Исчезнуть

Сигарета падает в лужу и ярко-красный огонёк тут же тухнет. Мерзкие капли дождя падают слишком громко и, кажется, стучат прямо по мозгам, а не по воде. Билла совсем немного ведёт в сторону, на виски давит, сердце стучит немного быстрее от тахикардии, и это ощущается почти привычно, пусть и неприятно, а эффект выкуренной на голодный желудок сигареты проходит быстро. Капюшон толстовки не помогает от ливня совсем и сюда бы отлично подошла фраза «льёт как из ведра», потому что так и есть. Чёрные пряди волос прилипли ко лбу, и он морщится, чертыхаясь шёпотом, когда очередная капля падает прямо на кончик носа, разбрызгиваясь по всему лицу. Огни города слепят глаза, заставляя щуриться, и приобретают причудливые силуэты вытянутых звёзд. Музыка из наушников не заглушает мысли, которые копошатся в голове, как сотни личинок в трупе, делая из песни фоновый шум: «как жить дальше, если совсем не хочется? Всех популярных людей это настигает или я дефектный?». Дефектный. Рука автоматически ползёт за телефоном в карман толстовки, чтобы прибавить громкости музыке, заглушая всё остальное. На уши громкая музыка ложится неприятно, почти больно, но помогает заглушить мысли. Билл надеется, что это надолго. На полной скорости рядом проезжает машина и обливает с ног до головы грязной дождевой водой, заставляя замереть на секунду. Что могло сделать один из ужасных дней ещё хуже? Правильно, только то, что тебя окатили водой. Он пялится в асфальт секунду, прежде чем медленно поднимает голову и смотрит, как машина, только что окатившая его водой, сдаёт назад. –Эй, красотка, прости, –Мужчина опускает стекло, присвистывая и пялится на мокрого, как бездомную собаку, парня. Билл не слышит ничего из сказанного мужчиной, потому что музыка в наушниках всё ещё долбит по ушам на полную громкость, но видя мерзкую улыбку мужика, ему хочется стошнить в первое попавшееся мусорное ведро. Или дать ему по морде. Билл ещё не определился. –Тебя подвезти? Ты такая мокрая. Билл, наконец-то, выдергивает наушник из уха и пялится на мужчину секунду, две, прежде чем подать голос: –Что? –Спрашивает он немного хриплым, но абсолютно мужским голосом. Лицо мужчины меняется с мерзко-флиртующего на обычное омерзение. Он бормочет что-то вроде «пидор» и стекло поднимается. Машина резко даёт по газам, оставляя Билла стоять одного на тротуаре, мокрого и продрогшего, как псину. Не то чтобы он жаловался. Но пометка сделана – не ходить по тротуарам во время дождя. Машина исчезает в пелене дождя, оставляя после себя лишь красный шлейф габаритных огней и едкий запах бензина. Билл стоит неподвижно. Грязная вода стекает с подола толстовки прямо на кроссовки, которые и без того промокли насквозь. Холод пробирается под ткань, заставляя мелко задрожать. Он смотрит на наушник, зажатый в руке. Из маленького динамика всё ещё доносится глухой, захлёбывающийся голос солиста группы «Thirty Seconds To Mars». Музыка, которая секунду назад казалась спасением, теперь вызывает лишь глухое раздражение. Билл не вставляет его обратно. Он просто прячет провод в карман, к телефону, который от сырости уже начинает глючить, и мелодия то и дело прерывается в другом наушнике, всё ещё вставленном в одно ухо. –«Красотка», –Повторяет шёпотом себе под нос, как оскорбление, он, и губы сами собой растягиваются в кривой, лишённой всякого веселья усмешке. Длинные волосы с белыми дредами, худощавое телосложение и широкая расслабленная одежда часто играли с ним шутки в темноте, но сегодня это ощущается особенно паршиво. Словно весь мир объединился, чтобы доказать ему его полную никчёмность. Даже случайный извращенец на колёсах – и тот разочаровался. Билл делает глубокий вдох, но вместо свежего воздуха в лёгкие попадает сырая, пахнущая асфальтом гарь. Сердце в груди делает ещё несколько неровных, болезненных толчков, прежде чем ритм начинает медленно выравниваться. Тахикардия отступает, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и дикую усталость. Он поворачивается спиной к дороге и делает первый шаг вперёд, к каким-то хрущёвкам, надеясь сократить путь до отеля. Идти ещё минут двадцать через дворы, где лужи глубже, а фонари горят через один. Париж, город любви... а такое ощущение, что грязи и кучи дыр в дорогах. Чёрные пряди снова лезут в глаза, но Биллу уже плевать. Он даже не пытается их убрать. В конце концов, хуже этот день стать уже точно не сможет. Если только небо не рухнет ему прямо на голову. Но, судя по силе ливня, оно уже практически это сделало и совсем не постесняется придавить его заживо. Каждый шаг даётся с трудом, словно подошвы кроссовок налились свинцом, а не грязной водой из луж, которая хлюпает внутри, обжигая ступни холодом, но Билл почти не чувствует этого физически. Всё его тело онемело, превратившись в неповоротливый кокон для ещё одной пульсирующей мысли: «Зачем?» Зачем делать следующий шаг, зачем возвращаться в пустой номер отеля, из которого уже завтра уедешь, зачем просыпаться завтра? Дворы встречают его мёртвой, удушающей тишиной, которую нарушает лишь агрессивный стук капель по козырькам круглосуточных магазинов. Свет редких фонарей выхватывает из темноты облупившуюся краску на старых скамейках и серые стены. Это всё кажется Биллу идеальной проекцией его собственного внутреннего мира – такой же серый, разрушенный и никому не нужный, когда ты гол, как сокол. В голове снова начинает крутиться тот же заезженный диск. Популярность, признание, сотни тысяч чужих глаз, которые смотрят на тебя сквозь экраны камер – всё это оказалось дешёвой бутафорией. Они видят картинку. Они любят образ. Они любят невинного ангела Билли, который в свои двадцать лет ни с кем не спал и ждёт одну единственную, чтобы один раз и на всю жизнь. Но никто из них не знает, как сильно смердит гнилью внутри этого образа, когда гаснут фонари, направленные в лицо. Чувство собственной дефектности разрастается в груди, как опухоль, перекрывая кислород. Оно душит, давит на рёбра, заставляя сутулиться ещё сильнее, портя изящную осанку. Телефон в кармане вибрирует. Один раз. Второй. Третий. Экран загорается, просвечивая сквозь мокрую ткань толстовки блеклым прямоугольником. Билл даже не достаёт его. Ему не нужно смотреть на дисплей, чтобы знать: это либо Йост с очередными вопросами о том, где он шляется в такое позднее время, ведь завтра нужно тащить задницу на самолёт с утра пораньше, либо старые «друзья», коих немного, которым что-то нужно. И никто не спросит, каково ему на самом деле. А если спросят и он ответит правду, они просто испугаются и отойдут подальше, чтобы не заразиться его персональным адом, который покажется СПИДом. Он останавливается посреди тёмной арки между домами. Здесь дождь не достаёт до него напрямую, но сырость и сквозняк пробирают до костей. Билл прислоняется затылком к холодной, шероховатой кирпичной стене и медленно сползает вниз, садясь прямо на корточки. Ноги больше не держат. Руки дрожат – то ли от холода, то ли от подступающей истерики, у которой просто нет сил вырваться наружу в виде слёз. Он закрывает лицо ладонями. Пальцы мокрые и пахнут табаком. В этот момент его отчаяние достигает своего пика, превращаясь в абсолютный вакуум, и заставляет сдавленно вздохнуть. Билл понимает, что он абсолютно один в этом огромном, светящемся огнями городе. И самое страшное – ему больше не хочется искать выход из этой темноты.

