Адвокат дьявола

      Ветер швырял в лицо мелкую ледяную крупу, но Кирсанова не двигалась.       Стояла у входа в трехэтажное здание на Цветном бульваре, над которым блестела крупная вывеска «Курс-Инвест». Солидная, с позолоченными буквами, какие должны были внушать партнерам доверие, а налоговой инспекции — уважение. Или хотя бы намеки на него.       Маша смотрела на эти золотые буквы и пыталась вспомнить, в какой именно момент ее жизнь свернула с магистрали на проселочную дорогу без указателей.       Вчерашний визит людей Гольдмана сидел под ребрами тупой, ноющей болью. Не в страхе, потому что страх Кирсанова пережила ночью, когда четвертый раз за час проверила замок на входной двери. Сейчас внутри ворочалось другое: холодное и рациональное бешенство загнанного в угол человека, у которого оставалось ровно два варианта.       И оба дрянные.       Первый: промолчать, героически продолжить вести дело и ждать, пока угрозы перестанут быть абстрактными.       Пашка возвращался из Бауманки около пяти. Метро, пересадка, десять минут пешком через проходные дворы. Маша на работе до семи, иногда до девяти. Между пятью и ее приходом — часы, в которые девятнадцатилетний студент оставался один в квартире, за дверью которой мог стоять кто угодно.       Второй: заявиться в офис к людям, от которых любой здравомыслящий адвокат держался бы подальше, и попросить у них помощи. Нет, не попросить, а поставить условие. Потому что просьба — это когда был выбор. А выбора у Кирсановой не осталось примерно с той секунды, когда худой в темном плаще произнес имя ее брата, не повысив голос.       Маша сглотнула горький привкус «Мальборо легких», которые она скурила на остановке. Три штуки подряд, одну за другой, пока ее пальцы не перестали подрагивать. Сигаретный дым не убрал тошнотворное ощущение, но хотя бы перебил вкус бессонной ночи и кофе на пустой желудок.       Она знала правила: адвокат не приходит к бандитам. Адвокат вообще не должен знать, где у бандитов находится офис. Адвокат должен работать исключительно в правовом поле, но вчера вечером оно посмотрело на Кирсанову пустыми глазами, пожало плечами и сказало: «Извини, девочка, тут я бессильно».       Можно было бы позвонить Крестовскому и объяснить ситуацию. Маша даже представила, как он послушает, покряхтит и скажет: «ну вы заявление-то напишите» с тоном, с которым обычно говорят: «примите мои соболезнования».       Заявление, как же.       Бумага, которая ляжет в стопку к сотне других, а через три месяца превратится в отказной материал, потому что к моменту рассмотрения Кирсанова уже будет лежать в земле.       Порыв ветра ударил в спину, качнув вперед, как если бы намекал ей решаться.       Поправив на плече сумочку, Кирсанова вздернула подбородок и нажала кнопку домофона, над которым черным зрачком смотрела камера видеонаблюдения. Внутри кто-то разглядывал на мониторе женщину в черном пальто, которая стояла на ноябрьском ветру и старалась не выглядеть так, словно ее тошнило от собственного решения.       Домофон хрипнул, а тишина продлилась столько, чтобы Маша успела передумать и захотеть вернуться в свой офис.       — К кому? — голос из динамика прозвучал скучающе. Не вопросом, а отбирающим фильтром.       — К Александру Белову, — произнесла Кирсанова. — Он ждет.       На самом деле Белов не ждал.       Она не звонила ему заранее намеренно, потому что по телефону отказать было легче, сославшись на занятость или совещание, на что угодно. А живого человека, который уже стоял под дверью, отшить становилось сложнее.       Пауза.       Ледяная крупа мерзко забиралась за воротник, но Кирсанова не шевельнулась. Потому что показывать нетерпение перед камерой все равно, что обнажить слабость. А слабость здесь считывали быстрее, чем запах чужого одеколона в подъезде.       Замок щелкнул.       За дверью показался коридор, освещенный мягким, почти офисным светом. Ничего криминального, ничего кричащего. Линолеум под мрамор, стены цвета топленого молока, на стене календарь с логотипом «Курс-Инвест» и видом на Кремль. Все респектабельно и стерильно, как если бы тут торговали ценными бумагами.       В каком-то смысле так оно и было, разве что бумаги здесь имели другую цену, а котировки устанавливались далеко не на бирже.       У поста охраны сидел мужчина лет тридцати в черной водолазке, с аккуратной стрижкой и внимательными, неторопливыми глазами. Перед ним стоял монитор, на экране которого еще мерцало изображение входной двери. Охранник окинул Машу быстро и профессионально, снизу вверх: сумка, ладони, карманы пальто.       — Сумочку откройте, — мужчина протянул руку в вежливом, но безапелляционном жесте.       Бровь Кирсановой изогнулась раньше, чем она успела удержать лицо.       На проходной Министерства внутренних дел, где рамка металлоискателя истошно визжала от связки ключей, а дежурный даже не поднимал глаз, хватало служебного удостоверения и терпения. Здесь же, в офисе с линолеумом под мрамор и календарем с Кремлем, у Маши собирались досмотреть сумку.       Впрочем, логика в этом присутствовала. Госслужащие боялись начальства, а эти — пули в лоб. Вторая разновидность страха, стоило признать, куда надежнее формировала культуру безопасности.       Молча расстегнув замок, Кирсанова обнажила перед охранником блокнот, кошелек, ключи и пудреницу.       — Второй этаж. Направо по коридору, последняя дверь.       Ни «пожалуйста», ни «вас проводят», только скудные и точные координаты.       Застегнув сумку, Маша двинулась к лестнице, ощущая позвоночником, как взгляд мужика не отпускал ее до самого поворота.       Ступени, устланные бордовым ковром, глушили стук каблуков, из-за чего Кирсанова шла почти бесшумно. На втором этаже пахло свежей краской и кофе из хорошей кофемашины. За одной из дверей приглушенно тянула что-то томное Ирина Аллегрова, а за другой монотонно диктовали номера телефонов.       Офис производил впечатление отлаженного механизма, спокойного и размеренного, отчего Маше делалось только тревожнее.       Хаос она умела читать, а порядок в подобных местах означал, что хаос умело убирали с глаз.       Последняя дверь направо была увенчана табличкой, отполированной до такого блеска, что Кирсанова поймала в ней собственное отражение: бледное лицо, поджатые губы и темные круги под глазами, которые не спрятал даже тональный крем. Гравировка гласила коротко: «А.Н. Белов». Ни должности, ни названия компании.       