другом освещении можно было принять за сочувствие.       — Одевайся, — сказал вместо ответа Пчёла. — Поедем искать твоего студента.       Не дожидаясь реакции, он снял с крючка пальто, встряхнул его и раскинул за спиной Маши, из-за чего она на секунду замешкалась.       Жест оказался настолько обыденным и нормальным, что от него защемило под ребрами. Так мог сделать отец, муж или кто-то, кому бы она принадлежала по праву родства или любви. Но никак не подзащитный, чье дело об убийстве хранилось в ящике ее стола последние полтора месяца.       — Ключи, — негромко напомнил Пчёлкин.       Кивнув, Кирсанова схватила связку с тумбочки и вышла на лестничную клетку, стараясь не думать о том, что впервые позволила кому-то одевать себя. И — что самое непростительное — не испытывала по этому поводу ни грамма сопротивления.       Лестничные пролеты уходили вниз, лампочка на третьем этаже давно перегорела, а темнота сгущалась как чернильное пятно, которое кто-то опрокинул между этажами.       Маша ступала на автомате, не глядя, потому что по правую сторону от нее шел Витя и шел так, что его плечо постоянно оставалось чуть впереди. Между ней и пролетом, между ней и темнотой, между ней и всем остальным, что ждало снаружи.       На втором этаже Кирсанова вдруг осознала, что ее челюсть уже не сводило судорогой. Страх за Пашку все еще оставался, но теперь он делил пространство с чем-то другим. С мерным и тяжелым ходом Пчёлкина, с его молчаливой уверенностью, от которой воздух в подъезде больше не казался таким спертым.       Какая абсурдная логика: присутствие убийцы действовало на Машу не хуже седативного.       Подъездная дверь хлопнула, впустив в легкие колкий воздух последнего дня ноября. Сделав еще несколько шагов, Кирсанова остановилась.       Белый «Вольво» Пчёлы стоял у бордюра, как чужеродный предмет в пейзаже ее спального района. Слишком чистый и цельный среди ржавых «шестерок» и покосившихся «Москвичей», он выглядел примерно так же уместно, как смокинг на коммунальной кухне.       — Что? — Витя, первым спустившись с крыльца, обернулся.       — Ничего, — качнула головой Маша.       Ложь.       Потому что Кирсанова вдруг представила, как окажется в чужом пространстве: замкнутом, пропахшем кожей сидений и табачным дымом. Кабинет, телефонная трубка или зал суда — все это были территории, где она сама могла контролировать дистанцию. Салон машины же предполагал совсем другую географию.       Там негде было спрятаться за профессиональной интонацией, а чужое дыхание становилось частью воздуха, которым она дышала сама.       Но Кирсанова являлась адвокатом. А адвокаты умели входить в помещения, где им не рады, садиться на стулья, которые жмут, и держать лицо, когда внутри все сворачивалось в узел.       Потому, одернув пальто, Маша продолжила путь к автомобилю.       Опустившись на переднее пассажирское сидение, Кирсанова отметила, что внутри оказалось именно так, как она представляла: табак, нагретая кожа и что-то еще; терпкое и древесное, принадлежавшее лично Пчёлкину. Его запах занимал салон машины с такой же ненавязчивой уверенностью, что и сам Витя.       Повернув ключ в замке зажигания, Пчёла тронул «Вольво» с места.       За стеклом потек знакомый пейзаж: темные прямоугольники панелек с желтыми квадратами окон, скелеты тополей, вцепившихся корнями в асфальт, и островок детской площадки, на которой давно не играл ни один ребенок.       Бабушкинский район, привычный и безопасный в своей невзрачности, проплывал мимо, а Маша только и могла, что цепляться за него взглядом, как за поручень в вагоне метро.       Вывернув руль, Пчёлкин объехал яму, какую Кирсанова знала наизусть, потому что каждый вечер обходила ее по дуге, возвращаясь с остановки. А теперь Витя объехал ее так аккуратно, что Маша отметила это помимо воли и поймала себя на удивлении.       Отчего-то она всегда представляла, что люди из его круга водили машины иначе: нога в пол, визг резины на поворотах, а локоть обязательно торчал из окна даже зимой. Но Пчёла вел «Вольво» так, точно перевозил в нем хрусталь: с плавным торможением и мягким набором скорости.       Боковым зрением Витя подмечал все, что происходило справа.       