Адвокат дьявола

      Похмелье Пчёлкин почувствовал раньше, чем проснулся.       Оно подбиралось медленно, исподволь, просачиваясь в тело сквозь толщу мутного рваного сна. Сначала тонко и противно загудело в висках, как если бы кто-то ввинчивал в череп ржавый шуруп. Следом подключился затылок с тупой, ноющей тяжестью. Шея затекла так, что казалась чужой, приваренной к плечам криво и наспех.       Желудок заявил о себе позже, перекатываясь под ребрами кислой волной с привкусом выпитого коньяка и табачного перегара.       Сердце стучало неровно, с подскоком. На каждый удар на виске откликалась венка, из-за чего эта пульсация казалась Вите непомерно громкой, даже наглой, способной разбудить весь подъезд целиком.       Под закрытыми веками плавали оранжевые круги. Они расходились, сжимались, лопались и собирались заново. Открывать глаза категорически не хотелось, потому что Пчёла знал по опыту: свет в такие утра входил в зрачки штыками, без предварительных переговоров.       Простыня под ним была горячей и влажной, скомканной у поясницы в твердый валик. Подушка пахла чужими духами, сладкими и приторными, с ноткой ванили и дешевого лака для волос. Запах этот зацепился за обоняние и потянул за собой обрывки вчерашней ночи: барная стойка, лакированные ногти на бокале; смех, слишком громкий для шутки, которая того не стоила.       Имя девушки Витя вспоминать не пытался. Где-то в анамнезе вечера мелькала то ли Лена, то ли Лера, то ли вообще Снежана, а потому разбираться в этой ономастической путанице казалось бессмысленно.       К обеду оно все равно отвалится само и забудется быстрее, чем Пчёлкин доедет до офиса. Так уже было. Так будет еще.       Где-то в районе грудной клетки засел еще один отдельный, непохмельный, дискомфорт. То, что не заглушишь алкоголем, сколько ни лей. Ощущение это было точечным и холодным и располагалось аккурат там, куда вчера Марья Сергеевна посмотрела последний раз прежде, чем дверь за Пчёлой окончательно закрылась.       Под одеялом, у самого бока, к Вите прижималось что-то теплое. Он не сразу сообразил, что это было бедро. Женское и расслабленное во сне, оно лежало вплотную к его собственному с такой интимностью, на какую были способны только спящие кошки.       Кожа у девушки ощущалась горячей, отчего эта температура раздражала отдельно от всего. Пчёлкин слегка отодвинулся, чтобы между их бедрами образовалась полоска прохлады, но так, чтобы не разбудить. Будить не хотелось. Разговаривать не хотелось еще больше.       Пришлось все-таки разлепить веки.       Яркий свет, как и предполагалось, тут же воткнулся в зрачки, заставив Пчёлу поморщиться. Сквозь ресничную муть проступила комната: незнакомая и тесная, обклеенная какими-то цветочными обоями, на которых распускались ядовитого цвета розы. На тумбочке валялись часы с порванным ремешком, смятая пачка сигарет и заколка-краб с облезшей позолотой.       На спинке стула висели брюки, рядом мялся пиджак, сползающий на пол одним плечом. Галстук обнаружился на торшере вместе с женскими порванными чулками, благодаря чему подобная композиция придавала помещению вид прожитой бурной ночи.       Витя медленно повернул голову на подушке.       Девушка спала, повернувшись к нему лицом. Тушь размазалась под нижними веками двумя серыми полумесяцами. Помада с губ перебралась на наволочку, оставив неаккуратное розовое пятно. Светлые волосы разметались по постели кудрявым беспорядком.       В принципе, симпатичная. Если смотреть издалека, в полумраке клуба, после шестой рюмки. При утреннем освещении эта симпатичность линяла, обнажая обычное лицо двадцати с чем-то лет, припухшее ото сна и алкоголя.       Пчёлкин смотрел на нее секунд пять, не больше, после чего отвернулся к потолку.       Где-то под кадыком снова заскребло то холодное и точечное, а перед похмельными глазами возник образ Кирсановой. Заплаканная, обиженная и злая, она смотрела на него так, словно уже вычеркнула его из своей жизни, но еще держала в поле зрения из вежливости.       Хотя о какой вежливости могла идти речь? Когда на протяжении полутора месяцев ей врал тот, кому она верила. Кого вытаскивала из-под статьи, подставляя собственную шею.       «Завтра с утра я подаю отказ от твоей защиты. Пусть тебе назначают нового адвоката. Государственного, частного, какого хочешь. Хоть самого Резника выписывай, если у Белого денег хватит, но я больше не буду вести твое дело».       Скосив глаза на наручные часы, Пчёлкин глянул на циферблат: половина одиннадцатого. Наверняка Марья Сергеевна уже сидела в очереди Мосгорсуда, уже подавала в окошко напечатанное ходатайство, уже расписывалась своим четким, чуть с наклоном, почерком.       И все.       Бумажка ушла, секретарь поставила штамп, а Пчёла оказался вычеркнут. Официально и под протокол.       От этой мысли во рту стало совсем кисло.       Аккуратно отведя край одеяла, Витя сел и опустил босые ноги на прохладный пол. Девушка рядом засопела и перевернулась на другой бок, обняв подушку так, как ночью она обнимала его самого. Теперь она лежала к нему спиной. На мгновение Пчёлкин задержал взгляд на ее обнаженном плече и поймал себя на мысли, что сзади она выглядела симпатичнее.       Поднявшись, Пчёла крадучись прошелся по комнате, собирая разбросанные по полу вещи. Носки нашлись под журнальным столиком, один ботинок стоял в коридоре, а второй почему-то затерялся у балконной двери.       Он натянул брюки, застегнул ремень и потянулся за рубашкой, когда сзади раздался сонный хрипловатый голос:       — Уже уходишь?       Витя обернулся через плечо.       Девушка приподнялась на локте, придерживая одеяло у груди свободной ладонью. Волосы упали ей на лицо, отчего она отбросила их за ухо в знакомом жесте: точно так же вчера она отбрасывала их за барной стойкой, когда смеялась от шуток Пчёлкина. Глаза заспанные, но цепкие, пытавшиеся понять, ушел бы он по-английски или все-таки соизволил попрощаться по-человечески.       — Дела, малыш, — отозвался Пчёла, продевая руку в рукав. — На работу опаздываю.       — Даже кофе не выпьешь? — выгнувшись, она сладко потянулась. — У меня молотый есть, бразильский.       — В другой раз, красавица, — улыбнулся Витя.       «Малыш», «красавица», «солнце» — универсальный набор, проверенный десятками таких же сонных утр в чужих постелях. Пчёлкин тасовал их не из нежности, а из необходимости, потому что имя этой незнакомки наотрез отказывалось всплывать в его памяти. Вместо этого она услужливо подбрасывала обрывки вчерашнего вечера: смех сквозь толщу клубной музыки, ладонь на его плече в машине, узкую прихожую и запах духов в темноте.       А вот момент знакомства был аккуратно вырезан из пленки, и на его месте зияла коньячная черная дыра.       Впрочем, девушку это, кажется, нисколько не задевало.       