Потому что те, кому было надо, и так знали, кто там находился.       В приемной сидела блондинка с волосами, зализанными в узел так, что кожа на висках натянулась до фарфорового сияния. На ее плечах аккуратно сидел черный пиджак и блузка; тонкая золотая цепочка с кулоном ныряла в неглубокий вырез декольте.       Перед девушкой громоздился пузатый монитор компьютера, в голубом экране которого отображались разноцветные кирпичики, падавшие сверху вниз: играла в тетрис. Длинные наманикюренные пальчики порхали по клавиатуре с таким проворством, какое в иных обстоятельствах сошло бы за усердную работу.       Впрочем, секретарь не думала притворяться. На появление Маши она отреагировала не сразу, сперва уложив Г-образную фигурку в зазор у правой стенки.       — Здравствуйте, — остановилась у стола Кирсанова, не дожидаясь приглашения. — Мне бы к Александру Николаевичу попасть.       Блондинка подняла глаза с тем особым выражением, какое бывает у женщин, привыкших делить мир на «свои» и «чужие» по стоимости сумочки. Сумку Маши она оценила быстро и, судя по едва заметному движению губ, не в пользу гостьи.       — Вы записаны?       — Нет, но он меня примет, — расстегнув пальто, Кирсанова давала понять, что уходить не собирается. — Скажите, что пришла адвокат Кирсанова по делу Пчёлкина.       Секретарь немного помедлила, чтобы обозначить собственную значимость, а после сняла трубку телефона и набрала одну-единственную цифру:       — Александр Николаевич, тут к вам женщина пришла. Говорит, адвокат, по делу Виктора Павловича.       По ту сторону связи Маша расслышала неразборчивый голос Саши.       — Проходите, — кивнула на дверь блондинка, теряя к посетительнице интерес.       Кирпичики на мониторе продолжали терпеливо ждать ее возвращения.       Кабинет Белова оказался просторнее, чем Кирсанова себе представляла. Высокие потолки с лепниной, явно оставшейся от прежних хозяев, соседствовали с дорогим евроремонтом: стены были обшиты панелями из темного дерева, на полу выстлан паркет «елочкой». В углу примостился большой кожаный диван густого черного цвета, на котором небрежно лежал свежий номер «Коммерсанта».       Пахло хорошим табаком и терпким одеколоном.       Правую стену занимала мировая карта. Не школьная или туристическая, а подробная, на которой кто-то аккуратно расставил цветные булавки: красные тянулись к Европе, синие рассыпались по Юго-Восточной Азии, а несколько зеленых одиноко торчали у западного побережья Штатов.       Напротив карты, у широкого окна, за массивным столом сидел Белый. Дневной свет падал из-за его спины, превращая фигуру в темный силуэт, отчего Кирсановой пришлось сделать шаг вперед, прежде чем она смогла разглядеть его лицо.       Старый, почти кинематографический прием: посетитель щурился, а хозяин кабинета мог видеть каждую его гримасу.       Совпадение или расчет, Маша решила не уточнять.       На столешнице царил обманчивый порядок: два телефона, городской и мобильный, стопка каких-то договоров и тяжелая хрустальная пепельница с одним окурком. За спиной Белова стоял горшок с живым растением.       Сам Саша сидел в кресле, чуть откинувшись назад. Белая рубашка под дорогим костюмом, узел галстука чуть ослаблен. На левом запястье поблескивали швейцарские часы, которые были привезены в чемодане прямиком из Цюриха. На правом безымянном пальце тускло желтело обручальное кольцо, вросшее в палец так плотно, будто Белый носил его давно и снимать не собирался.       Он смотрел на Кирсанову исподлобья и без тени удивления, как если бы ждал ее не с утра, а с прошлой недели.       — Присаживайтесь, Мария Сергеевна, — произнес Саня вместо приветствия, кивнув на кресло напротив себя.       Мягко опустившись на сидение, Маша сложила руки на сумке и взглянула на Белого. Без вызова или просьбы, а так, словно она пришла не советоваться, а уведомить о единоличном решении. Под карими глазами темнели тени от бессонной ночи, но спину Кирсанова держала прямо, подбородок не опускала.       — Чай? Кофе? — Саша спросил скорее из вежливости, чем из искренней заботы. — Могу предложить чего покрепче.       — Нет, — качнула головой Маша. — Спасибо.       Между ними задержалась пауза, означавшая, что светская часть подошла к концу.       Кирсанова буравила Белова и ловила себя на том, что не могла расслабить плечи. Рядом с Пчёлкиным — при всей абсурдности подобного сравнения — она хотя бы понимала, чего ожидать. Потому что Витя был весь нервом наружу: вспыльчивый, громкий, читаемый. А Саша сидел напротив, нейтральный и непроницаемый, и от этого его спокойствия тянуло чем-то подвальным, почти затхлым.       Не злостью, нет. Чем-то похуже: абсолютным безразличием к тому, в какую сторону может качнуться их разговор. Белому было все равно, и именно это «все равно» заставляло Машу внутренне подбираться, контролируя каждое слово, прежде чем выпустить его наружу.       Проведя языком по пересохшей губе, Кирсанова расстегнула сумку и достала фотографию, какую после положила перед Саней, разгладив загнувшийся уголок двумя пальцами.       Пашкина улыбка на глянцевой бумаге смотрела в потолок чужого кабинета.       Взгляд Белого скользнул по снимку безучастно и коротко, точно он разглядывал счет в ресторане. Задержался не дольше секунды и вернулся к Маше. Лицо осталось прежним: ни вопроса, ни сочувствия, ни даже малейшего любопытства.       — Кто? — Саня произнес вопрос без особого энтузиазма.       Не «что случилось» или «зачем пришла», а сразу «кто». Он уже все понял еще до того, как Кирсанова успела открыть рот, и теперь просто экономил им обоим время.       Маша растерянно моргнула. Она заготовила было вступительную речь, выстроила фразы и подобрала необходимую интонацию, а Белов всего одним словом выдернул из-под нее весь фундамент, оставив стоять на голом бетоне сути.       Вот так, вероятно, и управляли людьми, которые стреляли по первому кивку: не через крик или кулак по столешнице, а через умение срезать лишнее до кости одним движением.       — Люди Гольдмана, — перевела дыхание Маша.       — Чего хотели? — Белов потянулся к пачке «Парламента», выбил сигарету и неторопливо прикурил.       Дым добрался до Кирсановой не сразу.       Сначала повис над столом сизой прослойкой и только потом лениво потянулся в ее сторону, заползая в ноздри горьковатой нотой дорогого табака. Маша непроизвольно отвернулась от него, отчего жест сработал детонатором.       