Кирсанова держалась: подбородок был привычно приподнят, руки покоились на коленях. Со стороны все выглядело пристойно, почти невозмутимо, вот только ее спина вжималась в кожу сидения с такой силой, точно Маша всерьез рассчитывала продавить обивку насквозь и провалиться куда-нибудь в багажник.       Нужно было что-то делать, и желательно до того, как ее показное спокойствие треснет по шву и осыплется прямо на резиновый коврик его тачки.       Не отрывая левой руки от руля, правой Пчёлкин потянулся к бардачку. Пальцы скользнули мимо колена Кирсановой, из-за чего она вздрогнула до того остро и резко, что на мгновение показалось, будто он задел оголенный провод.       Замерев, Пчёла не спешил отдернуть ладонь. Его костяшки остались висеть в сантиметре от ноги Маши достаточно далеко, чтобы это не считалось прикосновением, и достаточно близко, чтобы он смог ощутить ее тепло. Живое и совершенно неуместное, которое в этой машине, в эту конкретную ночь и при подобных обстоятельствах быть не должно было.       Но Кирсанова не шевельнулась.       Она могла бы качнуть колени вправо, могла бы подобрать полы пальто и сделать вид, будто устраивалась поудобнее. Вместо этого Маша продолжала смотреть сквозь лобовое стекло на мокрую ленту Садового кольца и не двигалась. Разве что ее дыхание стало другим; уже не рваным, а осторожным.       Откинув крышку бардачка, Витя пошарил внутри и вытащил оттуда металлическую фляжку.       — Выпей, — удерживая взгляд на дороге, Пчёлкин протянул флягу Кирсановой.       — Что это? — Маша недоверчиво покосилась на тусклый металл, точно изучала вещдок сомнительного происхождения.       — Полегчает, — разжав пальцы, Пчёла вернул руку на руль.       Какой исчерпывающий ответ.       Адвокат внутри Кирсановой должна была уточнить, настоять и переспросить. Но адвокат в ней сегодня устала первой, где-то между звонком Пчёлкину и пустой квартирой без Пашки, потому Маша осторожно отвинтила крышку и сделала глоток.       Коньяк ударил в горло, как кулак в солнечное сплетение, из-за чего Кирсанова закашлялась, прижав тыльную сторону ладони к губам, и почувствовала, как по ее пищеводу прокатилась горячая волна алкоголя. Глаза заслезились, в носу защипало, а сама Маша с трудом втянула ноздрями воздух, пытаясь не расплескать остатки собственного достоинства вместе с оставшимся коньяком.       — Пчёлкин, — выдавила Кирсанова сквозь кашель, — предупреждать надо!       — Полегчало же, — уголок рта Вити пополз вверх, обозначив мальчишескую полуулыбку, которая не имела ничего общего с его послужным списком.       Маша открыла было рот, чтобы выдать что-нибудь достойное, но горло предательски перехватило новым спазмом, отчего вместо отточенной колкости из нее вырвался сдавленный хрип.       — Знаешь, — наконец справившись с дыханием, Кирсанова закрутила крышку с такой решимостью, будто запечатывала ящик Пандоры, — в следующий раз я потребую от тебя состав на этикетке и сертификат соответствия.       — Марья Сергеевна, — брови Пчёлы взметнулись в театральном удивлении, — может, тебе еще свидетельство о рождении мое показать?       — Пригодится, — потянувшись вперед, Маша по-хозяйски убрала фляжку обратно в бардачок. — Приобщу к делу, когда буду доказывать попытку отравления адвоката подсудимым.       Пчёлкин негромко хмыкнул, но в этом звуке проскользнуло что-то настолько человеческое, что на мгновение Кирсанова забыла, кто сидел рядом с ней по левую сторону.       Выпитый коньяк медленно растекался по телу, разматывая по ниточке ту спираль паники, что скрутилась внутри Маши час назад, когда темный коридор квартиры ответил ей тишиной.       Полегчало. Действительно полегчало.       Положив голову на подголовник, Кирсанова взглянула на Пчёлкина. Фонари выхватывали его лицо рваными вспышками: скула, переносица, провал тени, снова скула. В этом мигающем свете Витя казался вылепленным из материала, который не знал ни усталости, ни страха. Его пальцы лежали на руле свободно, почти небрежно, а сам он вел машину так, словно ночная Москва расступалась перед ним по привычке.       Маша позвонила ему. Не в милицию и не однокурсникам Паши, а Пчёлкину. И сейчас, когда коньяк приглушил сирену в мыслях, этот факт встал перед ней во весь рост, неудобный и неоспоримый.       — Как ты узнал про угрозы? — Кирсанова не повернула головы, продолжая рассматривать его профиль сквозь ресницы.       — Прижал того, кому ты доверила свой секрет, — Пчёла перестроился в левый ряд, отчего фонарный свет на секунду залил салон целиком. — Белый до последнего отпирался.       — Злишься, что не рассказала тебе? — Маша коснулась виска, убирая прядь, которая и без того не мешала.       — Злюсь, — кивнул Витя. — Но сейчас есть проблемы поважнее. С остальным разберемся потом.       Кирсанова закрыла глаза.       Благодарность поднялась откуда-то из-под ребер, теплая и незаслуженная. Люди подобного калибра, как Пчёлкин, — резкие и привыкшие держать руку на горле в любой ситуации — не умели отпускать недосказанность. Им нужно было вцепиться, разодрать, выпотрошить и убедиться, что они владеют картиной целиком.       Но Пчёла не требовал деталей, не сжал руль побелевшими костяшками и не процедил сквозь зубы ничего из того арсенала, который Маша уже мысленно за него проговорила.       Лишь переключил передачу и поехал дальше, благодаря чему Кирсанова поймала себя на том, что ее плечи опустились сами собой впервые за весь прошедший вечер.       Но ее облегчение длилось ровно до поворота на Бауманскую.       Тонированная «девятка» притаилась у крыльца общежития, погасив фары и встав наискось. Маша узнала машину бригады раньше, чем сумела разобрать номера.       Два силуэта подпирали стену у входа, по очереди затягиваясь сигаретами. Короткие кожаные куртки обтягивали литые плечи, а огоньки от папирос подсвечивали их широкие скулы. Они не озирались по сторонам, не переступали с ноги на ногу и не прятали руки в карманах, стоя так, словно это общежитие принадлежало лично им.       Желудок Кирсановой упал обратно. Плечи снова поползли к ушам, а некогда теплое чувство под ребрами свернулось и застыло, превратившись в знакомый холодный узел.       Вот как выглядели ее договоренности и компромиссы: два бычьих загривка с кулаками размером, как кочан капусты, запах бензина и дешевого табака. А где-то на четвертом этаже за немытыми окнами, возможно, спал Пашка, даже не подозревая, что периметр его жизни прочертили те, от кого нормальный человек держал родных на расстоянии вытянутой руки.       Заметив, как тело Маши окаменело, Витя заглушил мотор и подался через ручку переключения передач, застыв так близко, что она снова почувствовала терпкий аромат его одеколона.       — Расслабься, Марья Сергеевна, — пальцы Пчёлы ободряюще скользнули по ее предплечью, остановились у сгиба локтя и мягко надавили. — Это свои.       — Знаю, — Кирсанова невольно качнулась к его руке и тут же выпрямилась, отводя взгляд к лобовому стеклу.       Знала.       И от этого знания тянуло тошнотой, потому что «свои» для адвоката Кирсановой еще недавно означали коллегию, пыльные тома материалов дел подзащитных и Пашкин смех на кухне. А теперь «своими» считались двое амбалов, готовых по щелчку Пчёлкина сломать кому-нибудь кости.       Выйдя на сырой ноябрьский воздух, Маша вдруг ощутила, как ее каблуки впечатывались в мерзлый асфальт неуверенно и дробно, совсем не тем чеканным ритмом, каким она обычно пересекала коридоры судов.       Она пристроилась в полушаге позади Вити, подстраиваясь под его широкую расслабленную походку. Со стороны, наверное, это смотрелось нелепо: тридцатилетняя женщина с красным дипломом юрфака семенила в хвосте у своего подзащитного, как секретарша при генеральном директоре, которую забыли предупредить об отмене совещания. Но рядом с ним чужие взгляды из темноты хотя бы не вгоняли в оцепенение.       Карьерный рост впечатлял: Мария Сергеевна Кирсанова освоила классификацию криминальных элементов на «свои» и «чужие» раньше, чем успела выйти из автомобиля.       При виде Пчёлкина двое мужиков синхронно обернулись: один сплюнул окурок и придавил его носком ботинка, а второй шагнул навстречу и протянул Вите широкую ладонь.       — Пчёла, здоров, — охранник стиснул его руку коротким рывком, от которого у обычного человека хрустнули бы костяшки, но Витя принял рукопожатие спокойно, лишь чуть качнув головой в ответ.       — Все ровно? — Пчёла обронил вопрос мимоходом, из-за чего Кирсанова не сразу поняла: уточнял ли он про обстановку вокруг общежития или про какие-то свои дела, к которым она не имела никакого отношения.       — Тихо, как в морге, — первый амбал хмыкнул и сунул руки в карманы кожаной куртки. — Никто не подъезжал, не светился. Мы с семи вечера тут кукуем.       — Пацан все еще в общаге? — Пчёлкин скользнул взглядом по фасаду здания, пересчитывая освещенные окна, словно прикидывал, за каким именно искать.       — С семи не высовывался, — второй мужик дернул подбородком в сторону крыльца. — Мы обе двери пасем, заднюю тоже. Точно внутри сидит.       Выдохнув сквозь зубы, Маша надеялась спрятать облегчение за сжатыми губами.       Пашка находился внутри. Не похищен, не закопан, не исчез, а сидел в общежитии — идиот малолетний, — пока она теряла остатки нервных клеток в компании бандитов.       — Ну что, Марья Сергеевна, — обернувшись, в голосе Вити мелькнуло что-то отдаленно напоминавшее сочувствие или насмешку; с ним никогда нельзя было знать наверняка, — идем за твоим оболтусом?       Но вместо ответа Кирсанова рванула с места так, что каблуки застучали по асфальту зло и часто, выплескивая наружу то, что накопилось внутри нее за последние два часа.       Двор общежития встретил ее рыжим пятном фонаря под козырьком, запахом штукатурки и чьим-то гоготом из распахнутого окна на третьем этаже. Двое пацанов на лавке при виде Маши синхронно повернули головы в удивлении: все-таки, женщина, летевшая с лицом, не предвещавшим ничего хорошего, явно выбивалась из их привычного пейзажа.       Один присвистнул, а второй гаркнул вслед:       — Э, красивая! Заблудилась? Так мы покажем дорогу!       — Рот закрой, простудишься, — рявкнул Пчёлкин, не сбавляя шага следом за Кирсановой, из-за чего пацан тут же осекся.       Влетев в подъезд, Маша толкнула тяжелую дверь так, что ее петли жалобно взвизгнули.       В вестибюле стоял тяжелый дух хлорки и столовских щей, но Кирсанова пронеслась мимо, не заметив ни запаха, ни доску объявлений с криво приклеенными листками, ни пожарный щит с единственным огнетушителем, висевшим на стене скорее на честном слове.       Вахта коменданта мелькнула справа, за мутным окошком которой сидел лысоватый мужик в растянутом свитере и с газетой «Спорт-Экспресс» на конторке. Подняв голову на посторонний шум, он открыл было рот, но Маша уже пронеслась мимо, стуча каблуками по выщербленной плитке с частотой пулеметной очереди.       — Стой! Куда?! Без пропуска нельзя! Эй! Женщина!       Крик догонял Кирсанову где-то на уровне лопаток. Она чувствовала его физически, но ноги уже несли ее к лестнице.       — Я милицию вызову!       Витя подошел к вахте через несколько секунд после Маши. Каблуки его туфель цокали по кафелю неторопливо и по-хозяйски; так, словно отсчитывали коменданту оставшееся время его жизни.       Остановившись перед окошком, Пчёла положил ладонь на деревянную столешницу поверх газеты и посмотрел на мужчину сверху вниз.       — Бать, — негромко произнес Пчёлкин, — не шуми.       Комендант осекся на полуслове.       Его взгляд зацепился за распахнутое пальто Вити, за ворот черной рубашки и золотую цепь, тяжело лежавшую на шее, после чего медленно добрался до его лица. До спокойных, чуть прищуренных, глаз, смотревших с таким ленивым вниманием, что у мужика невольно свело кишечник.       Комендант сел обратно на стул до того аккуратно, точно боялся издать и малейший звук.       — Мы за человечком пришли, заберем и уйдем, — сказал Пчёла, кивнув в сторону окна. — Вон, видишь, наша машина стоит?       Мужчина проследил за его кивком и увидел припаркованную девятку, возле какой переминались двое широкоплечих парней в кожанках. Что-то подсказывало коменданту, что под этими куртками лежал не только нательный крест.       — Конечно, конечно, — комендант часто закивал, отчего кадык на его шее задергался вверх-вниз. — К кому пришли-то? Скажите фамилию, я журнал посмотрю.       — Кирсанов Павел, — привалившись плечом к косяку, Пчёлкин дернул уголком рта. — Есть такой?       — Кирсанов… Кирсанов… — мужик зашуршал страницами, водя пальцем по столбцам с фамилиями. — Триста пятнадцатая, третий этаж. Налево по коридору, предпоследняя дверь.       — Спасибо, бать, — ухмыльнувшись, Витя оттолкнулся от косяка и двинулся к лестнице.       Кирсанова уже успела подняться на полпролета, вцепившись пальцами в холодные перила, когда услышала за спиной тяжелые торопливые шаги.       Перескочив ступеньки, Пчёла оказался рядом. Его ладонь скользнула ей на поясницу, придержав на повороте лестничной площадки, отчего Маша невольно замедлилась, ощутив сквозь ткань пальто чужое прикосновение.       — Триста пятнадцатая, — произнес Пчёлкин, склонив к ней голову. — По коридору налево, предпоследняя дверь.       Кирсанова и хотела бы сбросить его руку, но тело вдруг не послушалось.       Быть может, дело было в том, что за последние два часа запас ее самообладания исчерпался подчистую, или в том, что под ребрами, где разрастался холодный спазм, от тепла Вити что-то дрогнуло и стало медленно расплетаться.       Кивнув, Маша продолжила подниматься по лестнице, а ладонь Пчёлы еще секунду лежала на ее талии, прежде чем нехотя соскользнуть.       На третьем этаже они свернули налево, не считая двери, потому что нужная уже обозначила себя сама хриплым хохотом и звоном стекла о стекло.       Пчёла намеренно отставал на полшага, уже не касаясь, но Кирсанова ощущала его присутствие спиной, затылком и всей кожей, как если бы он оставил на ее пояснице отпечаток, благодаря чему внутри образовался странный стержень, которого минуту назад еще не было. Не смелость, а скорее тихая и необъяснимая уверенность, что Маша находилась здесь не одна.       Толкнув незапертую дверь, Кирсанова едва не задохнулась. Спертый воздух навалился на нее плотной стеной из прокисшего пива, сигаретного дыма и чего-то приторного. А гул, что секунду назад продавливал виски басом, умер, будто всем разом заткнули рты.       Комната была небольшая, но казалась еще меньше из-за количества пьяных тел.       Кто-то сидел на подоконнике, свесив ноги, кто-то прямо на полу, прислонившись к батарее. На столе громоздились бутылки с дешевым портвейном и водкой.       Скользнув взглядом по перекошенным лицам студентов, Маша нашла брата почти сразу.       Пашка полулежал в дальнем углу, вжавшись плечом в стену, словно та была единственным, что могло удержать его от падения. Голова свесилась набок, челка прилипла ко лбу влажной прядью, а рубашка была заправлена только с одного бока. Между разведенных коленей стояла бутылка с мутным осадком на донышке, какую брат вяло придерживал ладонью.       Стоило Кирсанову поднять глаза, как его зрачки поплыли в попытке собрать сестру в фокус.       — О-о-о, — выдохнул Паша, отчего его губы разъехались в кривой, бессмысленной ухмылке. — А вот и моя сестричка со своим хахалем пожаловала.       — Вставай, — задавив в горле то, что рвалось наружу, Кирсанова шагнула к нему, стараясь не наступить на чьи-то вытянутые ноги. — Поедем домой.       — Не-а, — медленно замотал головой Пашка. — Никуда я с вами не поеду.       — Павел, хватит, — интонация Маши осела и перестала быть просьбой. — Ты еле сидишь.       — Я не сяду в одну машину с убийцей, — выговорил по слогам Кирсанов, после чего его голос вдруг хрипло и надтреснуто поднялся. — Ты слышишь меня? Я не поеду с ним!       За спиной зашуршали; раздался чей-то нервный смешок, из-за чего Маша почувствовала, как краска хлынула вверх по шее и обожгла ее скулы одновременно в стыде, злости и бессилии.       Открыв рот, Кирсанова сразу же его закрыла. Пашка смотрел на нее снизу вверх мутными и блестящими глазами, в которых плескалось что-то такое, чего она прежде никогда у него не видела. Не мальчишеская обида и не подростковый вызов, а настоящая и взрослая ненависть, направленная разом на весь мир и на нее в частности.       Маша видела своего брата пьяным, знала его дурашливым, сонным и хвастливо-громким в компании однокурсников. Но таким, с незнакомой жесткой складкой у рта и голосом, какой сорвался не из-за алкоголя, а из-за чего-то большего, она никогда не видела.       Переведя взгляд на пальцы брата, вцепившиеся в горлышко бутылки, Кирсанова пыталась нащупать нужные слова, но внутренний голос молчал, отчего она впервые не знала, что с ним делать.       