Адвокат дьявола

      Офис на Павелецкой напоминал аквариум, из которого кто-то забыл слить воду.       Серый цвет цедился сквозь жалюзи, оседая на полированном столе тусклой пылью, отчего Маша поймала себя на том, что уже десять минут водила пальцем по краю кофейной чашки и выписывала один и тот же бессмысленный овал.       Кофе давно остыл, но вот мысли остывать категорически отказывались.       Поднявшись на ноги, Кирсанова подошла к окну. За стеклом жила Москва: тащились троллейбусы, роняя искры с тонких проводов, бабки у метро торговали мандаринами из фанерных ящиков. Какой-то тип в кожанке стоял напротив подъезда и курил с подозрительной неторопливостью. Маша задержала на нем взгляд, поймала себя на этом и раздраженно отвернулась.       Паранойя, дорогая Мария Сергеевна, начиналась именно так: с кожанок и мандаринов.       Потерев переносицу, она мысленно одернула себя. Хватит. После визита людей Гольдмана прошла почти неделя, и за это время от них не было ни звонка, ни записки, ни тени у подъезда. Тишина. Самый неуютный из всех возможных звуков.       Охрана бригады уже присматривала за Пашей, благодаря чему это было единственным козырем, который позволял Кирсановой спать хотя бы по пять часов в сутки. Пашка, безусловно, ни о чем не догадывался. Для него мужики на темно-зеленой «девятке», что парковались через дом от института, являлись не более, чем частью городского пейзажа.       И слава богу.       Потому что девятнадцатилетнему студенту Бауманки совершенно незачем было знать, что его старшая сестра влезла в дело, от которого разумные адвокаты отказывались, стоило им услышать фамилию подозреваемого.       Вернувшись к столу, Маша раскрыла папку с делом Пчёлкина в попытке сосредоточиться на хронологии его алиби, но получалось скверно. Цифры, временные отрезки и свидетели: все это требовало холодной головы, а голова упрямо оставалась теплой. Память то и дело подсовывала Кирсановой не показания, а воспоминания о чужом дыхании на ее коже. Натяжение вдоль позвоночника и глухой толчок собственного пульса, который она почувствовала два дня назад, стоя в непростительной близости от Вити.       Папка захлопнулась резче, чем Маша намеревалась, из-за чего звук обиженно прокатился по пустому офису. Намеренно пустому.       Цветковой она дала выходной еще вчера вечером, сославшись на плановую нагрузку перед судом. Катька в эту ложь поверила настолько, насколько позволяла субординация: кивнула, собрала сумку и ушла. Но в дверях обернулась и посмотрела на начальницу, как дежурная медсестра на умирающего пациента, отказавшегося от капельницы.       Кирсанова этот взгляд запомнила и решила, что он ей приснился.       Сегодня из приемной не доносилось ни стука каблуков, ни шелеста бумаг, ни бормотания радио, которое Цветкова вечно настраивала до слышного шепота. Сегодня Маша осталась наедине с кофейной гущей на дне остывшей чашки и стопкой материалов дела, в которых она обязана разобраться до четвертого декабря или перестать называть себя адвокатом.       Оставалось двенадцать дней до заседания.       Снова поднявшись из-за стола, Маша вытолкнула воздух сквозь зубы и подошла к зеркалу. В отражении на нее смотрела женщина, к внешнему виду которой невозможно было придраться. Серый жакет, застегнутый на все пуговицы, сидел так, что добавлял плечам архитектурной строгости. Волосы собраны в тугой узел, из которого не выбивалось ни единой пряди, потому что Кирсанова зафиксировала его тремя шпильками и лаком, а потом проверила на ощупь дважды.       Крохотные серьги, существовавшие не для красоты, а для заполнения пустоты в мочках. Минимальный макияж: тушь, пудра и помада на полтона бледнее натурального цвета губ, благодаря чему лицо приобретало выражение почти что монашеской сосредоточенности.       Безупречно и неприступно. Идеально для адвоката, готовящегося к визиту подзащитного.       И все это могло быть чистой правдой, не проведи Маша сегодняшним утром сорок минут перед платяным шкафом в своей квартире на окраине Бабушкинского района, перебирая вещи с придирчивостью, которая не имела никакого отношения к юриспруденции.       Сорок минут. Кирсанова засекла, потому что кухонные часы висели напротив коридора и методично отсчитывали каждую минуту ее позора.       Первым стал бордовый пиджак. Надела, взглянула в зеркало, стянула и повесила на место с таким раздражением, будто он был в чем-то виноват. Бордовый слишком бросался в глаза и откровенно заявлял о присутствии женщины внутри адвокатского костюма.       Следом был черный жакет; классический и проверенный сотней заседаний. Сел привычно и знакомо, и именно поэтому показался скучным.       Скучным.       Маша мысленно споткнулась об это слово, потому что за пять лет практики ей ни разу не приходило в голову оценивать рабочую одежду по шкале развлекательности.       Серый пиджак стал компромиссом: строгий, нейтральный и слегка приталенный в области талии, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза.       Отражение ответило прямым немигающим взглядом, но где-то на дне этих карих глаз, под слоями самоконтроля, плескалась злость. Тихая и обращенная внутрь, самая неудобная из всех возможных ее разновидностей.       Потому что Мария Сергеевна Кирсанова, тридцати лет от роду, с лицензией, репутацией и братом-второкурсником, которого нужно кормить и оберегать, сегодня утром наряжалась для человека, обвиняемого по сто второй статье Уголовного кодекса.       Осознание этого факта жгло где-то между ребрами мелким, постыдным и упрямым огнем, который не гасился ни логикой, ни тушью, ни тремя шпильками в затылке.       Отвернувшись от зеркала, Маша одернула пиджак и дошла до стола ровно в тот момент, когда дверь ее кабинета открылась без стука.       