Все, что она последние сутки укладывала на дно грудной клетки — страх за Пашу, бессонницу, ощущение чужих глаз в подъезде, — полыхнуло разом и превратилось в злость.       Потому что вопрос был не просто лишним, а издевательски лишним.       Человек, который с одного слова считал ситуацию целиком, вдруг решил разыграть перед Кирсановой неосведомленность, из-за чего она физически чувствовала, как ее разматывали на эти уточняющие вопросы и вытягивали подробности по одной, заставляя проговаривать вслух то, что Белов давно собрал в голове без ее помощи.       Он не информацию добывал, а смотрел, как Маша держалась под нагрузкой. Проверял ее на излом: хватит ли выдержки или все-таки посыпется. Тестировал и ставил опыты.       И от этого понимания закипало еще сильнее, потому что проверку на прочность Кирсанова проходить не нанималась.       Но вместо того, чтобы выплеснуть агрессию наружу, Маша медленно откинулась на спинку кресла и перекинула ногу на ногу. Спина выпрямилась, подбородок приподнялся так, чтобы линия ее взгляда проходила поверх переносицы Сани.       Раз он хотел наблюдать, пожалуйста. Кирсанова умела быть экспонатом, за которым нечего разглядывать.       — Александр Николаевич, вы же сами знаете, что они хотят, — Маша опустила ладони на подлокотники кресла, расправив пальцы. — Чтобы ваш лучший друг сел в тюрьму, потому что считают, что именно он убил Гольдмана.       — Да не убивал Пчёлкин никого, — вздохнул Белов.       Не театрально, не напоказ. Его грудная клетка поднялась и опала тяжело, с тем призвуком на выдохе, который выдавал человека, объяснявшего одно и то же много раз. В этом вздохе слышалось раздражение, но не на Кирсанову, а на саму необходимость повторять то, что по мнению Сани повторять давно не требовалось.       — Точно не Сему, — загасив окурок о дно пепельницы, Саша поправил самого себя. Мол, за остальное не ручаюсь, но здесь все было чисто.       — Люди Гольдмана думают иначе, — Маша пропустила последнюю фразу мимо ушей.       Думать о том, кого Витя еще мог отправить на тот свет за свою недолгую, но насыщенную карьеру, она не собиралась. Одного трупа в материалах дела было вполне достаточно.       Подавшись корпусом вперед, Кирсанова подвинула к Белову фотографию, которая лежала между ними с начала разговора.       — Это мой младший брат, — постучала ногтем по краешку снимка Маша. — Он учится в Бауманке и понятия не имеет, чем я зарабатываю ему на кроссовки. Вчера вечером ко мне в офис заявились двое и объяснили, что Паша может не доучиться. Они знают о нем все: расписание занятий, по какому маршруту он ходит и когда возвращается домой.       Подцепив фотографию подушечкой пальца, Белов задержал на ней взгляд.       Но смотрел он далеко не на Пашу. Не на силуэт с рюкзаком, дурацкий шарф или щенячью улыбку, обращенную кому-то за кадром. Все это видела только Кирсанова: младшего брата, выходившего из института в новой куртке, купленной на деньги бригадиров.       Белый видел совершенно другое: номер корпуса, угол парковки, расстояние от входа до ближайшего проулка и фрагмент машины на обочине. Для него снимок являлся не угрозой или семейным горем, а данными. Визитной карточкой людей, которые работали аккуратно и хотели, чтобы их труды заметили.       — Что конкретно они сказали? — Саша положил фотографию перед собой, развернув ее к свету, и накрыл ладонью.       Ни сочувствия, ни показного возмущения не прозвучало в его голосе. Только калькуляция, отделяющая пустой лай от реальных клыков.       — Чтобы я отказалась от защиты Пчёлкина, — крепче ухватилась за подлокотники Маша. — Проиграла дело, а взамен они забудут, что у меня есть брат. Дословно.       Саня задумчиво пробарабанил пальцами по столешнице: три удара указательным, средним и безымянным, после чего остановился. Мизинец он не задействовал ни то из привычки, ни то из-за мелкой старой травмы, о происхождении которой Кирсанова предпочитала не гадать.       — Знаешь, что меня удивляет, Мария Сергеевна? — Белый криво ухмыльнулся. — Не то, что тебе угрожают. А то, что ты пришла с этим ко мне, а не в ментовку.       — В ментовку я могу прийти с заявлением об угрозе убийством, — позволила себе сухую полуулыбку Маша. — Участковый пообещает разобраться и спрячет заявление, а ближе к новому году моему брату уже может быть все равно.       — Резонно, — согласился Белов.       — Я не за сочувствием к тебе пришла, Александр Николаевич, — расправила плечи Маша, отчего подлокотники под ее ладонями скрипнули.       «Тебе» вырвалось само, без подготовки и внутренней санкции.       Еще вчера Маша старательно выстраивала стену из вежливых отчеств, за которой могла бы оставаться адвокатом, а не соучастницей. Но стена рухнула где-то между второй и третьей сигаретой, когда она поняла, что человек, державший фотографию ее брата, и человек, что сидел напротив, существовали в одной системе координат. В этой системе «вы» звучало бы фальшивее, чем все, что Кирсанова успела натворить за последний месяц.       Белый, к его чести, не стал обращать на формулировку внимания ни усмешкой, ни уточняющим взглядом.       — Мне нужно, чтобы за Пашей присматривали, — в голосе Маши не осталось ни единой просительной ноты. Только отточенная формулировка, которую она вколачивала в воздух между ними. — Но так, чтобы он ничего не заподозрил: ни слежки, ни охраны, ни вашего интереса к его расписанию. Он парень умный, быстро сообразит, что к чему.       Саша смотрел на нее молча. Ни кивка, ни отказа. Просто ждал продолжения, потому что люди вроде него всегда ждали, пока собеседник выложит на стол все свои карты, прежде чем показать собственные.       И Кирсанова выложила.       — Либо твои люди берут Пашу под негласную охрану, начиная с сегодняшнего дня, либо я подаю ходатайство об отказе на защиту Пчёлкина, — Маша откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди, давая понять, что торг окончен еще до того, как начался. — Судья примет его в течение суток, и уже послезавтра у Вити не останется адвоката, который готов за него врать.       Последнее слово она произнесла сознательно.       Не «защищать» или «представлять интересы в суде», а именно врать. Потому что этим Кирсанова занималась с того дня, когда поставила подпись на учредительных документах несуществующего фонда «Реставрация». И честность по отношению к Белову казалась ей единственным способом сохранить хоть какое-то уважение к самой себе.       