Она не ждала от Пчёлы имени; ни своего, ни чужого. Тело уже сказало все за нее: одеяло на груди сползло к бедрам, обнажив острые ключицы и скопление родинок на левом плече. Она могла быть кем угодно: Светой, Люсей, Мариной. Какая была разница, когда лежишь перед мужчиной вот так, теплая после сна, с примятым следом подушки на щеке и припухшими от поцелуев губами.       Ноябрьский рассвет сочился сквозь немытое стекло, отчего бледный свет очерчивал изгиб ее талии и задерживался в ямочке над ключицей, где еще несколько часов назад россыпью разносились поцелуи Вити.       — Может, тогда задержишься не на кофе? — произнесла она игриво, глядя на Пчёлу снизу вверх из-под растрепанной челки.       Пальцы Пчёлкина замерли на вороте пиджака.       Нормальный мужик, будь он на его месте, уже бы скинул ботинки. Нормальный мужик не стоял бы столбом посреди чужой спальни, глядя сквозь эту девушку — сквозь ее родинки, сквозь ямочку над ключицей и весь этот разложенный перед ним натюрморт — куда-то в другое место.       В кабинет на Павелецкой, где пахло бумагами и дешевым кофе. Где за столом, заваленным папками, сидела женщина, которая ни разу не сказала ему «малыш» и уже вряд ли когда-нибудь скажет.       «Забирай пальто, забирай сигареты, забирай вообще все, что ты сюда принес, и уходи вон. Твое дело я больше не веду».       Челюсть Вити сжалась.       К черту.       Пиджак полетел на стул с такой яростью, что тот проскрежетал ножками по паркету и глухо стукнулся спинкой о стену. Следом упала рубашка, выдернутая из брюк агрессивным рывком; одна пуговица с треском отлетела и закатилась куда-то под кровать. Ремень лязгнул пряжкой о пол.       Девушка успела только коротко и прерывисто вздохнуть, когда Пчёла навалился на нее всем весом, вжав в матрас. Ладонь легла на ее лицо, вдавив в подушку скорее не из нежности, а из-за потребности не видеть глаза. Потому что глаза были чужие; зеленые, со вчерашними смазанными стрелками, вместо карих и усталых, которые смотрели на него в кабинете на Дубининской.       Пчёлкин уткнулся губами в изгиб женской шеи, туда, где кожа была тоньше всего, а под ней билась теплая синяя жилка. Прикусил зубами и втянул, чувствуя на языке солоноватый привкус пота и остатков духов, которые к утру превратились в приторную сладость. Выгнувшись, девушка раздвинула бедра и обхватила ногами поясницу Вити. Жадно и нетерпеливо, точно боялась, что он мог передумать. Запрокинув голову, она выдохнула что-то бессвязное, почти рычащее.       Хорошо. Громче. Пусть стонет так, чтобы заглушить эхо голоса, который стоял в голове уже вторые сутки.       «Я тебе верила».       Ладонь поползла вниз по спине, пересчитала позвонки, нырнула в ложбинку у поясницы и легла на ягодицу, сжав до белых отметин под пальцами. Девушка ахнула, мышцы под рукой Пчёлы дрогнули и тут же расслабились, поплыли, а сама она выгнулась, подставляя ему все, до чего он мог дотянуться.       Бедро под ладонью было горячим и влажным с внутренней стороны, отчего Пчёлкин провел костяшками выше, чувствуя, как девушка вздрагивала и раскрывалась перед ним еще шире от каждого грубого касания. Под пальцами ощущалось то, что требовалось в одиннадцать утра после выпитого коньяка: податливое и безымянное тело, готовое принять всю его ярость, дурь и весь этот тяжелый, пульсирующий гнев.       Никакой родинки в форме кляксы под левым ухом и сухого «Виктор Павлович», от которого сводило скулы.       — Подожди… — выдохнула девушка, пытаясь поймать рот Вити своими губами.       Но Пчёла ждать не стал.       Перехватил ее запястья одной рукой, свел их вместе и вдавил в подушку над головой. Второй крепко взял за бедро, раскрывая шире.       Вошел глубоко, без медлительной возни, отчего девушка надтреснуто вскрикнула в попытке балансировать между болью и удовольствием. Матрас отозвался ржавым стоном пружин, а изголовье начало ритмично биться о стену.       Пчёлкин двигался тяжело и без жалости, вколачивая в разгоряченное мокрое тело все, чему не находилось названия. Темную и глухую злость на Кирсанову за то, что просочилась под кожу, как игла под ноготь, которую не вытащишь ни зубами, ни щипцами. На самого себя за то, что вообще это допустил и так по-тупому спалился перед Машей.       На тот долбанный кабинет, пропитанный пылью и сигаретами, где он впервые почувствовал себя не подсудимым, а человеком. Как равный.       Каждый толчок выбивал из девушки влажные и прерывистые стоны. Тело блестело от пота, а внутренние стенки пульсировали вокруг члена Вити, сжимая его так плотно и горячо, что у него самого темнело в глазах.       Зажмурившись, Пчёла сразу же об этом пожалел. Под закрытыми веками тут же проступила картинка, которую он не заказывал: Кирсанова стояла в своем тесном офисе, поджав губы в тонкую полоску. Взгляд не злой, нет. Хуже. Выпотрошенный. Уже отсекший его от себя.       Глаза распахнулись, а сам Пчёлкин мотнул головой и впился зубами в плечо девушки.       Жестче. Глубже. Еще. Чтобы вытрахать из черепа опустошенный взгляд Марьи Сергеевны, чтобы заглушить скрипом пружин и чужими стонами тихий щелчок закрытой за ним двери.       «Уходи вон».       Кончил Витя молча.       Челюсть свело так, что скрипнули зубы, а лоб уткнулся во влажную женскую ключицу. Внутри все оборвалось резко и сухо, почти зло. Тело Пчёлы замерло в последней судороге, мышцы окаменели, а после разом обмякли, налившись свинцом. Ни стона, ни рыка; только глухой внутренний выдох.       Витя перевалился на спину. Грудь поднималась тяжело, с хрипом. По виску стекала горячая капля пота, что щекотала кожу и исчезала в волосах. Простыня под спиной стала мокрой, противно прилипавшей к лопаткам.       Девушка повернулась следом. Багровый след от зубов на ее плече уже наливался глубоким, почти черным цветом. Она придвинулась ближе и прижалась горячей щекой к груди Пчёлы, будто это было самое естественное место на земле, и медленно провела острым ноготком вниз по дорожке его волос: от пупка до паховой области.       Помечала территорию.       — Вот теперь доброе утро, — мурлыкнула девушка.       Уголок рта Вити дернулся вверх не столько в улыбке, сколько в ее черновике. В мимолетной дани вежливости, которую тело выдавало автоматически, пока голова была занята другим.       Он позволил себе еще тридцать секунд неподвижности. Тридцать секунд чужого тепла, что прижималось к его боку, после которых Пчёлкин сел, аккуратно сбросив женскую руку со своего живота.       Паркет встретил босые ступни ледяным ударом. Холод метнулся по икрам до позвоночника, окончательно вытряхивая из тела остатки секса. Пчёла нашарил трусы у подножья кровати, натянул их и поднялся. Подняв рубашку, он встряхнул ее, отчего в нос ударил кислый коктейль вчерашнего перегара.       