Без стука — важная деталь. Потому что Катя всегда стучала дважды, ритмично и коротко, прежде чем войти. Клиенты обычно мялись в приемной, кашляли и шуршали одеждой, давая Кирсановой время собрать лицо в нужную конфигурацию. Этот посетитель вошел так, словно двери в его жизни существовали исключительно для того, чтобы перед ним открываться, а не загораживать проход.       А потому Маше не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоял на пороге. Мелкая вибрация ее позвоночника уже все знала наперед.       Пчёлкин занял дверной проем целиком не потому что был огромным, а потому что умел заполнять собой пространство, вытесняя из него воздух и остатки чужого самообладания. На нем как всегда идеально сидело кашемировое пальто, под каким проглядывался костюм цвета мокрого асфальта. На плечах еще таяли снежинки, из-за чего казалось, что ноябрь вошел в помещение вместе с Витей, не спросив разрешения.       В правой руке Пчёлкин держал полиэтиленовый пакет, из которого тянуло чем-то теплым, мучным и до неприличия домашним.       — Марья Сергеевна, доброго дня, — Пчёла произнес ее имя с особой интонацией, которая формально соблюдала дистанцию, а по факту ее аннулировала. Уголки губ приподнялись в отрепетированной улыбке и, судя по тому, как у Кирсановой на долю секунды сбился ритм дыхания, безотказно работающей.       — Здравствуй, Пчёлкин, — Маша успела опустить ладонь на раскрытую папку в лишнем рефлекторном жесте, чтобы не выдать саму себя, застигнутую врасплох. — Ты рано.       — Решил пораньше приехать, — переступил порог Витя. — Чтобы нам никто не мешал.       Уточнять о том, кто именно им мог помешать в пустом офисе, он не стал.       В этом и заключался весь Пчёлкин: он всегда оставлял фразы незаконченными так, чтобы собеседник сам додумывал продолжение и, как правило, не то, которое следовало.       — Нам и при людях никто не мешает, — спина Кирсановой выпрямилась, приняв рабочее очертание: от копчика до затылка, как столб, на котором держалось все здание. — Мы тут не гостайну собираемся обсуждать, а закон.       Пчёла опустил пакет на край стола, в единственное место, где заканчивались ее документы, и еще не начиналось его присутствие. Нейтральная полоса, ничья территория.       — Это от мамы, — кивнул Витя на пакет. — Она у меня женщина конкретная: узнала, что мой адвокат не успевает обедать, и решила вопрос по-своему. Заодно благодарит тебя за то, что помогаешь ее непутевому сыну не сесть в тюрягу.       — И откуда, интересно, твоя мама знает про мои обеды? — Маша, скрестив руки на груди, изогнула бровь.       — Услышал ваш разговор с помощницей, когда в первый раз к тебе пришел, — Пчёла сел в кресло напротив. — Дверь-то у тебя, Марья Сергеевна, — он постучал пальцем по краю стола, — не сейфовая. Слышно все. Ну, я и запомнил.       Он помолчал так, чтобы пауза не затянулась, но и не растворилась.       — Рассказал маме: мол, адвокат у меня серьезная, злая, курит, как паровоз, а ест через раз, — развел руками Пчёлкин, как если бы в самом деле не рисковал спорить со своей матерью. — Сегодня она уже стояла на кухне и месила тесто для пирожков.       Сцепив пальцы поверх папки, Кирсанова поджала губы.       Внутри что-то неудобно сдвинулось; там, где хранились протоколы и четкие инструкции о дистанции с подзащитным. Потому что одно дело, когда пакет с пирожками лежал на краю стола: его можно было вернуть, отодвинуть или списать на материнскую привычку кормить всех подряд, кто помогал ее сыну.       Но то, что Витя запомнил случайную фразу про пирожки из «Ромашки», брошенную за закрытой дверью, о которой сама Маша забыла сразу, как ее произнесла, уже не помещалось в полиэтилен и вафельное полотенце.       Это было внимание. Простое и без расчета, какое невозможно было отрепетировать. Пчёла услышал, что Кирсанова плохо ест, и решил это исправить. Не цветами или конфетами в золотой обертке, а пирожками от мамы, завернутыми в промасленную бумагу. Как умел.       И от этого «как умел» внутри Маши свербило больше, чем от любого продуманного жеста.       — Передай маме спасибо, — сказала Кирсанова, старательно потянув интонацию обратно в рабочий регистр. — Я ценю. Правда.       Пакет с пирожками стоял на столе, скромный и полосатый, который выдавали на рынке вместе с полкило антоновки. Но запах от него шел совершенно несоразмерный габаритам: теплый и масляный, с узнаваемой капустной нотой, в которой угадывались лавровый лист, черный перец и долгое томление на сковороде. Где-то рядом пристроился сладкий оттенок яблок с корицей. Алла Дмитриевна, по всей видимости, пекла по широкому ассортименту.       Желудок скрутило коротко и требовательно, напомнив Маше, что ее последним приемом пищи был растворимый кофе в восемь утра и половинка сушки, найденная в ящике стола около десяти. Рот наполнился слюной, которую Кирсанова аккуратно сглотнула в тщетной попытке не выдать себя.       Ладонь потянулась отодвинуть пакет к стопке бумаг, за пределы зоны обонятельного поражения, из-за чего жест получился более резким, чем требовалось. Маша поняла это сама по тому, как качнулась промасленная бумага внутри.       Сидя напротив, Пчёлкин следил за ее маневром молча. Но уголок его рта едва заметно дрогнул, словно он прекрасно видел этот маленький внутренний спор и вежливо делал вид, что ничего не замечает.       — Остынут же, Марья Сергеевна, — сказал он наконец. — Мама обидится, если узнает.       — Съем их на обед, — выпрямив спину, Кирсанова постучала кончиком ручки по папке с делом. — У нас есть вопросы поважнее пирожков.       — Я, кстати, тоже не жравший с утра, — произнес Витя так, будто речь шла не о еде, а о существующем процессуальном обстоятельстве. — Маме помогал тесто месить, пока она инструктировала меня, чтобы я пирожки тебе горячие довез. Ни одного не взял, потому что каждый под счет был.       Маша против воли ощутила, как что-то в районе диафрагмы на секунду ослабло. Картинка оказалась чересчур живописной: Алла Дмитриевна — маленькая и властная, в выцветшем фартуке с маками — командовала взрослым сыном, а тот послушно катал скалку и не спорил. Бандит с мукой на локтях. Абсурд, от которого теплело внутри.       Но не успела Кирсанова ответить, как Пчёлкин поднялся на ноги.       — Чайник у тебя где? — Пчёла обвел прищуром кабинет с таким видом, словно пытался в нем освоиться. — Или ты на сухом пайке принципиально сидишь?       Маша растерянно моргнула.       За пять лет практики ни один клиент не вставал у нее в офисе, чтобы заварить ей чай. Обычно подзащитные приносили коньяк, конверты, угрозы или слезы, но чайник не искал никто.       — В приемной, на подоконнике, — сказала Кирсанова прежде, чем успела решить, стоило ли вообще произносить подобное. — За шторкой.       Кивнув, Пчёла вышел из комнатушки. Маша слышала его шаги: уверенные, неторопливые, без единой лишней ноты. Звякнула крышка чайника, зашумела вода из-под крана, щелкнула кнопка.       Кирсанова оставалась сидеть за столом, компульсивно выравнивая стопку бумаг, которая в выравнивании абсолютно не нуждалась.       Из приемной донесся звук открываемых шкафчиков; один, второй, третий. Пчёлкин искал кружки с методичностью обыска, только без понятых.       — Марья Сергеевна, — его голос долетел глуховато, через приоткрытую дверь, — у тебя тут две кружки, одна с трещиной. Тебе какую?       — Без трещины, — отозвалась Маша.       — Как скажешь, — раздалось за стеной.       Чайник закипел нервно, с присвистом. Электрический и немецкий, подаренный клиенткой после выигранного бракоразводного процесса.       Через минуту Витя вернулся в кабинет, неся в каждой руке по дымящейся чашке. Кружку без трещины он поставил перед Кирсановой между Уголовным кодексом и стопкой папок, не задев ни одного документа. Треснувшую оставил себе. Сел обратно, отхлебнул чай и посмотрел на Машу поверх пара. Выжидательно и спокойно, никуда не торопясь.       — Спасибо, — обхватила кружку обеими руками Кирсанова. Керамика обжигала, из-за чего тепло прошло по пальцам к запястьям, а оттуда куда-то глубже. В ту область, которую она предпочитала не исследовать. — Ну, давай теперь к делу.       — Давай, — согласился Пчёла коротким кивком. — Только сначала поешь. Ты же зеленая вся.       — Я не зеленая, — Маша перехватила чашку жестом, выдававшим скорее раздражение, чем кокетство.       — Ладно, бледно-зеленая, — поправил Пчёлкин. — С голодным обмороком я тебя до суда не довезу, а такси нынче дорогое.       Он разложил пирожки в два ряда, отчего Кирсанова невольно отметила, что делал он это с какой-то почти материнской обстоятельностью.       — Значит, вот эти с капустой, — указал на верхний ряд Витя. — Мама их по бабкиному рецепту делает; сначала тушит часа два, потом яйцо вареное мелко крошит. А вот эти, — указательный палец перешел на нижний ряд, — с яблоком и корицей.       Сопротивление было бессмысленно.       Капустный запах стоял плотной стеной и вел переговоры напрямую с желудком Маши, минуя все инстанции ее разума.       — Хорошо, — сказала она строго, потянувшись к пирожку. — Съем одну штуку.       — Да хоть десять, — Пчёла взял себе второй и откусил сразу половину.       Первый укус разрешил все внутренние разногласия: тесто оказалось тонким, прожаренным до золотой хрустящей корочки, а начинка, с крапинками яйца и перца, на секунду заставила Кирсанову прикрыть глаза. Она поймала себя на этом и тут же их открыла, но было уже поздно: Пчёлкин увидел. Но никак не прокомментировал, только чуть заметно кивнул с таким видом, точно его точка зрения только что получила неопровержимое подтверждение.       Некоторое время они ели молча. Маша откусывала аккуратно, по чуть-чуть, промакивая уголки губ салфеткой, которую достала из ящика. Витя кусал большими кусками, но крошки не ронял; ни одна не упала ни на стол, ни на его дорогой костюм.       — Вот скажи мне, Марья Сергеевна, — заговорил Пчёла, дожевывая второй пирожок, — ты все эти статьи наизусть помнишь? Сто вторая, сто шестьдесят третья, сто еще какая-нибудь.       — Не все, — ответила Кирсанова, запивая выпечку чаем. — Только основные: общая часть, особенная часть, процессуальные нормы. Остальные просто знаю, где искать.       — Основные это сколько? — Витя вытер пальцы о салфетку, не отрывая взгляда от Маши.       — Штук триста, может, четыреста, — пожала плечами Кирсанова. — Я не считала.       — Четыреста, — Пчёлкин перестал жевать и посмотрел на нее так, словно она только что призналась, что умеет дышать под водой.       — Плюс комментарии к ним, — начала перечислять Маша. — Плюс судебная практика по ключевым и постановления Пленума. Но это уже не память, а привычка. Когда ты пять лет каждый день работаешь с одним и тем же кодексом, он просто… врастает, если можно так сказать. Начинаешь думать номерами статей.       — Получается, ты вроде как ходячая библиотека? — Пчёла хмыкнул, вложив в интонацию искреннее уважение.       — Я вроде как адвокат, который не хочет выглядеть идиоткой, — Кирсанова поймала себя на том, что хотела улыбнуться, но вовремя согнала зачатки улыбки привычным усилием. — Поэтому давай перейдем к твоему алиби.       Пакет опустел.       От шести пирожков Аллы Дмитриевны остались только крошки и слабый запах капустной начинки, который задержался в воздухе комнатушки, перебивая привычную смесь табака и канцелярской пыли. Маша съела три штуки, что само по себе граничило с невозможным.       