***

Из гладкого стекла на него глядит чужак. Мокрые, облепившие череп чёрные пряди похожи на грязные водоросли. Кожа приобрела мертвенно-бледный, почти зелёный оттенок под этим убогим освещением, казалось бы, дорогого отеля. Под глазами залегли сизые тени – следствие недель бессонницы и бесконечной грызни с самим собой. Губы посинели от холода. –Убожество, –хрипло шепчет он собственному отражению. Голос звучит чуждо, словно принадлежит покойнику. Он смотрит на себя в зеркало, разглядывая рано для его возраста появившиеся морщинки в уголках глаз и задаётся вопросами, давно ли они появились? почему он их не замечал? На второй вопрос ответ приходит сразу, как лампочка внезапно включившаяся над головой, как в идиотских мультиках – слишком толстый слой косметики на лице ежедневно, чтобы увидеть еле заметные морщинки, но если пялится на себя в зеркало достаточно долго тупым взглядом, словно ты под приходом и вот-вот начнёшь видеть галлюцинации, в поисках очередного несовершенства своего лица, ожидая, что откуда-то из-за угла начнёт хрипеть демонический голос продюсера: "испорченный...некрасивый. что ты с собой сделал? что скажут в СМИ?". Пять секунд проходят в тупом рассматривании своего лица, а после в голове возникает другой вопрос, которым он задаётся на протяжении нескольких месяцев по ночам, когда душу уже кошки не скребут, а дерут когтями до некрасивых и рваных полос: какого это исчезнуть? бросить группу, брата. Прочь от камер, прочь от гнилостных СМИ и фанатов, которые преследуют от магазина до дома, если ты выйдешь не дай Бог без охраны. Какого это исчезнуть и предать свою детскую мечту выступать на большой сцене перед тысячью людьми, которые кричат твоё имя?