За плечом послышался тихий вздох, после чего Пчёлкин шагнул вперед и встал впереди Маши, не загораживая, но обозначив границу. Склонив голову, Витя сощурился и несколько секунд изучал пьяное тело Паши сверху вниз.       — Слышь, студент, — с ленцой проговорил Витя, засунув руки в карманы брюк. — Я тебе не воспитатель и не нянька. Мне вообще похер, че ты тут делаешь и сколько в себя залил.       — Тогда вали отсюда, — выплюнул Кирсанов, вскинув на него стеклянные глаза.       — Не вопрос, — пожал плечами Пчёла. — Только давай так: ты встаешь и уходишь с нами по-нормальному, или я сам выношу тебя за шкирку. Поверь, мне сложно не будет.       Он выдержал паузу, после чего добавил уже глуше:       — И хватит сестру позорить. Она чуть не поседела, пока тебя искала, а ты сидишь тут бухой в сопли и выкобениваешься. Самому не западло?       — Я не просил меня искать, — Пашка дернулся, из-за чего его взгляд на секунду стал злым, осмысленным и трезвым. — Мне западло домой возвращаться, понял? Потому что я не хочу видеть, как она якшается с бандосом. Думаешь, я не знаю, кто ты? Цветы, шмотки, понты… я знаю, откуда это берется. И знаю, за что тебя хотят посадить.       — Ну, раз ты такой осведомленный, — протянул Пчёлкин, — тогда должен догонять, что за такой базар ты должен ответить. Но я этого не сделаю, и знаешь, почему?       Кивнув через плечо, он указал на Кирсанову:       — Потому что твоя сестра просила найти тебя живого. Так что вставай, пока я еще прошу.       — А если не встану? — Кирсанов криво оскалился. — При Маше бить будешь?       — Бить не буду, — устало вздохнул Витя. — Закину в машину и отвезу. Дома проблюешься и уснешь. А потом, если захочешь, то мы поговорим по-мужски, один на один. Выскажешь мне все, что думаешь, я послушаю, может, даже отвечу. Но сначала встал и пошел, ферштейн?       Вытянув ладонь, Пчёла протянул ее Паше.       Кирсанов-младший уставился на нее, на белый шрам поперек пальца, на массивный черный перстень, дернул челюстью и отвернулся, чтобы не видеть сестру, застывшую позади Пчёлкина. Но после чертыхнулся себе под нос и наконец схватился за чужую руку.       Рывком поднявшись на ноги, Пашку тут же повело в сторону, из-за чего он уткнулся плечом в стену, но устоял. Бледный и помятый, с мокрыми висками, зато вертикальный.       Коридор на обратной дороге казался бесконечным: плитка под ногами была мутной от грязи и натоптанной слякоти, а лампы над потолком болезненно мерцали и гудели, отбрасывая свет, от которого любой живой человек начинал выглядеть как экспонат морга.       Пашка шел, цепляясь одной рукой за стены, а другой за плечо Пчёлы, наверняка предпочтя откусить себе пальцы, чем признать его помощь вслух. Маша же держалась на полшага позади, неся тощий рюкзак брата, пропитанный амбре табака и общажной тоски.       На лестнице стало сложнее: Пашка дважды оступился, и оба раза Витя молча придерживал его за локоть. А Кирсанова только и могла считать, сколько пролетов им еще осталось, и хвалит ли у нее сил дожить до конца этого бесконечного дня.       На улице Пашу передернуло от холода, из-за чего он согнулся и стоял так, уперевшись ладонями в колени, пока Маша беспомощно смотрела на его ссутуленную фигуру. Она потянулась к его куртке, чтобы застегнуть молнию, но брат не помог и не оттолкнул. Он вообще, кажется, ничего не заметил.       — Живой? — Пчёлкин, остановившись рядом, покосился на Кирсанова.       — Сойдет, — пробубнил тот в звуке, который при большом воображении можно было принять за утвердительный ответ.       Белый «Вольво» стоял чуть поодаль от входа, под голым тополем, ветки которого царапали крышу при каждом порыве ветра. Но не успел Пчёла открыть перед Пашкой заднюю дверь, как он ввалился в салон, уткнулся виском в стекло и закрыл глаза.       Обогнув капот, Маша опустилась на переднее сидение рядом с Витей и обернулась, смотря на младшего брата.       Пашка лежал, скрючившись и прижав ладони к животу. Его рот был приоткрыт, лоб блестел от испарины. Жив, дышит, пусть и выглядит отвратительно, но он здесь, рядом с ней, а не в каком-нибудь подвале с проломленным черепом или на каталке в реанимации Склифа.       Горло вдруг перехватило, отчего Кирсанова отвернулась и уставилась в лобовое стекло, за которым мягко расплывались фонари Бауманской.       — Марья Сергеевна, — переключив передачу, Витя коротко глянул на нее.       Но Маша не повернулась. Горло сжималось так, что казалось, стоить разомкнуть губы, и наружу вырвется что-то совсем неприличное. Всхлип, например, или крик.       Или оба сразу.       — Маш, все, выдыхай, — повторил Пчёлкин тихо, почти ласково. — Пашка живой, целый; завтра будет блевать дальше, чем видеть, и жалеть о своем существовании — стандартная программа. Никто его не тронул, просто напился, как свинья. А то, что он ляпнул, не принимай на свой счет. Если уж и винить кого-то, то меня. Ты же из-за меня вляпалась в это дерьмо.       — Знаю, — сглотнув, Кирсанова заставила горло разжаться. — Знаю. Просто дай мне минуту.       Кивнув, Пчёла перестроился в левый ряд и закурил.       На заднем сидении брат тихо застонал во сне, из-за чего Маша подумала, что непременно убьет его завтрашним утром. Но то будет завтра, а сегодня еще можно было просто сидеть в теплой машине, слушать, как потрескивала сигарета в чужих пальцах и не думать ни о чем вообще.       Бабушкинский район давно спал. Фонари горели через один, заливая двор неровным рыжим светом, а между ними лежала густая темнота; ни людей, ни машин, ни голосов из окон. Лишь бездомная кошка, сидевшая под лавкой, провожала «Вольво» яркими зелеными глазами, пока Витя не заглушил мотор у подъезда.       Обернувшись, Пчёлкин оценил ситуацию.       Пашка лежал в той же позе, в какой он рухнул возле общежития. От него разило перегаром, пивом и чем-то кислым, чего Маша предпочитала не идентифицировать.       Будить брата было бессмысленно: Кирсанов-младший ушел в такую глубину алкогольного забытья, что его нельзя было растолкать ни криком, ни пощечиной.       — Ну что, Марья Сергеевна, понесли твоего богатыря? — Пчёла выбрался из автомобиля, хлопнул дверцей и с хрустом размял шею, готовясь к погрузке.       Открыв заднюю дверь, Кирсанова потянула Пашу за плечо, но тот только заскулил и вслепую отмахнулся, но веки так и не разлепил.       — Отойди, — мягко отодвинув Машу, Витя нагнулся в салон, рывком вздернул Пашку вверх и забросил его руку себе на шею.       Кирсанова подлезла с другой стороны в попытке принять хотя бы часть веса брата на себя, но уже через три шага честно признала поражение. Паша навалился на Пчёлкина, а сторона Маши существовала скорее для моральной поддержки, чем физической.       Пчёла тащил его один так ловко, точно выносил коробки из гаража. Ни набухшей жилки на виске, ни одышки, отчего Кирсанова поймала себя на мысли, что ей совершенно не хотелось знать, откуда у ее подзащитного выработался такой иммунитет к полумертвому грузу на плече.       В лифте Пашка мотнулся назад, приложившись затылком о стенку, и промычал что-то невразумительное.       — Хорош дергаться, — негромко рявкнул Витя, придерживая его голову ладонью.       Пусть он ворчал и огрызался на Пашу через каждое слово, но сам не давал ему лишний раз удариться. Заметив это, Кирсанова отвернулась к мутному зеркалу напротив, чтобы скрыть то горячее и неуместное, что кольнуло между ее ребрами.       В зеркальной глади отражались все трое: бледная Кирсанова с темными кругами под глазами и прилипшей к виску прядью. Собранный и невозмутимый Пчёла, а между ними обмякший Кирсанов-младший с открытым ртом.       Композиция, от которой хотелось смеяться и плакать одновременно.       Лифт дернулся и остановился на четвертом этаже.       Пока Витя перехватывал Пашку поудобнее, Маша полезла в карман за ключами. Ее пальцы дрожали, из-за чего металл царапал замочную скважину мимо, и только со второй попытки входная дверь наконец поддалась, впуская Пчёлкина внутрь.       — Куда? — Пчёла, наспех сняв ботинки, обернулся.       — Вторая дверь налево, — мотнула головой Маша, щелкнув выключателем.       Кивнув, Витя протащил Пашку по коридору, толкнул дверь комнаты ногой и аккуратно свалил его на кровать. Пружины жалобно скрипнули под его обмякшим весом, а сам брат бессознательно перевернулся на бок и подтянул колени к груди, свернувшись калачиком.       Застыв в проеме, Кирсанова смотрела на спящего брата и чувствовала, как внутри медленно разжимался стальной кулак, который сворачивал ее диафрагму последние три часа.       