Тишина в кабинете длилась столько, чтобы Белов успел достать из пачки сигарету, размять фильтр между пальцами и прикурить, не отводя ироничного прищура от Маши.       — Ультиматумы мне ставишь, Мария Сергеевна? — Саня хмыкнул, глубоко затянувшись.       — Скорее, условия, — поправила его Кирсанова. — Я адвокат, поэтому привыкла работать с условиями.       Выпустив дым из легких, Белый скрыл лицо за сизой пеленой, и только кончик сигареты тлел оранжевой точкой, обозначая его присутствие. Когда дым рассеялся, Маша заметила, что выражение его глаз изменилось.       Не потеплело, но перешло из режима оценки в режим решения.       — Хрен с тобой, — произнес он наконец. — Раз привыкла работать с условиями, работай, а за братом твоим мы присмотрим.       Развернувшись в кресле, Саша ткнул окурок в пепельницу, после чего надавил на кнопку селектора, стоявшего на углу стола.       Аппарат отозвался хриплым щелчком.       — Люда, позови ко мне Филатова. Сейчас, — отпустил кнопку и снова взглянул на Машу, но уже без прищура. Прямо, по-деловому.       Между ними задержалась пауза.       Не враждебная, но иная, для которой у Кирсановой не нашлось подходящей квалификации. Белов не торопился ее заполнять, только откинулся в кресле и смотрел на Машу так, точно видел перед собой не адвоката, а нечто, требующее отдельного изучения.       Кирсанова перехватила волчий взгляд и тут же отвела глаза, зацепившись за первое, что ей попалось.       Позади Сани, на подоконнике между факсом и стопкой накладных, стоял кактус в горшке с отколотым краем. Земля вокруг него рассыпалась, несколько иголок пожелтели, а сам горшок был сдвинут к самому стеклу, чтобы дневной свет едва дотягивался до него сквозь окно.       Маша уставилась на этот кактус с таким пристальным интересом, с каким обычно изучала материалы уголовных дел. Отметила трещину на горшке, пересчитала живые иголки, даже прикинула, когда его поливали в последний раз. И, судя по состоянию пересохшего грунта, делали это где-то между августом и развалом Союза.       — Нравится? — Белый обернулся, проследив за направлением внимания Кирсановой. — Люда на прошлый день рождения подарила. Сказала, что у нас с ним общий характер.       — Колючий и неприхотливый? — Маша выпалила остроту прежде, чем ее внутренний цензор успел сомкнуть челюсти.       Саша едва слышно усмехнулся, отчего в углах его глаз обозначились короткие морщины. Но не успел он произнести ответную колкость, как за стеной послышались шаги.       Перемена в поведении Белова произошла мгновенно: морщинки у глаз разгладились, а сам он выпрямился. Кактусолюбивый парень растворился, уступив место человеку, к которому вызывали через селектор и являлись без промедления.       Дверь открылась без стука, после чего на пороге показался Валера.       Кирсанова видела его всего трижды, и все эти три встречи Филатов держался чуть позади остальных бригадиров. Молчал и наблюдал за обстановкой, как сапер за незнакомой проводкой.       — Звал, Сань? — Валера заговорил мягким, почти тихим голосом. Не таким, какой Маша мысленно приписывала начальнику службы безопасности криминальной группы.       — Заходи, — кивнул на свободное кресло Белый. — Дверь закрой.       Филатов выполнил оба действия одним слитным движением: шагнул внутрь, закрыл дверь, прошел через кабинет и присел напротив Кирсановой. Никаких вопросов и нетерпения, только боевая готовность слушать.       — У Марии Сергеевны проблема, — оперевшись локтями о стол, Белов подался вперед. — Шестерки Гольдмана передали привет через младшего брата. Дали понять, что знают, где пацан учится, где живет и когда возвращается домой.       — Хотят, чтобы Пчёла сел? — Валера, хмыкнув, покачал головой.       — Именно, — рот Сани искривился в глумливой ухмылке, а ладонь протянула Филатову фотографию Паши.       Снимок перешел из одних рук в другие, из-за чего Кирсанова поймала себя на странном ощущении.       Двое взрослых мужчин обсуждали угрозу ее девятнадцатилетнего брата с такой интонацией, с которой обычные люди обсуждают сорвавшуюся поставку или перенос встречи на четверг. Ни тени возмущения или показной тревоги. Белов откинулся в кресле, а Фил рассматривал фотографию так буднично, словно в их системе координат угрожали каждый вторник.       А потом Маша вспомнила, где находилась, и мысленно одернула себя. И они угрожали, и им угрожали. Это был их обыденный мир: с перевернутой шкалой нормального, где ствол в бардачке автомобиля значил то же, что зонт в ноябре.       Можно было сколько угодно называть их Александром Николаевичем и Валерием Константиновичем, пожимать им ладони при встрече и вместе пить чай из фарфоровых блюдец. Но под их дорогими костюмами жила совсем другая арифметика.       Та, в которой чужая фотография на столе означала не «посмотрите, какой славный парень», а «объект наблюдения, возраст, маршруты, уязвимости».       — А вы похожи, — сказал Фил негромко, глянув на Кирсанову. — Одно лицо.       Горло перехватило с такой силой, что Маша вдруг испугалась.       Не услышанных слов, а свою реакцию. Потому что пока речь шла о слежке и угрозах, она еще держалась. Но стоило услышать формулировку про схожесть, как что-то раскаленное ударило под дых. Туда, где заканчивался адвокат Кирсанова и начиналась старшая сестра, которая два года назад обещала родителям присматривать за младшим.       — Короче, Валер, расклад такой, — забарабанил пальцами по подлокотнику Белов. — Пацан под наблюдением двадцать четыре на семь. Ребят подбери сам, но чтобы никакой самодеятельности. Аккуратно и без палева, как вы умеете. Мария Сергеевна не должна объяснять брату, почему за ним ходят непонятные дядьки в кожанках.       — Сделаем, Сань, — кивнул Филатов. — Когда надо начинать?       — Вчера, — пожав плечами, Саша хмыкнул.       Забрав со стола снимок, Валера заправил его во внутренний карман пиджака и поднялся. На пороге остановился и, обернувшись, с неловкой улыбкой обратился к Маше.       — Мария Сергеевна, с вашим братом все будет нормально, — его голос прозвучал мягко, почти заботливо. — Мы присмотрим за ним.       Не в утешении или дежурной фразе, а в гарантии. Тихой и весомой, произнесенной тоном, каким разговаривали с теми, кого мысленно уже внесли в собственный список охраняемых.       — Надеюсь, — выдавила Кирсанова, сцепив пальцы на коленях так крепко, что побелели костяшки.       Дверь за Филом закрылась почти бесшумно, отчего кабинет разом обмелел.       