Девушка наблюдала за ним из постели. Простыня сползла по ее плечу, открывая отметину, теперь уже отчетливую и лиловую, с четкой полукруглой каймой засоса.       — Перезвонишь? — спросила она лениво.       — Конечно, солнце, — Витя соврал так чисто, что в нем не слышалась ни одна зазубрина. — Спи, я сам закрою.       Девушка поверила — или сделала вид, что поверила, — потянулась, точно сытая кошка, и снова уткнулась лицом в подушку.       Накинув пиджак, Пчёлкин расправил плечи и провел ладонью по волосам. В прихожей он сунул ноги в тяжелые зимние ботинки, не возясь со шнурками, и потянул на себя дверь. В подъезде стоял запах сырого бетона и кошачьей мочи — ароматом любого московского дома постройки конца семидесятых.       На ходу выудив из кармана пальто пачку «Кэмел», Пчёла достал зубами сигарету и щелкнул зажигалкой. Огонек на сквозняке дрогнул, после чего затяжка ударила в легкие горьковатым теплом, без которого его утра никогда не начинались по-настоящему. Сизый дым потянулся за Витей вниз по пролетам, цепляясь за перила и надпись «Димон лох», выведенной с такой злобой, что незнакомого Димона становилось почти жаль.       Ноябрь встретил низким свинцовым небом и раскисшей под ногами кашей из снега и грязи. Воздух был сырой и тяжелый, из-за чего Витя поморщился, втянув его вместе с сигаретным дымом. У соседнего подъезда дворник-таджик гонял метлой жестяную банку, отчего звук — сухой и скребущий — отдавался в висках навязчивее, чем хотелось бы.       Белая «Вольво» дремала у бордюра напротив, там же, где Пчёлкин оставил ее ночью.       Докурив сигарету, Пчёла щелчком отправил окурок в ближайший сугроб и открыл дверь. В лицо хлынуло холодной кожей салона, пропитанной ночным перегаром и дешевыми духами незнакомки, которые она щедро брызнула на себя по дороге домой после клуба. Сев за руль, Витя опустил окно, впуская внутрь кислород в попытке разогнать липкий налет блевотных запахов, въевшихся в обивку.       До решающего суда оставалось шесть дней.       Шесть сраных дней, а единственный адвокат, способный вытащить Пчёлкина из этой петли, вчера вечером указала ему на дверь.       Потому что он расслабился. Поплыл. Почувствовал себя в безопасности рядом с Кирсановой и вывалил то, что должно было сгнить вместе с самим Пчёлой. Сколько раз он видел, как люди горели именно на этом: на сиюминутной слабости, на чертовом ощущении, что перед тобой сидел свой человек, с которым можно было перестать контролировать каждое слово.       Чужие ошибки Витя всегда замечал с холодной ясностью, а собственную проебал.       И теперь вместо структурированной линии защиты, вместо Марьи Сергеевны с ее железной хваткой и безупречной стратегией, перед ним маячила перспектива пятнадцати лет колонии строгого режима.       Крепче сжав руль, Пчёлкин чувствовал, как внутри все сжималось и скручивалось, как если бы кто-то затягивал вокруг его ребер веревку. Он ехал по Садовому, пропуская мимо потоки машин и редкие вспышки уличных фонарей, что еще не погасли после ночи.       Нужен был другой план. Другой адвокат, подход и стратегия, что угодно. Витя прокручивал варианты и перебирал фамилии, но каждый раз упирался в одно и то же: времени у него не оставалось. Потому что шесть дней — не срок, а насмешка. Чтобы найти толкового защитника и ввести его в курс дела, требовался как минимум месяц, а хорошие адвокаты не брались за дело, в которое нельзя было вникнуть.       Кирсанова могла, потому что она уже вникла. Она знала каждую запятую в материалах, каждую дыру в обвинении, каждый промах следствия. И всю эту ювелирную работу Пчёла похерил одним неосторожным поворотом языка.       Пчёлкин оказался в полной жопе.       Заглушив мотор у подъезда на Цветном, Витя зашел внутрь здания, не глядя по сторонам.       В офисе витал привычный запах сигаретного дыма и кофе, смешанный с сыростью от ботинок. Пчёлкин прошел мимо охраны, не поднимая головы. Кто-то из сотрудников бросил «Доброе утро, Виктор Палыч», на что тот ответил таким резким кивком, что у нормального человека свело бы шею. Никто не пытался зацепить его разговорами, потому что в конторе уже давно научились считывать настроение своего финансового директора по походке, развороту плеч и скорости, с какой он проходил по коридору.       Сегодняшний Пчёла транслировал одно-единственное сообщение: не подходить.       Внутри разрасталось тупое и вязкое желание нажраться. Залить каждый орган спиртным до полного онемения и анабиозной отключки, чтобы оставшиеся шесть дней пронеслись мимо сознания, а суд превратился в размытый кадр, который Витя не запомнит, когда окажется за решеткой.       Но не успел Пчёлкин дойти до своего кабинета, как из приемной донесся знакомый голос.       Облокотившись о стол Людочки, Белый держал в руке чашку с дымящимся кофе. При виде Пчёлы секретарша подняла глаза, скользнула по нему быстрым взглядом и тут же уткнулась обратно в бумаги то ли из вежливости, то ли по выработанной за годы привычке считывать по лицам бригадиров, когда лучше не отсвечивать.       — Пчёлкин, зайди ко мне, — не меняя позы, Саша кивнул на дверь своего кабинета. — Потрещать надо.       Прикрыв глаза, Витя медленно выдохнул через нос.       Трещать абсолютно не хотелось; ни с сотрудниками, ни с Людой с ее приторной улыбочкой, ни тем более с Саней. Потому что стоило Пчёлкину выйти под залог, как Белов взял на себя роль, которую не просили: персональный надзиратель, наставник и нянька в одном лице. Он контролировал каждый шаг Пчёлы, интересовался, куда он ездил, с кем встречался, что говорил и — самое невыносимое — что думал.       Такой въедливой опеки Витя не видел даже от матери в седьмом классе, когда та нашла в его портфеле пачку сигарет и устроила допрос с пристрастием.       Честное слово, будто Пчёлкин — взрослый мужик с пистолетом и финансовой отчетностью на полмиллиона долларов — в одночасье скатился до положения тупорылого пацана, какого теперь приходилось водить за ручку по коридору его собственной жизни.       Толкнув дверь кабинета, Пчёла переступил порог, оставив за спиной приглушенный шелест бумаг и осторожный взгляд Людочки. Кожаный диван отозвался глухим скрипом, когда он опустился на него, не снимая пальто. Ноги закинул на журнальный столик, отчего туфли на нем оставили едва заметные следы на полированной поверхности.       Обогнув письменный стол, Белый поставил на край чашку и остановился напротив. Его взгляд скользнул по вытянутой фигуре друга, отмечая потрепанный внешний вид.       — Ноги со стола убери, — произнес Саша с ухмылкой. — Люда потом опять ворчать будет, что ты мебель портишь.       — О чем потрещать хотел? — Витя не шевельнулся, чуть дернув уголком рта.       — О роже твоей, — взяв кружку, Белов отпил кофе и взглянул на него поверх керамического края.       — А что с ней? — Пчёлкин провел ладонью по щеке, точно проверял, все ли на месте.       На месте было все.       И помятая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, из-под которой выглядывала золотая цепь; и темные круги под глазами, залегшие так глубоко, словно их рисовали углем. И запах перегара, какой Белый чувствовал даже из своего угла. А на воротнике пальто, прямо под подбородком, розовел полукруглый отпечаток помады, оставленный ни то на прощание, ни то по пьяной нежности.       — Ты как ходячая реклама борделя, — привалившись бедром к столешнице, Саша покачал головой. — Рубашка как из жопы, под глазами мешки — мама дорогая. Помаду с воротника хотя бы стер, Казанова хренов.       — Сань, я три месяца на шконке в Бутырке лежал и в потолок дышал, — Пчёла безмятежно откинул голову на спинку дивана. Привычка, которую он вынес оттуда же. — Две недели на воле, дай отдышаться.       — Отдышаться, — Белов поставил чашку обратно на стол. — Ты хер-то себе не стер еще, а, марафонец?       — Проверял, работает, — ухмыльнулся Витя, не отрывая взгляда от потолка. — Даже лучше прежнего. Тюрьма, знаешь, как санаторий: отдохнул, выспался, сил набрался.       — Ну да, прямо путевка в Кисловодск, — хмыкнул Саня.       Белый опустился в кресло и закурил, разглядывая Пчёлкина сквозь полоску дыма.       За четырнадцать дней на свободе Пчёла, кажется, ни разу не переступил порог собственной квартиры. Саша знал это не потому, что следил, а потому что пару раз звонил на домашний, но трубку никто не брал. Зато Витю видели то в «Метелице», то в «Арлекино», то в каком-то новом кабаке на Тверской, название которого Белый уже не запомнил.       Каждый вечер новый бар, каждое утро новая подушка, пахнувшая чужими духами. Рваный и лихорадочный ритм, в котором не жили, а убегали. Только непонятно от чего и непонятно куда.       И Саня бы мог понять. Наверное, так поступил бы любой мужик, просидевший три месяца в СИЗО, где воздух пропитался потом тридцати человек в одной камере, время тянулось как жвачка на подошве, а единственным развлечением оставалось считать трещины на потолке.       Конечно, вырвавшись из этого дерьма, хотелось нажраться, натрахаться и надышаться московским смогом так, чтобы заболели легкие. Это нормально. Это по-мужски. Это понятно.       Непонятно было другое.       Через шесть дней должно состояться главное заседание. Не предварительное слушание и не формальная процедура, а настоящий суд, на котором решится, вернется ли Пчёлкин на свою шконку или выйдет из зала свободным человеком.       Но вместо того, чтобы сидеть с адвокатом и прорабатывать линию защиты, Витя мотался по Москве, трахая все, что шевелится, и заливая в себя водку литрами, словно никакого суда не существовало вовсе. Словно ему было все равно.       А может, и было.       С Пчёлой никогда нельзя было понять наверняка: то ли ему действительно похер, то ли это был его способ держать себя в руках, когда внутри все шло наперекосяк.       — Ладно, хер с ними, с бабами, — выпустил дым через ноздри Белый. — Расскажи лучше, как подготовка к суду идет.       — Нормально идет, — подобравшись на диване, Пчёлкин сел прямо и полез во внутренний карман пальто, откуда после достал пачку «Кэмел». Щелкнул зажигалкой и, прищурившись от дыма, затянулся.       — Нормально, — глухо повторил Саня, перекатывая слово во рту так, как если бы пробовал на вкус что-то протухшее. — А если подробнее?       Витя затянулся еще раз и не спеша выдохнул, провожая взглядом дымную струю.       Сидя напротив, Белов видел, как с его лица сползала прежняя напускная легкость: сначала исчезла ленивая ухмылка, после разгладились морщинки у глаз, скулы проступили резче, а челюсть поджалась.       За годы дружбы Саша научился читать Витю лучше любой книги, а потому эту интонацию тишины знал слишком хорошо. Она всегда означала только одно: дела обстояли настолько херово, что Пчёла еще не придумал, как сказать об этом вслух.       — Сань, харэ опекать меня уже, как мамка, — усмехнулся Пчёлкин, стряхивая пепел мимо пепельницы. — Может, еще компотик мне нальешь и спать уложишь?       Шутка повисла в воздухе тонко и фальшиво, как гирлянда на кладбищенской ограде.       Сквозь нее проступало другое: легкое, едва уловимое раздражение, которое Пчёла пытался спрятать за оскалом зубов, но выходило скверно. Его голос чуть сел, а в глазах мелькнуло что-то загнанное.       Но Белый не улыбнулся; даже не шевельнулся в своем кресле. Только смотрел, предчувствуя, как горела синим пламенем инвестиция, в которую он по-крупному вложился.       — Я твой поручитель, Пчёлкин, если ты забыл, — медленно потушил окурок Саша, вдавив его с такой силой, точно хотел поставить точку в мнимом балагурстве лучшего друга.       — Я помню, — пробубнил Витя.       — А раз помнишь, то будь любезен отчитаться, — голос Белова не поднялся ни на полтона, но в нем появилась стальная нотка. — Я вгрохал в твою свободу столько зелени, что на эти бабки можно было трешку на Кутузовском взять и еще на шестисотый бы осталось. Так что давай без этих твоих «мамка-шмамка». Я спрашиваю не потому, что мне нехер заняться. Я спрашиваю, потому что имею право знать полный расклад.       Потушив бычок о дно пепельницы, Пчёлкин тянул время, выкраивая себе еще пару секунд до того момента, когда придется открыть рот и признать то, что он сам с трудом переварил за последние сутки.       Между ними повисла тишина, знакомая только тем, кто вырос в одном дворе и делил пакет кефира после школы на двоих. Когда оба понимали, что один скажет херню, а второй будет вынужден на нее реагировать, и никому из них этого не хотелось в равной степени.       Белый продолжал сидеть неподвижно, из-за чего от его молчания тянуло чем-то неприятным. Разочарованием, какое еще не прозвучало вслух, но уже проступало в том, как он чуть сузил глаза и перестал моргать.       Пчёла чувствовал, как под ребрами закипало ответное раздражение; тупое и мальчишеское, знакомое до зубного скрежета. Ему хотелось сказать «отъебись», встать и хлопнуть дверью. Хотелось вести себя так, словно ему снова пятнадцать и мир еще не предъявил счет. Но ему было двадцать семь, за спиной болталась статья за убийство, а напротив сидел человек, что выложил за его свободу сумму, от которой у нормальных людей подкашивались ноги.       Так что Витя просто потер переносицу и выдохнул сквозь стиснутую челюсть.       — Ты с Кирсановой давно разговаривал? — Саня, первым прервав молчание, откинулся на спинку кресла.       — Вчера, — не поднимая глаз, Витя крутанул зажигалку между пальцев.       — Что говорит? — Белов поправил манжету рубашки, говоря так буднично, как если бы они обсуждали закупку мебели для нового офиса. — Какие прогнозы она ставит?       — Никакие, — щелкнув зажигалкой, Пчёлкин выбил пустой огонек и захлопнул крышку. — Нахер меня послала.       В кабинете снова воцарилась тишина.       Пальцы Белого замерли на полпути к следующей манжете, а его лицо на долю секунды потеряло всякое выражение, будто его мозг отказывался обрабатывать полученную информацию. После чего он медленно перевел взгляд на Пчёлу.       — В смысле нахер послала? — Саша подался вперед, уперев локти в столешницу. — Она от дела отказалась, что ли?       — Ну а я, блять, по-китайски тебе говорю? — Витя сунул зажигалку в карман и снова начал пялиться в потолок. — Сказала, что больше не намерена меня представлять. Точная цитата.       Белый недолго помолчал, перекатывая желваки под кожей.       — Нет, погоди, — интонация Сани упала, а из груди вырвалась нервная усмешка. — Ты мне сейчас спокойно объясни, что именно ты ей сказал? Или сделал. Или, мать твою, показал.       — Да ничего я ей не показывал, — Пчёлкин дернул за галстук, ослабляя его узел на пару сантиметров, и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.       — Адвокат за шесть дней до суда не станет соскакивать с дела просто потому, что ей ПМС настроение испортил, — Белый поднялся с кресла, обошел стол и сел на его край, скрестив руки на груди. — Она баба башковитая. Так что колись, что там у вас произошло? Только не говори, что ты и с ней переспать успел.       — Совсем ебанулся? — Пчёла наконец оторвал взгляд от потолка и посмотрел на Белова с таким искренним возмущением, что даже сам себе на секунду поверил: мол, чист, невиновен и оскорблен до глубины души. — Не спал я с ней.       — Да? — Саша склонил голову набок, а в уголках его глаз собрались насмешливые морщинки. — А я-то думал, что у вас там костер уже разгорается. Я же не слепой, Пчёлкин. Между вами такое электричество, что спичку поднеси, и все полыхнет к ебеням.       Потянувшись за новой сигаретой, Витя пытался заполнить паузу, которую он и сам не знал, чем заполнить.       Потому что Белов попал. Не в десятку даже, а в самый нерв.       Конечно, чего греха таить, Пчёлкин думал о том, чтобы переспать с Кирсановой. Пару раз. Или не пару. Или, положа руку на сердце, каждый гребаный раз, когда она сидела напротив, разбирая материалы его дела своим серьезным голосом.       Каждый раз, когда она поворачивала голову, а за ее левым ухом мелькала маленькая родинка в виде кляксы. Пчёла замечал ее и терял нить разговора, а в голове — ярко и непрошенно — вспыхивала одна и та же мысль: смахнуть к чертовой матери все эти папки, уложить Марью Сергеевну на ее рабочий стол и наконец узнать, какой интонацией эта женщина произносит не «статья сто вторая, пункт а», а его имя.       Но Витя не был идиотом. Точнее был, но не в этом конкретном вопросе. Кирсанова являлась его адвокатом, единственным человеком, стоявшим между ним и казенной шконкой. А потому трахнуть собственного защитника перед судом, значило окончательно проебать оставшиеся мозги.       Даже по его невысоким стандартам.       — Закончил? — Пчёлкин затянулся, выпустил дым и перевел взгляд на Белова.       — Я только начал, — недобро съязвил Саня. — Потому что ты так мне и не ответил: какого рожна соскочила Кирсанова?       Скулы Пчёлы заострились, желваки перекатились под кожей, а сам он стал похож на пса, которому наступили на больную лапу.       — Спалила она меня, — процедил Витя, загасив недокуренную сигарету.       — Как? — Белый подался корпусом вперед. — Пчёлкин, мне из тебя каждое слово клещами вытягивать? Мнешься, как телка на дискотеке. Давай, рожай уже.       — Думал, мы просто с ней разговариваем, — скрипнул зубами Пчёлкин. — Без адвокатских этих ее закидонов, а по-человечески. Ну, я и расслабился. А на деле Кирсанова вопросики мне свои скармливала. Аккуратненько так, между делом. Язык сам распустился. Сам, блять, ей все выложил: про Ритку, про то, что я был в курсе дел Семы по самые гланды.       В грудной клетке разрасталась тупая, ядовитая злость, но не на Кирсанову, а на самого себя. На собственный поганый язык, что работал как помело. На то, как Витя сидел напротив нее, открытый и умиротворенный, и нес каждую деталь ей прямо в руки, как если бы преподносил подарок, завернутый в фантик из собственной тупости.       — Ну, и чего? — Саша постучал костяшками пальцев по столешнице. — Дальше-то что?       Медленно обернувшись, Пчёла посмотрел на Белого, как на идиота. Словно он все это время стоял под дождем и удивлялся, почему ему было мокро.       — Дальше? — Пчёлкин выдержал паузу, облизнув пересохшую губу. — Дальше Кирсанова все срастила и отказалась от моего дела. Все. Финита ля комедия. Через шесть дней суд, а у меня ни защитника, ни стратегии, ни хера собачьего.       В наступившей тишине Саня перестал стучать по столу. Пальцы замерли, сжались в кулак и разжались в единственном признаке того, что до него наконец дошел весь масштаб произошедшего пиздеца.       — То есть, — Белов произносил каждое слово раздельно, точно разговаривал с дебилом, — наш единственный адвокат теперь в курсе, что ты замочил Гольдмана?       — Ты сам сказал, что она башковитая, — невесело хмыкнув, Витя потер переносицу. — Сложила два и два и соскочила.       — Дела-а, — на выдохе протянул Саша.       Поднявшись, он обошел стол и сел обратно в кресло. Достал из пачки сигарету и закурил.       Теперь Белый считал. Белый всегда считал: людей, деньги, варианты, выходы из комнат, в которых вроде бы не было дверей. Его голова работала по-своему: не суетливо, а методично, будто перебирала карточки в старой картотеке.       Столбик пепла на кончике сигареты подрагивал, рос и не падал. Саня забыл про нее, его ладонь висела в воздухе, а пальцы не двигались. Взгляд сфокусировался и сосредоточился на точке где-то между подоконником и оконной рамой. Этот взгляд означал только одно: Белов уже не злился. Он решал задачу.       Пепел наконец сорвался и рассыпался по темному сукну столешницы серой кляксой.       — Нет, ну ты мне скажи, Пчёла, — голос Белова прозвучал почти ласково, с издевательской мягкостью, — у тебя это проклятие какое-то родовое? Порча на бабский пол?       Глаза Вити невольно закатились, а сам он тяжело вздохнул, понимая, к чему вел друг.       — Я серьезно, давай по порядку разложим, — загнул мизинец Саша. — Ты так хорошо ебал Ритку, что пришлось грохнуть Сему. И дело тут даже не в бабках.       Загнул безымянный.       — Оставил на стволе свои пальчики. Красивые, хоть на выставку вешай. Мусора приняли и не вспотели.       Загнул средний и поднял руку, демонстрируя три согнутых пальца, точно выставлял счет в ресторане.       — А теперь Кирсанова. Единственный человек, который мог тебя вытащить. Умная, цепкая, полтора месяца на нас пахала. И ты ей тоже все выложил. По доброте душевной. Потому что — что? Глазки красивые? Ножки длинные?       Затушив окурок, Белов вкрутил его с такой силой, что стеклянное дно пепельницы звякнуло о стол.       — Пчёлкин, у меня к тебе только один вопрос, чисто философский: ты когда-нибудь, хоть раз в жизни, думал вот этой головой, — он постучал себя по виску, — а не членом?       Пчёла выдержал паузу. Не потому что ему нечего было ответить, ответов как раз хватало, и все как один нецензурные. Однако на «философский вопрос» промолчать не вышло.       — Как раз сейчас, Сань, я думаю именно той головой, о которой ты говоришь, — Пчёлкин подался вперед, уперев локти в колени, а его голос стал заметно раздражительнее. — Пока ты тут мне пальцы загибаешь и лекции читаешь, я прикидываю, кого мы можем поставить на место Кирсановой. Мне нужен не просто адвокат, а тот, кто за неделю въедет в дело, не обосрется и не побежит сдавать меня следаку.       Рывком поднявшись с дивана, Витя прошелся по кабинету. Мимо книжного шкафа, мимо окна, за которым Цветной бульвар тонул в солнечном свете, мимо громоздкого факса на тумбочке. Прошелся и не заметил ничего из этого: ни улицы, ни мебели, ни того, что он зацепил бедром угол Сашкиного стола и сдвинул стопку каких-то бумаг.       Злость поднималась из живота, густая и вязкая, заполняла грудь и давила на ребра изнутри, требуя выхода.       — Поэтому харэ с воспитательной частью, а? — Пчёла обрушил обе ладони на столешницу так, что документы окончательно поехали к краю, а стакан с карандашами подпрыгнул. — Я понял. Облажался. Принял. Дальше что?       — Тихо ты, киборг-убийца, — откинувшись в кресле, Белов примирительно выставил перед собой раскрытые руки. — Не кипишуй. Сядь.       Но Пчёлкин не сел. Остался стоять перед другом и молча ждал с таким видом, как если бы ему предлагали подождать, пока горел его собственный дом.       Потянувшись к пачке «Парламента», Саня неторопливо выбил сигарету, прикурил и до того неспешно выпустил дым в потолок, что у Вити невольно свело скулы. Честное слово, еще мгновение подобного спектакля, и тому прилетит по челюсти чисто на рефлексах.       — Никуда твоя Кирсанова не денется, — Белый произнес это с такой уверенностью, что на секунду показалось, будто речь шла о прогнозе погоды. — Подумай башкой своей. Она тебе залог через что оформляла?       — Через фонд, — нахмурился Пчёла.       — Через липовый фонд, Пчёлкин, — ткнул сигаретой в воздух Саша. — Которого в природе не существует. Печати нарисованные, учредительные документы — филькина грамота. Она, чтобы тебя из СИЗО вытащить, подделала поручительство от юридического лица, а это от трех до шести лет.       Затянувшись, Белый прищурился сквозь дым и наклонился вперед.       — Она юрист, Пчёла, а не дура. Кирсанова прекрасно понимает, что натворила. Так что вся ее самодеятельность с отказом от дела — просто нервы. Баба психанула, имеет право. Но когда она проморгается и посчитает расклад, то сама поймет, что отказаться от защиты — это не выход, а петля.       Саня стряхнул пепел, промахнувшись мимо пепельницы, и не обратил на это ни малейшего внимания.       — Допустим, она уходит. Ты находишь нового адвоката, и он начинает копать: а что это за фонд у нас такой, откуда залог? И вот тут наша уважаемая Мария Сергеевна оказывается одна. Без твоей крыши, с поддельными документами на руках и бывшим подзащитным, которому она стала неудобным свидетелем. Как думаешь, долго она протянет?       Задумавшись, Пчёлкин молчал.       Злость, что еще минуту назад рвалась наружу, начала трансформироваться во что-то другое: холодное, расчетливое и знакомое. Рабочее состояние.       — Ты предлагаешь ее прижать, — не спрашивал, а утверждал Витя.       — Я предлагаю ей помочь принять правильное решение, — пожал плечами Белов. — Езжай к ней и объясни положение дел. Спокойно, без наездов. Она баба умная, сама все сложит. А нового адвоката ты хрен найдешь. Тех, кто не ссыт, не сдает и соображает, в Москве можно сосчитать по пальцам одной руки. И все они сейчас заняты не тобой.       Пальцы Пчёлы, впечатывавшиеся в стол, медленно разжались. Он отлепил ладони от дерева, выпрямился и отступил. Развернулся и прошел обратно к дивану.       Тяжело опустившись на кожаную обивку, Витя вытащил сигарету и закурил, щелкнув зажигалкой. Затянулся глубоко, до самых легких, и сощурился сквозь дым, глядя не на Сашу, не в окно, а куда-то в центр комнаты. В абстрактную точку, где ничего, кроме сизого завитка, не наблюдалось.       Правда в словах Саши присутствовала.       Новый адвокат — новые вопросы. Вопросы — фонд. Фонд — Маша одна, без прикрытия, с липой на руках. Арифметика была точной, как швейцарские часы, вот только Пчёлкин впервые считал не цифры, а кое-что другое.       Вчерашний взгляд Кирсановой.       Не сломленный и не истеричный, а решительный. Жесткий, как захлопнутая наглухо дверь. Словно Марья Сергеевна уже все взвесила. Давно, задолго до их разговора, и вынесла себе приговор раньше, чем озвучила его вслух. Здесь было что-то другое. Что-то, от чего у Вити сработала знакомая чуйка, которая ни разу его не подводила.       Человек, которому похер, так не смотрит. Так смотрят, когда за спиной стоит что-то, от чего нельзя отвернуться. Когда выбор уже сделан и он болит, но ты все равно идешь, потому что альтернатива болит сильнее.       — Не прокатит, Сань, — затянувшись, Пчёла задержал дым и выпустил его через ноздри. — Я вчера видел ее лицо. Ей похуй на документы, на фонд, на себя. На все похуй.       Белов поднял бровь, не убирая сигарету от губ.       — Она чего-то боится, — проведя ладонью по челюсти, Пчёлкин задержался на подбородке. — Не «ой, что будет», а другого. Только пока хер знает, чего именно.       Белов молчал.       Столбик пепла на его сигарете дорос до неприличного и наконец сдался гравитации, отчего тот беззвучно рассыпался по колену.       Витя нащупал то, что нащупывать не следовало. Вслепую, на одной интуиции, как сапер, который тыкал палкой в землю и попадал аккурат в детонатор.       Но стоило отдать ему должное: пусть в последнее время с бабами у Пчёлкина складывалось примерно как у российской экономики с прогнозами — много оптимизма и хронический дефицит результата, — его котелок варил исправно. Там, где девять из десяти мужиков увидели бы обиженную телку и уязвленную гордость, Пчёла разглядел страх.       И Саня знал, что друг оказался прав. Знал по причинам, которые озвучивать не хотел. Ни сейчас, ни потом. Потому что были такие обещания, которые держали не из принципа, а потому что на кону стояли чужие жизни.       — Допустим, ее кто-то прижал, — произнес Белов, вдавив окурок в пепельницу так, что фильтр сплющился в бесформенную лепешку. — Тогда вопрос будет стоять не «как вернуть», а кому она нужнее: тебе в суде или тем, кто на нее надавил.       