Отодвинув кружку, где покачивался последний глоток остывшего чая, Кирсанова осознала, что сидела в кресле совсем не так, как полагалось адвокату на рабочей встрече. Спина, что обычно держалась прямо, расслабленно вжалась в кожаную спинку. Нога была перекинута на другую, а сама она оказалась в шаге от полуулыбки.       Напряжение, неделями скручивавшее внутренности тугим жгутом, вдруг ослабло хватку и расползлось. Просочилось куда-то вниз; в пятки, в пол, в перекрытия старого здания. Плечи опустились, а челюсть разжалась. Между ребрами образовалось пространство, которого не было раньше, отчего дышать стало легче и глубже, а не тем коротким дыханием, к какому Маша успела привыкнуть.       Выверенная дистанция, которую Кирсанова возводила между собой и Пчёлкиным никуда не делась. Но ее стены стали тоньше, из-за чего сквозь них просвечивало что-то непозволительно теплое.       — Ты вспомнил тех, кто видел тебя в клубе в ночь убийства Гольдмана? — Маша раскрыла блокнот на чистой странице, занеся ручку. — Помимо твоих друзей и сотрудников «Метлы». Может, кто-нибудь за соседним столиком?       — Ну, сотрудников ты зря скидываешь, — протянул Витя, откинувшись на спинку стула. — Бармен меня коктейлями поил, охранник на входе за руку поздоровался, гардеробщица мои вещи запомнила, потому что я ей пятерку баксов сунул за хранение.       — Это все прекрасно, но это было до полуночи, — постучала кончиком ручки Кирсанова. — Гольдмана убили между двумя и тремя часами ночи, поэтому нам надо закрыть именно этот промежуток. Сотрудники подтвердят, что ты приехал и уехал, а что было между этим временем, никто не знает. Прокурор вцепится в эту пустоту и запихнет все, что ему нужно.       Подняв глаза от блокнота, Маша выжидательно посмотрела на Пчёлу.       Челюсть его слегка сдвинулась вбок, точно он перекатывал между зубами невидимую горошину. Потянувшись к пачке «Кэмел», Витя вытряхнул сигарету и закурил, помедлив так, как бывало не от удовольствия, а от необходимости оттянуть пару лишних секунд.       Кирсанова хорошо знала подобный жест: подзащитные делали так, когда внутри них шла торговля между тем, что можно было рассказать, и тем, о чем хотелось умолчать.       — Ну? — Маша чуть склонила голову.       — Танька там еще была, — произнес нехотя Пчёлкин. — Время вместе проводили.       Стержень ручки замер над бумагой, а сама Кирсанова сглотнула, замаскировав движение горла легким покашливанием.       По тому, как Витя раздраженно отвел взгляд к подоконнику, и этому его неопределенному «время проводили», она догадалась, что именно стояло за паузой. Догадка царапнула где-то под ребрами коротко и неуместно, совершенно непрофессионально.       — Проводили время — это что значит? — Кирсанова задержалась, выравнивая внутреннее с внешним. — Сидели за одним столиком? Танцевали? Мне нужна конкретика. Я не для сплетен спрашиваю, а для протокола.       Последние два слова она добавила скорее для себя, как напоминание, зачем они оба вообще здесь собрались. Почему содержимое чужой личной жизни являлось прямой обязанностью Маши, а не то, чем оно ощущалось.       — За столиком сидели, потом танцевали, потом на балконе курили, — стряхнул пепел Пчёла. — Потом уединились. В «Метле», наверху, есть комнаты для своих. Мы там были где-то с часу до… половины третьего, наверное.       Он произнес это без мальчишеского хвастовства или показной небрежности. Только сухая выжимка из координатов и временного отрезка. Но Кирсанова заметила, как взгляд Вити — быстрый и вороватый — скользнул по ее лицу и тут же метнулся обратно к окну.       Секундная разведка, как попытка прочитать чужую реакцию раньше, чем та успеет оформиться в слова.       — То есть у тебя есть женщина, которая может подтвердить, где ты находился с часу и до половины третьего ночи, — Маша сдвинула пепельницу на три сантиметра левее, хотя та и так стояла ровно по центру стола. — Она не из твоего круга?       — Нет, — задумчиво выпустил дым Пчёлкин, как если бы вспоминал не алиби, а саму девушку. — Студентка иняза.       — Еще общаетесь? — Кирсанова поймала себя на том, что ждала ответ не как адвокат, а как кто-то совершенно лишний в этом кабинете.       — Нет, — затушив окурок, покачал головой Пчёла. — Это так, на раз было.       Облегчение пришло раньше, чем Маша успела его запретить.       Тихое и подлое, оно прокатилось под ребрами и осело в районе солнечного сплетения. Секунду Кирсанова сидела неподвижно, вслушиваясь в себя с брезгливым удивлением, с каким обнаруживают на собственном рукаве чужой волос.       Сделав глубокий выдох, она заставила себя вернуться к фактам. К единственному месту, где почва под ногами еще не проседала под весом лишнего.       Алиби Пчёлкина выглядело почти безупречно: студентка иностранных языков с чистой биографией, без связей с криминалом и малейшего интереса к исходу его дела. Лучшего нейтрального свидетеля в защите и желать не приходилось. Полтора часа в приватной комнате аккурат в тот промежуток, когда Гольдману всадили две пули в его собственной квартире. А потому Пчёла не мог оказаться там физически: никакой гонки на Мерседесе по ночной Москве и никакой схемы с двойниками.       Стало быть, пистолет гулял по «Метелице» без своего хозяина.       Потянувшись к пачке «Мальборо легкие», Маша щелкнула зажигалкой. Первая затяжка прошла глубоко, до дна легких, после чего она принялась собирать картинку с самого начала.       Витя приехал в клуб около одиннадцати с пистолетом в кобуре. Сел с Космосом и Валерой в дальней кабинке. Коньяк, девочки, музыка. В какой-то момент за их столиком оказалась Таня, после чего случился балкон, сигарета на двоих и приватная комната. Пиджак, скорее всего, остался внизу. Полтора часа Макаров пролежал без присмотра среди пустых рюмок, пепельниц и чужих курток.       