Стал просторнее и тише, как если бы вместе с ним ушла и та деловитая энергия, которая заполняла пространство, пока решались практические вопросы.       Откинувшись в кресле, Белый вытянул из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Первую затяжку сделал глубоко, со вкусом, прикрыв глаза на выдохе. Дым потянулся к потолку рваной лентой, растворяясь в тусклом свете офисного освещения. Маша молчала, и Саша не лез, курил, давая тишине сделать свою работу.       За окном гудел Цветной бульвар, приглушенный двойными стеклами: сигналили машины, откуда-то издалека хлопнула дверь подъезда, прошла женщина с коляской. Текла обычная городская жизнь, от которой этот кабинет со своей кожаной мебелью и разговорами о наружном наблюдении находился на расстоянии целой галактики.       Разжав пальцы, Кирсанова посмотрела на белые полосы вмятин на ладонях и выдохнула. Внутри все еще подрагивало нервной дрожью, какую она загнала так глубоко, что снаружи ее было не разглядеть.       — Может, к тебе тоже наших людей пристроить? — Саша лениво стряхнул пепел. — Так, на всякий случай.       — С чего вдруг такая забота? — Маша медленно перевела внимание на Белого в попытке отделить в его предложении искренность от выгоды.       — Ну, как? — Белов затянулся, выпустил дым через ноздри и усмехнулся одним уголком рта. — Если тебя прижмут, кто тогда нашего Пчёлкина от нар отмажет? Ты ж у нас на вес золота, е-мое.       Ну, конечно.       Кирсанова чуть качнула головой, едва заметно, сама себе. На секунду — на одну глупую и необъяснимую секунду — ей почудилось что-то человеческое в заданном вопросе. Что-то настоящее, но нет.       Бизнесмен до мозга костей — вот, кто сидел напротив Маши. Саня готов был вложиться в ее безопасность по той же причине, по которой неделю назад вложился в залог Пчёлкина. Потому что Витя являлся его активом, а она всего лишь инструментом, который этот актив обслуживал. Если инструмент сломается, то искать новый времени уже не оставалось.       — Не надо, спасибо, — поднявшись на ноги, Кирсанова одернула пальто и подхватила со спинки кресла сумку. — Людям Гольдмана не я нужна, а рычаг. Пока Паша находится под присмотром, давить нечем.       — А родители? — Белов неторопливо загасил окурок о дно пепельницы.       — Они живут в Свердловске, — Маша щелкнула замком сумки, проверяя ее содержимое скорее по привычке, чем по необходимости. — Кабанов за ними приглядывает.       — Что ж ты за баба такая, Мария Сергеевна? — Белый оскалился, разглядывая ее так, будто увидел редкий экземпляр в зоопарке. — О других печешься, а собой жертвуешь.       — Я не жертвую, а расставляю приоритеты, — направилась к выходу Кирсанова. — Разница принципиальная.       Каблуки отчеканили по паркету шесть шагов с той решительностью, с которой уходят из мест, где задержались непозволительно долго.       Каждый удар подошвы отдавался в висках пульсирующим: хватит, хватит, хватит. Потому что Кирсанова и без того наступила себе на горло, перешагнув порог этого офиса. Пришла просить, но не юридического содействия, а самой настоящей бандитской крыши, которая не фиксировалась ни в одном протоколе и не имела срока давности.       И бригадиры ее дали.       Легко и буднично, между затяжками сигаретного дыма, словно передали ей солонку во время обеда. Отчего на языке и остался привкус горькой тошноты: ни то от стыда, ни то от компромисса, разницу между которыми Маша стремительно переставала различать.       Пальцы обхватили дверную ручку, стиснули холодный металл и замерли. Не повернули.       — И еще, — замерев в проходе, Кирсанова не обернулась. — Никто не должен знать о том, зачем я приходила. Особенно Пчёлкин.       — Он-то тебе чем не угодил? — Белов лениво сцепил руки на затылке.       — Если Пчёлкин узнает об угрозах, то полезет разбираться, — Маша повернула голову вполоборота, обращаясь к дверному косяку больше, чем к человеку за столом. — А когда он лезет разбираться, то люди потом плохо выглядят на опознании. И тогда уже никто его от нар не отмажет, даже я.       Ухмылка сползла с лица Саши и уступила место цепкой задумчивости. Он прищурился, разглядывая профиль Кирсановой, и в этом взгляде читался один-единственный вопрос, который он отчего-то не решился озвучить вслух.       Откуда она так хорошо знала Пчёлу?       Вот так, до самой сути. До того самого рефлекса, который срабатывал у него раньше, чем включалась голова. Белов знал этот рефлекс без малого двадцать лет и видел, к чему тот приводил, потому что сам не раз оттаскивал друга за шкирку от края. И то, как спокойно Маша описала гипотетическую смерть руками Вити, являлось знанием изнутри.       Такое не вычитаешь в одном личном деле.       — Я и так рискую тем, что стою сейчас здесь, — в интонации Кирсановой промелькнула усталость. — Не добавляй мне новых проблем.       — Я тебя услышал, Мария Сергеевна, — наконец выдавил Саша. — Пчёла не узнает. Фила тоже предупрежу.       Коротко кивнув, Маша прикрыла за собой дверь.       В эти короткие секунды, пока ладонь еще лежала на ручке, Кирсанова успела прокрутить в мыслях нехитрый маршрут до выхода: приемная, коридор, лестница, охрана и десять минут тишины до метро. Четыре двери, если не считать ту, что уже закрылась за ее спиной.       Главное: никому не попасться на глаза. Ни Филатову, который ходил по коридору так, что половицы под ним скрипели. Ни Холмогорову, околачивающемуся в курилке. Ни — боже упаси — Вите. Потому что он, в отличие от остальных, на внешнюю невозмутимость Марьи Сергеевны никогда не покупался и сейчас прочел бы ее, как открытую карточку в архиве.       А прочитать там было что: остатки разговора с Беловым, липкий страх за Пашу, злость на собственную злость от того, что пришлось этот разговор вообще затевать. Все это стояло в карих глазах Кирсановой плотным строем, потому любой наблюдательный человек считал бы подобный набор за одно мгновение.       Незаметно проскочить и спрятаться в метро. Больше от сегодняшнего визита Маша ничего не хотела.       Отпустив дверную ручку, она расправила плечи, придав лицу вежливую отстраненность, с какой обычно проходила мимо конвоя в СИЗО, и повернулась к приемной, рассчитывая на милость богов процессуальной невидимости.       Но боги процессуальной невидимости, как известно, смотрели в другую сторону.       