Можно было наконец выдохнуть.       — Следи, чтобы он лежал на боку, чтобы не захлебнулся, — выпрямившись, Пчёлкин размял затекшие мышцы и обернулся. — И тазик какой-нибудь поставь, ночью его полоскать будет.       — Знаю, — Маша коротко смахнула прилипшую прядь со лба. — Сама пару раз так лежала после третьего курса.       — Да ну? — Пчёла приподнял бровь, а в уголках его рта мелькнуло что-то похожее на веселье. — А я думал, что порядочные адвокаты только кефир на ночь пьют.       В ответ Кирсанова фыркнула, но улыбка так и не дотянулась до глаз. Присев на корточки, она стащила с Паши ботинки и накрыла его пледом. Тот даже не проснулся, лишь причмокнул губами и засопел, уткнувшись носом в подушку.       Прикрыв дверь, Маша оставила узкую щель, чтобы слышать телодвижения брата, и вышла в коридор, где ее ждал Витя.       Он стоял, привалившись к стене, и смотрел на Кирсанову так, что на мгновение она забыла и про онемевшие от холода пальцы, и про привкус паники, какой до сих пор не выветрился из ее горла.       Во взгляде Пчёлы не было ни вопросов, ни оценки; только тихое и молчаливое понимание всего, через что она прошла за сегодняшний вечер.       — Может, останешься на чай? — Маша устало прислонилась виском к дверному косяку.       — Поздно уже, — оттолкнувшись от стены, Пчёлкин спрятал ладони в карманах пальто и качнул головой. — Тебе и так предстоит веселая ночь, поэтому я поеду.       Тусклый свет лампочки превращал их обоих в персонажей старой фотографии: размытых, слегка теплых и почти ненастоящих. Где-то за стеной Пашка ворочался во сне и бормотал что-то неразборчивое, напоминая, что мир за пределами коридора продолжал существовать.       Но здесь, в этом квадратном метре пространства между ними, он казался необязательным.       — Спасибо тебе за помощь, — голос Кирсановой прозвучал без привычной выверенности, отчего она сама не ожидала подобной незащищенной интонации. — Без тебя я бы не справилась.       — Ну, это факт, — хмыкнул Витя. — Тащить пьяного в щи брата это тебе не ходатайства подавать. Зато теперь я знаю, что могу переквалифицироваться на грузчика, когда посадят.       — Пчёлкин, я же серьезно, — Маша закатила глаза, но ее плечи уже мелко подрагивали от сдавленного смеха, который она упрямо отказывалась выпускать наружу.       Новый звук ударил по слуху Пчёлы раньше, чем он понял, что произошло.       Не то чтобы смех, скорее короткий выдох, который сорвался с привычного самоконтроля и покатился вниз, в грудной регистр, рассыпаясь мягкими переливами.       За полтора месяца Пчёлкин не слышал от Кирсановой ни смеха, ни даже намека на улыбку. Рядом с ним она существовала в режиме вечной собранности, где любое проявление веселья казалось чем-то невозможным и почти противоестественным.       А сейчас оно взяло и прорвалось, из-за чего Витя поймал себя на мысли, что хотел бы услышать ее смех еще раз.       — Не за что, Марья Сергеевна, — улыбнулся одним уголком рта Пчёла, но его взгляд остался теплым. — Мы же команда, как-никак.       Бесшумно натянув ботинки, чтобы не разбудить Пашку, Пчёлкин потянул дверную ручку на себя. Он уже стоял на площадке, придерживая дверь ладонью, когда повернул голову назад и взглянул на Машу.       — Закройся на оба замка, — произнес он негромко, постукивая костяшками по косяку. — Так, на всякий случай.       — Хорошо, — кивнула Кирсанова, обхватив себя руками за плечи. — Доброй ночи.       — И тебе, — подмигнул напоследок Витя.       Дверь закрылась, отрезав лестничную клетку вместе с гулким эхом его шагов.       Провернув сначала один замок, затем второй, Маша прислонилась лбом к холодной обивке и прислушалась к тому, как внизу хлопнула подъездная створка.       Облегчение пришло не сразу; сначала отпустило горло, следом размякли плечи, и только потом где-то под ребрами разжалась пружина, которая держала Кирсанову в вертикальном положении с того момента, когда она переступила порог пустой квартиры.       Несколько часов непрерывного внутреннего крика, а теперь ничего.       Брат спал за стеной, храпящий, пьяный и злой, но живой и невредимый. И все это благодаря Пчёлкину.       Большего от этого дня требовать было нечего.