Полтора часа, которых хватало на все.       Доехать от Тверской до Кутузовского проспекта ночью — дело пятнадцати минут. Туда и обратно с лихвой укладывалось в отсутствие Пчёлкина. Оставался запас и на подъем по лестнице, и на два выстрела в упор, и на возвращение огнестрела в подсобку за барной стойкой, где наутро его и обнаружили оперативники, нагрянувшие так, словно им заранее вручили план клуба с крестиком.       Кирсанова медленно стряхнула пепел.       В «Метле» бывали все. Клуб числился по неписаной московской географии нейтральной территорией; одной из точек, где люди из разных группировок пили за соседними столами, не хватаясь за оружие. Гольдманские там тоже водились. Кто-то из его людей вполне мог сидеть в ту же ночь через два столика от кабинки бригадиров и видеть, как Пчёлкин снимал пиджак. Отслеживать, в какую сторону он поднимался с девочкой. Понимать, что пиджак с кобурой остался без присмотра, а сам владелец будет занят ближайшие час-полтора.       Дальше дело техники и хладнокровия.       При подобном раскладе картинка переворачивалась с ног на голову неприятной мыслью: Гольдмана убрали свои. Кто-то из его людей спустил курок, а долг Семена Вите пришелся настолько кстати, что грех было им не воспользоваться. Готовый подозреваемый, готовый мотив и оружие, само напросившееся в руки. Оставалось только не уронить его по дороге.       Затянувшись глубже прежнего, Маша придвинула к себе блокнот. На чистой странице она вывела: «Кто из людей Гольдмана был в «Метле» в ночь с 13 на 14.07?». Подчеркнула дважды. Чуть отступив, добавила: «График дежурств охраны склада. Кому выгодна смерть С.А.?».       Ручка замерла, а Кирсанова поймала себя на том, что строила линию защиты с азартом, который в ее профессии полагалось приберегать для куда более беспристрастных дел.       Сидя напротив, Пчёла наблюдал за ней с терпением, выработавшимся у него за годы засад и долгих ожиданий в машине с заглушенным мотором. Пока Маша чертила свои схемы и подчеркивала фамилии, он не издал ни звука.       — Ты так смотришь в этот блокнот, — усмехнулся Витя, — как моя мать в квитанцию за коммуналку. Вроде цифры знакомые, а все равно каждый раз что-то не сходится.       — Думаю, — не подняла головы Кирсанова. Ручка продолжала висеть в миллиметре от чистой строчки, точно следующее слово могло взорвать всю конструкцию, выстроенную за последние двадцать минут.       — Это я вижу, — упершись локтями о колени, Пчёлкин наклонился вперед, из-за чего расстояние между ними сократилось. — Я спрашиваю: о чем.       — О том, что у тебя в ту ночь пиджак остался внизу, — Маша прикрыла тетрадь рукой и отодвинула ее к краю стола. Клиент не должен был видеть рабочие записи адвоката. — Пока ты развлекался с Таней наверху, твой Макаров лежал на спинке стула среди пустых рюмок, и любой из присутствующих мог взять его на прогулку.       — Да ну? — Пчёла хмыкнул, а в уголке его рта дернулась мягкая усмешка. — Ты это все сама раскопала, или подсказал кто? Я тебе об этом, кажется, еще в Бутырке рассказывал.       — Рассказывал, — наконец подняла глаза Кирсанова, посмотрев на него, как на особенно одаренного двоечника. — Только, видишь ли, Виктор Павлович, между «рассказал адвокату в камере» и «выстроил линию защиты» примерно такая дистанция, как между «купил муку» и «испек пирожки». Я сейчас как раз занимаюсь второй частью. Если тебе, конечно, интересен результат, а не процесс.       Откинувшись на спинку стула, Витя хохотнул, отчего кожаная обивка под ним отозвалась довольным скрипом. Маша вернулась к записям, старательно изображая, будто ее ничуть не трогал его прищур: внимательный, чуть насмешливый, с какой-то теплой подкладкой, которую она предпочитала не разглядывать слишком пристально.       — Сурово ты со мной, Марья Сергеевна, — провел большим пальцем по губе Пчёлкин.       — Сурово было бы оставить тебя объясняться с судьей самостоятельно, — Кирсанова щелкнула колпачком ручки. — Поэтому давай порепетируем: как ты заходишь в зал, как садишься и как смотришь, когда к тебе обращаются. И самое главное — что делает твое лицо, пока прокурор зачитывает обвинение. Вставай.       Пчёла поднялся не сразу. Сначала медленно отодвинул стул — кожа снова заскрипела, но на этот раз с ноткой сожаления, — после чего расправил плечи и встал в полный рост. В кабинете, заставленном шкафами с пухлыми папками и кодексами разных годов издания, он смотрелся неуместно: слишком крупный, слишком живой, слишком пахнущий улицей и хорошим табаком.       — И куда мне идти? — Витя усмехнулся, но на этот раз в его усмешке проскользнуло что-то растерянное. Маша отметила его реакцию мысленной галочкой: стало быть, не такой уж он и спокойный, как пытался изобразить. — За дверь?       — За дверь, — кивнула Кирсанова в сторону выхода. — Выйдешь, постоишь пару секунд и зайдешь обратно. Представь, что секретарь только что назвал твою фамилию.       Пожав плечами, Пчёлкин скрылся за порогом.       Маша осталась одна. Тишину нарушало лишь тиканье настенных часов, да приглушенный гул ноябрьской Москвы за окном, перемалывающий шинами серую кашу из снега и грязи.       Дверь открылась.       Пчёла зашел, из-за чего Кирсанова внутренне поморщилась. Развалистый шаг, разворот плеч с широтой, выдававшей привычку занимать пространство по праву сильного. Легкое покачивание корпуса при каждом шаге.       Так не входили в зал суда. Так заходили в ресторан, где у тебя забронирован лучший столик, а официант знал наперед, какой коньяк нести.       — Стоп, — подняла ладонь Маша. — Ты сейчас зашел как хозяин жизни. Судья тебя за это съест еще до первого вопроса.       — А как надо? — Витя, искренне озадаченный, остановился посреди кабинета. — Я же не побитый щенок, Марья Сергеевна. Унижаться тоже не стану.       — Никто и не просит тебя унижаться, — отложив ручку, Кирсанова поднялась из-за стола. — Унижаться — одна крайность, а хозяин жизни — другая. Нам с тобой нужна золотая середина: спокойный и уверенный человек, который пришел доказать свою невиновность. Не выпрашивать снисхождение, но и не плевать всем в душу.       Каблуки прозвучали по паркету слишком громко в наступившем безмолвии. Она подошла к Пчёлкину вплотную; ближе, чем рассчитывала, и ближе, чем позволяла дистанция, которую Маша сама себе нарисовала и обещала не нарушать.       Запах одеколона оказался прямо здесь, под ее носом, от которого где-то в районе солнечного сплетения тихо щелкнул выключатель.       — Плечи опусти, — произнесла Кирсанова. — Чуть-чуть. Вот так.       Положив ладонь на мужское плечо, она почувствовала, как сквозь плотную ткань пиджака проступало живое тепло. Тепло это переходило под кожу неторопливо, точно подогретый в желудок коньяк.       Витя не шелохнулся. Только дыхание его на мгновение стало тише. Не глубже, не чаще, а именно тише, словно он сознательно перестал дышать в полную силу, чтобы не спугнуть чужую руку с занятой позиции.       — Так лучше, — слегка надавив, Маша опустила его плечо ниже. — Видишь?       — Вижу, — отозвался Пчёла, утратив в интонации прежнюю браваду.       Его глаза опустились к лицу Кирсановой.       Скользнули по виску, затем по скуле, вдоль линии челюсти и ниже; к ямочке у ключиц, где обнажался неглубокий вырез блузки. Взгляд задержался на секунду дольше приличного, отчего эта секунда успела отпечаться где-то под кожей маленьким горячим клеймом. Невидимым и неосязаемым для посторонних, но вполне ощутимым для своей хозяйки.       Хоть Маша и убрала ладонь, но ее пальцы оставались теплыми. Эту теплоту она зачем-то запомнила отдельной строчкой, которую после, уже дома, постарается вычеркнуть.       — Подбородок ниже, — Кирсанова обогнула Пчёлкина справа, оценивая посадку его головы, как скульптор. — Не в пол и не в потолок. Ты не виноватый и не геройствующий. Ты человек, которого ошибочно обвинили, и который пришел это недоразумение прояснить.       Маша поднесла два пальца к его подбородку сдержанным, отработанным до автоматизма, прикосновением. Подушечки наткнулись на отросшую за день щетину, из-за чего эта мелкая колкость отозвалась в ней неожиданно громко. Каждый волосок прошелся по нервным окончаниям короткой искрой, пробежавшей вверх по запястью, к локтевой ямке и дальше, туда, куда пускать ее было совсем уже не положено.       У самой шеи Вити, где кожа теплее и тоньше всего, билась жилка. Частая и упрямая, какая бесстыдно выдавала то, что хозяин старательно держал под замком. Кирсанова задержала на ней взгляд, и этого мгновения хватило, чтобы между ними натянулась невидимая нить. Короткая и тонкая, почти гудящая.       Пчёла подал подбородок за ее пальцами и послушно опустил голову. Только покорности в этом жесте не было ни грамм. Скорее обратное: хищник, позволивший себя погладить, потому что ему это было удобно.       Он был чересчур близко. Настолько, что Маша различала его собственный человеческий аромат из-под одеколона: теплый, табачный и живой. Дыхание Вити тронуло внутреннюю сторону запястья едва уловимым током воздуха, отчего кожа отозвалась мурашками.       Когда Пчёлкин поднял глаза, его взгляд уже не имел ничего общего с подзащитным, смотревшим на своего адвоката. В нем стояла внимательная тишина, которая возникала между двумя людьми, когда между ними заканчивались слова и начиналось что-то другое.       То, чему в адвокатских справочниках названия не предусмотрено.       — Духи у тебя вкусные, Марья Сергеевна, — произнес Витя у самого ее виска на полтона ниже обычной речи. — Тебе идет.       От движения воздуха прядь волос у уха Кирсановой заметно дрогнула, а сама чужая теплая струя прошла по коже мягче, чем имела право.       Но Маша промолчала. Потому что любой ее ответ — короткий, длинный, остроумный или холодный — становился бы продолжением разговора, которого она вести не собиралась. Молчание оставалось единственной территорией, на которой ее профессиональная маска еще могла держаться.       Внутри, разумеется, происходило противоположное. Где-то внизу живота затянуло, в висках набирал темп пульс, а собственная парфюмерия — легкая цитрусовая нота, выбранная как раз за свою деловую неброскость — вдруг показалась откровенно непристойной. Как если бы флакон на туалетном столике Кирсановой втайне договорился с Пчёлкиным. И теперь цитрус на ее коже звучал не утренней свежестью, а чем-то иным; теплым и кожаным, чего она в нем прежде не подозревала.       Маша уже намеревалась сделать шаг назад, когда воздух у ее бедер сместился.       Она почувствовала это раньше, чем увидела. Две широкие ладони Пчёлы обозначились по обеим сторонам ее талии, не касаясь, но уже нарушив пространство, какое принадлежало только ей. Тепло от рук проходило через ткань пиджака, как сквозь папиросную бумагу.       Расстояние между пальцами Вити и ребрами Кирсановой оставалось мизерным, почти что миллиметровым. Вопросом секунды, не больше. Может быть, доли секунды.       Но этой доли Маша не отдала.       Она отступила на полшага назад, на ту дистанцию, при которой тело переставало ощущать чужое присутствие и снова начинало принадлежать своему владельцу.       