Стол Люды находился в трех шагах от кабинета Белова, но этих трех шагов у Кирсановой не нашлось. Вообще ни одного. Композиция, развернувшаяся перед ней, оказалась так близко, что затормозить у Маши получилось лишь инстинктивно, ухватившись за первое, что попалось на глаза.       За темно-коричневый вельвет.       Пчёлкин стоял у рабочего места секретарши в самой непринужденной из возможных поз. Его локоть покоился на полированной столешнице, корпус слегка склонился к девушке, а вторая рука праздно теребила край журнала для посетителей.       Темно-коричневый вельветовый костюм облегал плечи Вити с такой точностью, которая достигалась исключительно работой ателье. Яркая голубая рубашка под пиджаком выбивалась из приглушенной гаммы дерзким пятком. Галстук, подобранный чуть светлее, эту дерзость не столько смягчал, сколько подчеркивал.       Людочка же в тетрис больше не играла. Монитор был деликатно развернут к стене, клавиатура отодвинута в сторону, а сама она занималась куда более увлекательным делом: накручивала на указательный палец прядь волос, ловко извлеченную из безупречного узла прически. Тонкая цепочка подрагивала на ключице в такт ее приглушенному смеху, отчего кулон нырял в вырез блузки и выныривал обратно с регулярностью маятника.       — … и что, прямо так и сказал? — Люда прикрыла рот ладошкой, сдерживая смешок.       — Слово в слово, — подтвердил Витя, чуть склонившись к ней ближе. — Я сам охренел.       — Виктор Павлович, я вам не верю.       — Людочка, ты меня обижаешь.       — Ни капельки.       Уголок рта Пчёлкина опустился с такой хорошо отрепетированной мальчишеской обидой, что секретарша прыснула и протестующе махнула в его в сторону, словно отмахивалась от чересчур сладкого комплимента.       Отвратительно.       Кирсанова собралась было беззвучно скользнуть вдоль стены к выходу, понадеявшись на сосредоточенность двух флиртующих людей, но паркет под ее каблуком коротко щелкнул. Один раз. Негромко. Почти прилично.       Этого хватило.       Пчёлкин без торопливости обернулся, почти с ленивой оттяжкой, которая выработалась у него за годы работы в таких местах, где за спиной могло оказаться что угодно. Взгляд тут же скользнул по фигуре Маши снизу вверх: от носков сапожек до воротника пальто, после чего на губах заиграла улыбка, какую Витя приберегал для редких случаев, когда его день внезапно поворачивался правильной стороной.       Людочка, секунду назад державшая внимание Пчёлы, сместилась куда-то на периферию и превратилась в деталь интерьера наравне с пепельницей и бутылкой минералки.       — Марья Сергеевна, — протянул он с теплым удивлением, которое нельзя было спрятать за напускной вальяжностью.       Люда перевела взгляд с Вити на Машу, и накрученная прядь мгновенно вернулась за ухо. Монитор тихо скрипнул поворотным механизмом, а сама она превратилась в секретаршу. Фарфоровую и безупречную, с пустым профессиональным взглядом, в котором теперь не читалось ничего, кроме готовности подать кофе.       — Виктор Павлович, — Кирсанова чуть качнула головой в знак приветствия, а пальцы тем временем машинально прошлись по пуговицам пальто. — Какое совпадение.       — В наших кругах совпадений не бывает, — Пчёлкин спрятал ладони в карманах брюк и качнулся с пятки на носок, точно примеривался к расстоянию между ними. — Бывают только назначенные встречи и плохо спланированное алиби. Вы сами меня этому научили.       — Какой прилежный ученик, — позволила себе долю иронии Маша. — Прямо гордость за такого берет.       — Гордость — штука серьезная, — вынув правую руку из кармана, Витя провел большим пальцем по нижней губе, стирая не то след от сигареты, не то саму озвученную мысль. — Не разбрасывайтесь ей, Марья Сергеевна. Мне потом всю жизнь соответствовать.       — Постараюсь выдавать дозированно, — Кирсанова повела плечом, позволив взгляду на секунду задержаться на его лице. — Чтобы не зазнавались.       — Поздно, — уголок губ Пчёлы приподнялся. — Уже зазнался.       Стоило признать очевидное: обстановка офиса шла ему куда больше, чем Бутырка.       Там, в следственном изоляторе, Витя сидел напротив Маши в серой робе не по размеру, с плохо выбритыми скулами и бледной кожей, три месяца не видевшей солнца. Безусловно, держался он всегда с достоинством, говорил по делу и даже позволял шутить, но за этими шутками неизменно проглядывалось скверно скрываемое напряжение тюрьмы.       Здесь, на Цветном, все складывалось иначе.       Приемная офиса пахла свежесваренным эспрессо и едва уловимой древесной ноткой не полироли, не то парфюма с верхними аккордами кедра. Тяжелые шторы приглушали мутный ноябрьский свет до той интимной полутени, в которой деловые переговоры шли заметно сговорчивее. За столом негромко стучала по клавиатуре секретарша, откуда-то из глубины переговаривались мужские голоса, звякнула о блюдце чайная ложка.       В этот интерьер Пчёлкин вписывался настолько органично, что казалось, словно для этого он и был рожден. Не гость, не посетитель и не случайный элемент композиции, а хозяин и естественный центр ее тяжести.       Вот, значит, какой вы у себя дома, Виктор Павлович.       — Так по какому поводу вы в наших краях, Марья Сергеевна? — Пчёла уловил короткую паузу Маши, но виду не подал; лишь спустил голос на полтона в мягкую доверительность, от которой внутри что-то предательски сжалось.       — По рабочему, к Александру Николаевичу, — Кирсанова перехватила ремень сумки чуть выше, чем требовалось. — Пара формальностей по вашему делу. Ничего, что требовало бы вашего присутствия.       Ложь вышла гладкой.       Отполированной и профессиональной, на чистом автомате. Той же интонацией, с которой неделю назад Маша зачитывала реквизиты несуществующего фонда «Реставрация» перед Красновым. Но в суде между ней и враньем стояла трибуна, папка с документами и щит из процедуры. Здесь же не было ничего.       Только стоявший в полутора метрах Витя, его сощуренный взгляд и тишина коридора, где каждое слово звучало громче, чем хотелось.       Пчёлкин помолчал секунду, не больше, но по ощущениям эта секунда растянулась в целую вечность. Склонил голову, проведя большим пальцем по скуле в ленивом жесте, но именно за ним скрывался работающий на полных оборотах мозг. После чего скользнул вниманием вниз, к побелевшим костяшкам Кирсановой на ремешке сумки и мягко вернулся к ее глазам.       Пчёла знал, что она врала.       Маша прочитала это по едва сместившемуся прищуру и по микроскопической паузе перед ответом. Заминке, в которой уместилось благородное решение не задавать никаких вопросов, из-за чего Кирсановой вдруг захотелось провалиться сквозь землю.       — Жаль, — Витя прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди, заняв половину прохода. — А я-то уж понадеялся, что вы по мою душу пришли.       — Ваша душа, Виктор Павлович, проходит по статье сто второй, — позволила себе сухую полуулыбку Маша. — Поверьте, я уделяю ей достаточно внимания.       — Сто вторая, — усмехнулся Пчёлкин, наблюдая за ней слегка исподлобья со взглядом, в каком насмешка мешалась с чем-то неприлично теплым. — Значит, моя душа в надежных руках. Это радует.       Краска поднялась к скулам Кирсановой.       Не залила, нет, — она бы не позволила — но тронула и обозначила себя легким жаром под кожей. И по тому, как зрачки Вити на долю секунды расширились, стало ясно: он заметил. Разумеется, заметил. Потому что Пчёла всегда ловил чужие реакции не хуже сейсмографа на подземном толчке.       Нужно было немедленно уходить. Прямо сейчас, пока остатки профессиональной маски еще держались на лице.       — Мне уже пора, — выпрямив спину, Маша вернула привычную геометрию контроля. — Было приятно вас видеть, Виктор Павлович.       — Я провожу, — Витя отлип от косяка, не спрашивая и не уточняя, а ставя перед фактом.       На языке уже лежало готовое «не стоит».       Кирсанова почти произнесла его и вытолкнула для этого воздух, как Пчёлкин уже шагнул по коридору. Не к ней, не навстречу, а именно в сторону, оставляя пространство и давая ей пойти рядом, а не за ним. И что-то в этом ненавязчивом жесте перехватило заготовленный отказ на полпути. Задушило еще до того, как он успел оформиться в звук.       Шагнув вперед, Маша поймала ритм Пчёлы почти сразу, благодаря чему они двинулись по длинному пролету рядом, плечом к плечу. Разделенные дистанцией в ладонь, которую ни один из них не пытался ни сократить, ни увеличить.       Боковым зрением Кирсанова ловила чужой силуэт: Пчёлкин двигался расслабленно, почти лениво, всем телом излучая спокойную уверенность, какая не нуждалась в доказательствах и не требовала ничьего признания. Руки лежали в карманах брюк, плечи опущены, подбородок приподнят. Витя не вел Машу и не конвоировал, а лишь шел рядом, отчего коридор со свежей штукатуркой и евроремонтом вдруг перестал казаться чуждой территорией.       Они почти дошли до лестничного пролета, когда Пчёла остановился, хлопнув по карманам пиджака, и негромко чертыхнулся.       — Блять, сигареты забыл, — мотнул он головой в сторону двери справа. — Оставил их на своем столе.       Не дождавшись ответа, Витя распахнул дверь, благодаря чему его кабинет открылся перед Кирсановой целиком.       Взгляд зацепился за массивный стол орехового дерева, на котором не лежало ничего лишнего: только монитор, органайзер с ручками, хрустальная пепельница и пачка «Кэмел» на самом краю. Кожаное кресло с высокой спинкой, развернутое вбок, словно хозяин только что из него поднялся. Вдоль левой стены стоял книжный шкаф со стеклянными дверцами, а на подоконнике не наблюдалось ни одного цветка, только чашка с кофе и забытая зажигалка.       Не переступая порога, Маша поймала себя на том, что разглядывала помещение жаднее, чем следовало.       Этот кабинет рассказывал о Пчёлкине больше, чем все их разговоры за последний месяц. Здесь не было ничего напоказ: ни золотых часов на бархатной подставке, ни фотографий с нужными людьми в обнимку, ни икон в углу. Ничего из того карнавала, каким славились офисы современной братвы.       Контраст между ожиданием и реальностью оголил неприятную мысль: Кирсанова все еще мыслила шаблонами. Все еще ждала от него гантели на полу, плакаты с голыми бабами и початую бутылку в ящике стола. Но Пчёла раз за разом выламывал рамки, в котороые Маша настойчиво пыталась его уложить.       Аромат одеколона Кирсанова уловила раньше, чем услышала чужой шаг.       Древесный и теплый, с отголосками кожи и табака. Вчера он заполнил ее кабинет вместе с Пчёлкиным, продержавшись до самого вечера. Тогда Маша списала все на духоту, открыв форточку. Сейчас тот же запах подступил со спины, и списывать стало вдруг не на что.       А потом ровное и неторопливое дыхание. Оно коснулось открытой кожи над воротником; там, где заканчивалась линия собранных волос, отчего воздух потеплел на какие-то полградуса. Ничтожная, почти несуществующая разница, которую не уловил бы ни один посторонний человек. Но посторонних здесь не было. Только Кирсанова и каждый нерв ее тела, какой отозвался раньше, чем она успела об этом подумать.       Маша до того увлеклась чужим пространством, что не услышала ни шагов по паркету, ни шороха сигаретной пачки, скользнувшей со стола в ладонь. Проворонила момент, в какой дверной проем позади нее перестал быть пустым. И теперь она замерла в этом проеме, не оборачиваясь, с прямой спиной и окаменевшими пальцами на ремешке сумки. Потому что обернуться означало оказаться с Пчёлой на таком расстоянии, на котором уже не работали никакие профессиональные формулировки.       — И все-таки, Марья Сергеевна, — Витя негромко заговорил над ее правым ухом, из-за чего фраза обтекала шею вместе с его теплым выдохом, — что за формальность привела тебя к нам?       Пять минут назад в коридоре, под прицелом фарфоровых глаз Людочки, он выкал Маше с безупречной легкостью, как полагалось между адвокатом и подзащитным.       Но стоило им остаться вдвоем, как «вы» слетело с Пчёлкина; без перехода и предупреждения. Вот так просто: как если бы между ними существовал негласный договор, который Кирсанова не подписывала, но его условия почему-то помнила наизусть.       Позвоночник отозвался мелкой вибрацией, которую Маша попыталась погасить усилием воли: привычным и адвокатским, натренированным годами перекрестных слушаний. Но одно дело гасить дрожь в зале суда, и совсем другое — в дверном проеме помещения, где пахло дорогим парфюмом и остывшим кофе, а расстояние между ее затылком и чужими губами измерялось величиной, для какой в русском языке не находилось приличного названия.       Обернулась она медленно. Подчеркнуто медленно, вкладывая в каждый градус поворота всю невозмутимость, на какую была способна.       Пчёлкин стоял ближе, чем Кирсанова рассчитывала. Незажженная сигарета в уголке его рта, пачка уже убрана в нагрудный карман пиджака, руки спокойно опущены вдоль тела. Он не нависал и не вторгался, но и не отступил, когда Маша наконец повернулась.       