Пчёла замер.       Пальцы, до этого вертевшие зажигалку, застыли, а грудная клетка перестала двигаться, как если бы воздух в легких спрессовался в камень и заткнул трахею. Жили только зрачки, сужаясь в две черные точки, пока мозг прогонял слова Саши по второму и третьему кругу.       «Тем, кто на нее надавил».       Не «если надавил». Не «может, надавил», а «тем, кто».       Конкретика. Имя без имени. Знание, упакованное в форму допущения, чтобы на вкус оно могло казаться гипотезой.       Резко подняв голову, Витя почувствовал, как дернулся кадык, челюсть затвердела, а весь его облик изменился. Из взгляда вылетело все лишнее: похмелье, раздражение, глухая злость на самого себя. Осталось только сфокусированное и холодное внимание.       — Сань, ты мне давай без допустим, — голос вышел тихим, но с такой плотностью, что заполнил всю комнату до углов. — Кто-то на нее сел?       Но Белый ничего не ответил. Он продолжал сидеть, положив локоть на подлокотник стула с таким выражением лица, которое Пчёлкин знал наизусть: «Я сказал столько, сколько считаю нужным».       И тогда Пчёла поднялся.       Движение шло не от ног, а из хребта; из звериного узла нервов, какой у нормальных людей спал, а у таких, как Витя, лишь дремал вполглаза. Корпус пошел вперед, плечи опустились, и весь он — метр восемьдесят пять невыспавшегося и пахнущего чужими духами — вдруг занял в кабинете втрое больше места, чем занимал секунду назад.       Он подошел к Сане, навис над ним, упершись костяшками в стол, и заглянул в его глаза с расстояния, на котором люди либо целовались, либо убивали друг друга.       — Кто на нее вышел? — Пчёлкин произнес всего четыре слова, но каждое из них прозвучало с весом надгробной плиты.       Белов смотрел на него снизу вверх, не мигая, не отклоняясь и не меняя положения тела ни на миллиметр.       Многие на его месте уже бы вжались в спинку кресла, отвели взгляд и начали мямлить что-нибудь примирительное. Потому что Пчёла в подобном состоянии вызывал первобытный ужас, который заставлял мелкую дичь цепенеть при виде хищника. Это считывалось не разумом, а позвоночником: опасность, угроза, беги.       Саша не побежал.       — Сядь, — сказал он негромко.       Но Витя не послушал. Продолжал стоять, тяжело дыша через нос с раздутыми ноздрями. Стоял и ждал. Потому что знал Белого так же хорошо, как тот знал его, и прекрасно понимал, что за этим «сядь» последует продолжение.       Не сразу. Не на условиях Пчёлкина. Но последует.       — Я тебе скажу вот что, — произнес Саша так же равнодушно, как минуту назад, час назад и вообще всегда. — У тебя суд на носу, а у тебя ни адвоката, ни стратегии. Вопрос не в том, кто надавил на Кирсанову. Вопрос в том, что ты собираешься с этим делать. Потому что поехать и раскатать кого-то по асфальту ты всегда успеешь, а собрать все обратно после того, как раскатаешь, уже хрен сможешь.       — Белый, ты мне зубы не заговаривай, — Пчёлкин дернул челюстью, отчего мышцы на его скулах вздулись буграми. — Я тебя конкретно спросил: кто вышел на Кирсанову? Мне имя надо, а не расклад по жизни.       — Ты сейчас как собака на цепи, — в интонации Белова ничего не шевельнулось. — Лаешь, рвешься, а цепь все та же. Сядь, я сказал.       — Саня, блять! — Пчёла ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула пепельница. — Я тебя не спрашиваю, что мне делать. Я спрашиваю кто. Одно ебаное слово: фамилия, имя, погоняло; мне похуй.       Саня несколько секунд молча разглядывал Витю. Не как лучшего друга, не как партнера по бизнесу, а как уравнение, в котором не сходились переменные. Потому что одного он понять никак не мог: откуда в этих глазах столько бешенства. Пчёлкин был не из тех, кто бросался грудью на амбразуру за каждого встречного. Он мог выслушать, кивнуть и через неделю аккуратно решить вопрос. Хладнокровный, расчетливый и с внутренним термостатом, что был настроен на вечную мерзлоту.       А сейчас термостат сбоил.       И Белый не мог разобрать, что именно его коротило: инстинкт хищника, у которого забрали добычу, жажда контроля над ситуацией или нечто другое.       Что-то, что было связано конкретно с Кирсановой.       — Пчёлкин, ответь мне на один вопрос. Только честно, без своего обычного цирка, — Саша побарабанил пальцами по подлокотнику, словно отсчитывал такты внутренней мелодии. — Тебе имя нужно, потому что ты хочешь решить проблемы с судом? Или потому что кто-то тронул Кирсанову?       На какую-то жалкую четверть секунды лицо Вити стало открытым и незащищенным, из-за чего он замер, но почти сразу его створки захлопнулись, а взгляд снова стал стеклянным.       — Какая, нахуй, разница? — Пчёла, ощерившись, зарычал.       Но Белов все понял.       Не потому что Пчёлкин ответил, а потому что он не ответил ровным счетом ничего. Потому что настоящий Пчёлкин, тот, которому нужно было решить вопрос с судом, сказал бы: «мне нужен адвокат, без нее я присяду» и не моргнул бы.       А этот Пчёлкин стоял, тяжело дышал и спрашивал «какая разница», хотя они оба знали, что разница была колоссальная. Разница размером с пропасть, в которую Витя то ли уже падал, то ли собирался прыгнуть добровольно.       — Обезьяны Гольдмана, — наконец на выдохе произнес Саня.       Пчёла выпрямился.       Медленно, позвонок за позвонком, как разжатая пружина. Костяшки оторвались от стола, а руки повисли вдоль тела, отчего со стороны могло показаться, что он успокоился.       Но Белый видел, как напряжение друга никуда не ушло, а лишь перераспределилось. Стекло из челюсти и плеч куда-то вглубь, в промерзшее хранилище, откуда Пчёлкин доставал решения, за которые потом отвечали все, кроме него самого.       — Дальше, — рявкнул Витя.       — У твоей Кирсановой есть младший брат, — сцепив пальцы в замок, Белов рассматривал собственные казанки так, словно подбирал формулировку, от которой зависело, рванет Витя за дверь прямо сейчас или через тридцать секунд. — Девятнадцать лет, учится в Бауманке. Живет вместе с сестрой.       Выдержав паузу, Саня добавил:       — Короче, ей дали понять: либо она сливает твое дело и отказывается от защиты, либо пацан станет следующим Гольдманом.       Подойдя к окну, Пчёла уперся ладонью в деревянный откос и уставился во двор, где ветер гнал по асфальту обрывок газеты.       Кирсанова ему ничего не сказала.       Не позвонила, не пришла, не швырнула ему в лицо, хотя имела на это полное железобетонное право. Марье Сергеевне угрожали жизнью брата, который ни сном ни духом не подозревал, кто такие Гольдман и Пчёлкин, и почему его старшая сестра каждый вечер возвращалась домой с таким видом, словно она давно разучилась спать.       