Ладони Пчёлкина на мгновение повисли в воздухе, там, где только что находилась талия Кирсановой. Пустое пространство между его пальцами выглядело почти неприличным: слепок того, что не случилось, контур несовершенного жеста. Витя опустил руки так, что в них не читалось ни досады, ни смущения. Скорее, спокойное и неторопливое принятие того, что нужная вещь ускользнула в последний момент.       Маша сделала еще один шаг к столу, под прикрытие полированного дуба. Под защиту той процессуальной геометрии, в которой между адвокатом и подзащитным полагалось метр двадцать честной советской мебели. Каблуки прозвучали по паркету сдержанно, но именно эта сдержанность стоила усилий: каждый шаг приходилось контролировать отдельно, как если бы Кирсанова контролировала собственную походку после третьего бокала вина.       — На сегодня достаточно, — опустилась в кресло Маша.       — Достаточно, — отозвался Пчёла.       Но прежде, чем слово растворилось в тишине помещения, Пчёлкин поднял на нее глаза, отчего Кирсанова поняла, что «достаточно» он произнес совсем не про работу.       Зрачки Вити расширились, затопив светлую радужку до самых краев, из-за чего в его черноте не осталось ничего цивилизованного. Ни вежливого подзащитного, ни сына, который принес мамины пирожки. Что-то древнее, дочеловеческое проступило в его взгляде. Пчёла смотрел на Кирсанову через полтора метра полированного дуба так, словно этого стола не существовало. Точно кресло, в которое она только что опустилась, стояло не напротив, а вплотную, и его ладони все еще парили над ее талией в том миллиметровом зазоре, который Маша ему не отдала.       Кирсанова не отвела взгляд.       Хотя должна была. Профессиональная этика, здравый смысл и статья сорок девятая УПК требовали, чтобы Маша опустила глаза в блокнот, взяла ручку, произнесла что-нибудь сухое про расписание заседаний и разорвала эту удушающую вертикаль, связавшую ее зрачки с чужими.       Но ни одна инструкция мира не учитывала то, что происходило с дыханием Кирсановой: оно участилось, стало мельче, поднялось из диафрагмы в верхнюю часть грудной клетки и застряло там, превратив каждый вдох в короткий, почти незаметный рывок.       Уголок рта Вити дернулся. Он считал с Маши одышку, прочитал по движению ключиц под тканью ее блузки. Теперь Пчёлкин знал, что ее полшага назад были вынужденными, что крепость из полированного дуба имела гарнизон в одного человека, и этот человек дышал чаще положенного.       Тишина между ними сгустилась до физического состояния, заполнив кабинет от пола до потолочной лепнины. В этой тишине было слышно, как тикали наручные часы Пчёлы на левом запястье, как где-то за стеной, в соседнем офисе, женский голос диктовал номер факса.       Весь остальной мир продолжал существовать, заниматься своими делами, передавать факсимильные сообщения и не подозревать, что в кабинете номер двенадцать два человека смотрели друг на друга с интенсивностью, от которой плавился кислород.       Первой моргнула Кирсанова. Ее ресницы опустились и поднялись тяжело, точно каждая из них весила по килограмму. Этого секундного разрыва хватило, чтобы перехватить остатки контроля, подтянуть их к себе и водрузить обратно в виде знакомого адвокатского выражения.       — К следующей встрече… — голос Маши вышел ниже, чем она планировала, с легкой хрипотцой, которой минуту назад еще не было и в помине, отчего она откашлялась и повторила уже чище. — К следующей встрече мне нужен контакт Татьяны из клуба. Ей нужно будет подтвердить твое алиби в суде.       — Нет у меня ее контакта, Марья Сергеевна, — Пчёла откинулся на спинку стула, расставив колени шире, отчего его поза — развалистая и уличная — вытеснила из комнаты прежнюю наэлектризованность.       — То есть как нет? — Кирсанова нахмурилась.       — Так, — пожал плечами Витя с ленивой откровенностью, заменившей извинение. — Мы с ней в «Метле» познакомились, она с подружкой за барной стойкой сидела. Ни телефона не взял, ни фамилии не спросил. Я ее даже в лицо плохо помню. Запомнил только, что светленькая была и смеялась громко.       — Значит, найди, — отрезала Маша без вопросительной интонации. Без просьбы и допущения, что ответом могло быть что-то кроме согласия.       — Марья Сергеевна, я же говорю: один раз было, по пьяни, — изогнул бровь Пчёлкин. — Где я ее искать буду?       Произнес и сам услышал, как фраза легла в воздух лишним шероховатым краем.       Слово «по пьяни» в кабинете Кирсановой прозвучало громче, чем в голове Вити, и теперь оно висело между ними неприглядным предметом, который не получилось ни поднять, ни задвинуть ногой под стол. Пчёла на долю секунды отвел глаза в сторону, к темно-серому ноябрьскому небу за окном, отчего в этом движении прочиталась не уличная вальяжность, а что-то близкое к неловкости.       Он переменил позу. Подтянул колени, сел ровнее, уперся локтем в подлокотник и прижал большой палец к виску, точно у него вдруг заломило в одной конкретной точке черепа.       — Ну, то есть… — начал Пчёлкин и осекся. Мужская привычка рассказывать о случайных связях с мелкой бравадой, какая в курилке «Метлы» сошла бы за норму, рядом с Машей вдруг обернулась чем-то стыдным и мелочным. — Я в том смысле, что зацепиться особо не за что. Имя короткое, фамилию не спрашивал, телефон не брал.       Кирсанова молча смотрела на него с отработанной нейтральностью.       Но вот внутри тонко дернулось что-то такое, чему она немедленно отказала в праве на существование. Не ревность, нет. Ревновать тут было некого и не к кому, спасибо, вопрос закрыт. Скорее досада на саму себя за то, что эта сцена вообще регистрировалась внутренним радаром, как имевшая температуру.       — Мне неважно, в каком смысле ты имел в виду, — Маша разомкнула сцепленные пальцы и взяла ручку, проведя по строчке, где рядом с фамилией девушки стоял вопросительный знак. — Ресурсов для поиска у тебя более, чем достаточно, а вот времени — нет. Без Тани у нас в хронологии зияет дыра с часу до половины третьего ночи.       — Ладно, — ощерившись, нехотя согласился Витя. — Найду.       — И еще одно, — подняла на него глаза Кирсанова. — Когда найдешь — разговаривать с ней буду я сама. Без тебя. Мне нужно, чтобы она вспомнила ту ночь, а не смотрела на тебя и думала, какой ответ ты от нее ждешь. Договорились?       — Договорились, — Пчёла коротко постучал костяшками по подлокотнику, словно ставил точку в разговоре, который хотел закончить еще две реплики назад.       Поднявшись на ноги, Пчёлкин прошелся по кабинету и взял с вешалки пальто. Неторопливо его надел, по-хозяйски продевая руки в рукава, и расправил плечи под тяжелым драпом.       Стоило ему отойти от стола Маши, как она ощутила, что ее грудная клетка расширилась. Медленно и глубоко, впуская тот воздух, который она последние пятнадцать минут отмеряла порциями. Легкие наполнились с благодарностью утопающего, которого никто не спасал, потому что никто и не заметил, что он тонул.       Уже на пороге, когда Витя взялся за ручку двери, он обернулся, а на его лице обнаружилась знакомая мальчишеская улыбка, которая не имела никакого отношения к уголовному делу.       — Марья Сергеевна, маме-то что передать? — Пчёла скользнул взглядом по скомканному пакету на краю ее стола и усмехнулся, пересчитав крошки. — Понравились тебе пирожки или так, из вежливости съела?       Кирсанова моргнула.       Вопрос застал ее на полувыдохе. В той секунде блаженного расслабления, когда она уже мысленно осталась в кабинете одна и начала раскладывать мозги обратно по полочкам. А Пчёлкин взял и вернулся. Не целиком, нет. Всего лишь одной фразой и поворотом головы, одним упоминанием матери, которая испекла пирожки с капустой для адвоката, вытащившей ее сына из Бутырки.       Маша опустила взгляд на промасленный пакет, в котором два часа назад лежали пирожки, а теперь осталось только жирное пятно на донышке. Три пирожка. Она собиралась съесть один, а расправилась с тремя и даже не заметила, в какой момент рука потянулась за следующим.       Так пекли женщины, которые вставали в пять утра и считали, что любовь измерялась в противнях.       — Передай, что очень понравились, — сказала Маша и услышала в собственном голосе незапланированную мягкость, от которой внутренне поморщилась. — С капустой были лучше, чем с яблоками.       — Я ей так и скажу, — улыбка Вити стала шире еще на один зуб. — Она в следующий раз с вишней передаст. Готовься.       — В следующий раз пусть лучше твоя мама передаст мне контакт Татьяны, — съязвила Кирсанова, возвращая их разговор туда, где ему полагалось находиться. — Вишня подождет.       Коротко хмыкнув, Пчёлкин качнул головой, как если бы он проиграл спор и втайне оказался этому рад, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Тишина вернулась в кабинет не сразу. Сначала ушли шаги по коридору, затем стихло эхо на лестничном пролете, после чего где-то внизу хлопнула входная дверь. И только тогда Маша осталась одна по-настоящему.       Откинувшись в кресле, она вздохнула так, словно последние два часа дышала через раз. Хотя так оно и было.       Низ живота затянуло тугим узлом, отчего Кирсанова поняла причину раньше, чем успела себя одернуть: улыбка Вити. Та, что расползлась по его лицу постепенно, от прищура до открытого мальчишеского оскала, в котором не было ни грамма бандитского шарма. Лишь обезоруживающая, непрошенная и абсолютно неуместная искренность. Маша видела эту улыбку пять минут назад, но ее тело вело себя так, будто ее обняли и забыли отпустить.       Воздух в кабинете все еще пах Пчёлой. Не одеколоном из ларька на Горбушке, потому что он такими вещами не баловался. От Пчёлкина тянуло дорогой шерстью пальто, остывшим ноябрьским холодом, какой он принес с Павелецкой на плечах, и ноткой хорошего табака, осевшей в складках пиджака.       Она посмотрела на кресло, на котором он сидел. Стул был чуть отодвинут и развернут под углом, потому что Витя всегда устраивался в пространстве по-хозяйски, не спрашивая разрешения, а его ноги в кожаных ботинках всегда оказывались слишком длинными для этого маленького кабинета.       Но самое опасное было даже не то, что Витя нравился Маше. Нравиться мог кто угодно, ведь это физиология. Электрические импульсы, дофамин и прочая биохимическая чушь, с которой справлялись взрослые люди с высшим образованием.       Самое опасное было то, что рядом с Пчёлкиным Кирсанова забыла про угрозы. Про людей Гольдмана, охотившихся за ее младшим братом. Два часа рядом с Пчёлой, и прежняя паранойя, что последнюю неделю съедала ее изнутри, отступила куда-то за периметр. Стала фоновым шумом, белым шипением приемника, на который забыли обратить внимание.       Это было хуже влечения. Это было чувство безопасности рядом с человеком, которого обвиняли в убийстве.       Медленно поднявшись на ноги, Маша подошла к окну. Ноябрьская Москва за стеклом уже тонула в густых ранних сумерках, фонари на Павелецкой горели через один, а на тротуаре напротив не наблюдалось ни души. Или она просто никого не замечала.       Кирсанова постояла еще минуту, почувствовав, как тепло уходило из тела. Узел внизу живота медленно ослабевал, а воздух в комнатушке остывал, растворяясь в сквозняке из оконной щели. И к тому моменту, когда Маша вернулась за стол и открыла папку с материалами дела, она снова стала адвокатом Кирсановой, у которой оставалось двенадцать дней до главного заседания, недоработанное алиби подзащитного и очень скверное предчувствие.       Стул, на котором сидел Витя, на место Маша так и не задвинула.