Теперь воздуха между ними оставалось на один глубокий выдох, которого Кирсанова себе не позволила.       — Белов твой поручитель, — Маша подняла подбородок, компенсируя разницу в их росте и все остальное, что не следовало называть. — Мне нужно было согласовать с ним линию защиты перед заседанием.       — Линию защиты, — повторил Витя, озвучивая каждый слог отдельно.       — Именно, — Маша выдержала паузу, понимая, что любая фраза могла стать подножной для ее собственного равновесия. — Тонкости стратегии, которые подзащитному знать не обязательно.       Сказала и тут же мысленно усмехнулась собственной формулировке: тонкости стратегии. Словно Пчёла был способен купиться на канцелярский оборот вместо того, чтобы продолжить читать ее, как открытую страницу уголовного дела, в котором сам же и фигурировал подозреваемым.       Воздух между ними сгустился до состояния плотной, почти осязаемой материи. Кирсанова чувствовала, как чужое дыхание задевало кожу у ключицы, как ее пульс отбивал в горле непозволительный для адвоката ритм. Где-то на периферии сознания всплыла мысль о том, что человек, обвиняемый в убийстве должника, не должен пахнуть так, чтобы у защитника подгибались колени.       Это противоречило всякой профессиональной этике и здравому смыслу заодно.       Медленно выдохнув через нос, Маша сосчитала до трех. На «раз» собрала в кулак все, что осталось от утренней решимости. На «два» вспомнила о заседании и еще десятке причин, по которым стоять вот так в полушаге от Пчёлкина было самоубийством. На «три» нашла внутри себя ту самую Кирсанову, которая в зале суда умела одной интонацией ставить на место прокуроров с двадцатилетним стажем.       — Пчёлкин, — произнесла Маша, позволив уголку губ приподняться, чтобы это сошло за иронию, — только потому, что я сейчас нахожусь на твоей территории, я закрою глаза на твою… географию. Один раз, в качестве жеста доброй воли.       Ухмылка на ее губах держалась безупречно. Когда как внутри ворочалось нечто, отдаленно напоминавшее обвал несущей стены.       Витя приподнял бровь. Сигарета в углу его рта замерла, ожидая продолжения.       — В следующий раз, за вот это вот все, — Кирсанова коротким кивком очертила интимное пространство между ними, — ты получишь по лицу. И, поверь, замах у меня поставлен.       — И почему я в тебе нисколько не сомневаюсь? — Пчёла растянулся в улыбке, а сигарета перекочевала из левого угла рта в правый.       — Потому что я твой адвокат, — в интонации Маши проскользнула нота, какой она умела обозначить очевидное, не унижая оппонента напрямую. — Не сомневаться во мне — это не комплимент, а единственное разумное решение в твоем положении.       Перехватив ремешок сумки, она поправила его на плече в ничтожном, почти механическом жесте. Но именно в нем уместилось все то, что требовалось: и перевод разговора из регистра опасной близости в регистр профессиональных отношений, и негласное обозначение, что их аудиенция подошла к концу.       Пчёлкин отступил на полшага.       Медленно и нехотя, с ленцой крупного хищника, который убрал лапу с добычи не потому что испугался, а потому что решил поиграть подольше. Но глаза оставались на месте. Они горели темным огнем, в котором черт не просто плясал, а расставлял мебель и обживался с очевидным намерением остаться здесь надолго.       Витя смотрел на Кирсанову, как на породистую лошадь, которая только что лягнула хозяина: с уважением, замешанным на чем-то значительно менее приличном.       — Жду тебя в четверг у себя в офисе, — Маша обошла его по дуге, не касаясь рукавом пальто, хотя дверной проем располагал к совершенно иному маневру. Сказала через плечо, уже в движении, уже на выходе, уже почти в безопасности коридора, где остывший воздух не пах древесным одеколоном, и где можно было наконец перевести дыхание. — Провожать не надо.       Шла, не оборачиваясь.       Каблуки отстукивали по паркету что-то размеренное и уверенное, отчего Кирсанова была им благодарна за эту маленькую ложь. Потому что внутри все звучало совершенно иначе. Внутри содрогался сбитый ритм и горячая, нарастающая тишина.       Взгляд Пчёлкина она чувствовала между лопаток физически, почти осязаемо, как если бы он положил ладонь на ее позвоночник и медленно повел пальцами вниз. Он смотрел Маше вслед, как на дорогу, по которой собирался пойти. Не сегодня и не сейчас, но с абсолютной уверенностью, что рано или поздно ноги сами принесут его именно сюда.       Хуже было другое.       Где-то в самой темной, не предназначенной для протоколирования, части сознания Кирсановой шевельнулась неопровержимая мысль: ей хотелось обернуться. Не для того, чтобы сказать что-то еще, а увидеть, как Витя смотрел на нее.       Но Маша не обернулась.       Входная дверь офиса на Цветном ударила за спиной, отрезав Кирсанову от его прокуренного тепла. Ноябрь навалился сразу, грубо и по-хозяйски. Мороз хлынул в легкие, обжигая горло и трахею, отчего Маша вдохнула его с жадностью утопающей, которую вытащили из воды против ее воли.       Москва пахла выхлопами, подмерзшей листвой и чем-то железным, что приносил ветер с Яузы.       Воздух был минусовой и колкий, который выбивал слезы на рефлексе и который должен был остудить вспыхнувший пыл. По всем законам физики, по правилам здравого смысла, по элементарной логике теплообмена между разгоряченным телом и промерзшим городом. Должен был, но не справился. Холод облепил пальто, забрался под воротник и лизнул шею, но под тканью, под кожей, продолжало гореть.       Не метафорически и не красиво, а вполне физиологически: жар застыл на щеках Маши и в ее ключицах. Тело вело себя непрофессионально. Тело работало на стороне противника.       Подняв воротник пальто, Кирсанова спрятала подбородок в шарф и направилась к бульвару. Снег повалил гуще, ложась на плечи и ресницы, отчего Маша поймала себя на ироничной мысли: если ноябрь постарается, то к концу квартала, возможно, остудит хотя бы ее щеки.       В четверг она увидит Пчёлкина снова.       Подготовка к заседанию, материалы дела, протоколы допросов — деловая повестка, за которой можно было спрятаться. Но Кирсанова знала себя слишком хорошо, а еще лучше знала свое тело, которое десять минут назад предало ее откровенно и бесповоротно.       Через два дня она сядет напротив Вити, и все повторится снова: жар в ключицах, пульс в горле, непослушные зрачки. Но в следующий раз будет хуже. Ближе к краю.       И никакой ноябрь с этим уже ничего не сделает.