Ей угрожали из-за Вити. Потому что она имела глупость взяться за его дело, а он имел глупость это дело ей обеспечить.       — Ты откуда это все знаешь? — Пчёла спросил тихо, почти лениво, отчего Белый за его спиной чуть слышно вздохнул.       Потому что тихий Пчёлкин — это приговор, который уже был подписан, но еще не зачитан вслух.       — Сама пришла, — щелкнув зажигалкой, Саша закурил, выпустил дым и откинулся назад. — Недели полторы назад приехала и попросила крышу для пацана. Фил пристроил за ним ребят, пока все тихо.       «Пока все тихо» повисло в воздухе и впилось Вите под ребра, как заноза, которую не видно, но какая гноилась с каждым вдохом.       Пока — значит, временно. Пока — значит, завтра может стать громко. Пока — значит, что быки Филатова стояли у чужого подъезда, курили, мерзли и пасли студента, который шел на лекции в Бауманку с рюкзаком через плечо и не подозревал, что за его спиной маячила чья-то тень. И единственная причина, по которой эта тень еще не подошла ближе, являлась пара амбалов бригады.       Полторы недели.       Полторы гребаных недели Белый знал и молчал. Сидел напротив, спрашивал про суд, сроки и адвоката, но ни словом, ни жестом, ни случайной оговоркой не дал понять, что Кирсанова уже приходила сюда с трясущимися руками и просила защиту для брата. Что дело Пчёлкина потянуло хвост, который волочился по чужим жизням, оставляя за собой грязный мокрый след.       Лучший друг, мать его. Ближе брата. Почти единственный человек, которому Пчёла доверял без оглядки и проверки.       А Кирсанова? Та же херня, только с дипломом. Пошла не к нему, а к Сане. Обошла его, как лужу на тротуаре.       Злость вспыхнула из-под диафрагмы, мутная и горячая, с привкусом желчи на кончике языка, из-за чего Витя сжал челюсть так, что щелкнуло в висках.       — И ты, блять, все это время молчал, — резко развернувшись, Пчёлкин взглянул на Белова.       Тот сидел, закинув ногу на лодыжку, с такой невозмутимой рожей, что у Пчёлы зазвенело в ушах от ярости.       — Ладно, с Кирсановой все понятно, — он взял чужую пачку «Парламента», выбил оттуда сигарету и прикурил. — У нее ебучий кодекс вместо позвоночника. Она быстрее язык себе откусит, чем придет ко мне и скажет, что ее имеют без вазелина. Но ты-то какого хрена? Или я уже настолько ебнутый, что мне информацию дозировать надо, как таблетки в дурке?       — Закончил? — Саша устало поднял на него глаза.       — Нет, блять, не закончил, — голос Вити сорвался на недобрый рык.       — А я говорю, что закончил, — повторил Белый ответным тоном. — Сядь, покури и перестань верещать мне над ухом.       Стиснув челюсть, Пчёлкин сел и затянулся сигаретой так глубоко, что заныло в груди.       — Кирсанова сама об этом попросила, — Саня потер переносицу двумя пальцами, словно у него разом заболела голова от их разговора. — Сказала прямым текстом: Пчёлкин знать не должен. Ни полслова, ни намека.       — И ты послушался, — зло усмехнулся Витя одним уголком рта. — Моего адвоката.       — Потому что она дело говорила, Пчёлкин, — Белов достал из стола вторую пачку сигарет. — Она прекрасно знает, что если ты полезешь разбираться, то наломаешь еще больше дров. И знаешь, что? Я с ней согласен. Потому что ты сейчас сидишь тут, орешь на меня и хочешь раскатать тех, кто на нее надавил, а у тебя суд через шесть дней. Скажешь, нет? Она тетка с мозгами, поэтому сама решает, что ей делать и когда звать кавалерию.       Пепел на сигарете вырос длинным серым столбиком, какой Пчёла бессознательно стряхнул в пепельницу.       Правда — вещь паскудная. Можно сколько угодно скалиться и посылать всех нахер, но когда тебе совали ее под нос голыми фактами, деваться было некуда.       Саша оказался прав. И Кирсанова права. Потому что Пчёлкин бы поехал, не докурив чужой «Парламент», и сделал ровно то, чего она опасалась.       В голове медленно рисовалась картинка: Марья Сергеевна, с ее прямой спиной, с этим ее карим взглядом, от которого хотелось одновременно послать и слушаться, пришла к Белому, но не жаловаться и не просить о помощи. А выстроить вокруг Вити периметр. Потому что знала, что он рванет. Знала, что не удержится.       И вместо того, чтобы прикрыть собственную задницу, она прикрывала его от него самого.       Горечь поднялась откуда-то из-под ребер и встала поперек горла. Уже не злость, нет. Что-то другое, незнакомое и тянущее, вроде тупой боли, когда понимаешь, что за тебя впряглись по-настоящему и отрезали от информации, которая могла стоить тебе свободы.       До суда оставалось шесть дней, а потому любой залет Пчёлкина — драка, наезд, появление не в том месте и не в то время — превращал подписку о невыезде в билет в один конец обратно до Бутырки.       Стало быть, заботилась.       По-своему, по-кирсановски: через запреты, встречи за спиной и молчание в лицо. Без сантиментов, объяснений и единого лишнего слова. Так, как умела — головой, а не сердцем.       — Переспи с этим, — сказал Саня негромко и, поймав взгляд Вити, добавил с ухмылкой. — С информацией, Пчёлкин, а не со шлюхами из «Метлы». Тебе сейчас не хером думать надо, а головой. Завтра поедешь к Кирсановой, сядешь перед ней, засунешь свой характер себе в жопу и скажешь все, что нужно сказать. Что будешь паинькой, что рот на замке. Хоть на колени встань, мне похер, но сделай так, чтобы она довела твое дело до конца. Рано тебе еще купола на спине набивать.       Разглядывая тлеющий кончик сигареты, Пчёла молчал.       Ведь это же было так просто: поехать, сесть, сказать. Три глагола, простая схема и дворовая арифметика. Только вот Кирсанова являлась не той бабой, которую можно уломать красивыми словами и покаянным взглядом.       У нее внутри стоял чугунный стержень, об какой Пчёлкин уже успел обжечься. Принципы, мать их, высеченные где-то на подкорке юрфаком и собственным упрямством. Она была не из тех, кто гнется. Она была из тех, кто ломается, но стоит до последнего, и это было хуже всего. Потому что сломанную Кирсанову Пчёла уже видел, когда правда раскрылась. И выражение ее лица до сих пор сидело в его памяти, как заноза под ногтем.       Она ведь не просто отказалась от дела. Она отказалась от Вити. Провела черту, переступить которую для нее означало предать все, во что она верила.       А верила Марья Сергеевна много во что: в закон, справедливость, в то, что можно жить и не вляпываться по уши в чужую кровь. Наивно и по-детски, но она действительно в это верила, и именно поэтому являлась хорошим адвокатом.       И вот теперь Пчёлкин должен прийти к этой женщине, которая защищала его полтора месяца и подставила ради него собственную карьеру, и попросить ее встать на сторону убийцы. Зная, что каждое слово в его защиту будет стоить ей куска самой себя.       Пчёла оказался в полной заднице.