Исчезнуть

Берлин встретил серостью и холодом, будто город давно забыл, что значит улыбаться. Самолёт приземлился в аэропорту «Тегель», и Билл, едва переступив порог терминала, почувствовал, как усталость навалилась на плечи тяжёлым грузом. Всё тело ломило после многочасового перелёта, мышцы ныли, словно он не сидел в кресле, а таскал мешки с цементом. Он не спал почти сутки, и теперь мозг работал на пределе, выдавая странные мысли и образы. «Надо бы размять ноги» подумал Билл про себя, хотя ноги были готовы развалиться от желания просто рухнуть куда-нибудь и лежать вечность. Но сидеть в самолёте – это пытка похлеще любой сцены. Поэтому он решил соврать Дэвиду, что хочет пройтись пешком до отеля: мол, после почти двух часов перелёта конечности затекли так, что пальцы превратились в деревянные щепки, а задница готова отвалиться. На самом деле ему просто нужно было сбежать. Сбежать от запаха хлорки в бизнес-джете, от навязчивой заботы стаффа, который норовил подставить плечо под каждый его вздох, от Йоста, который нудил что-то похожее на: «Плохо, очень плохо. Билл совсем голос теряет...», и от собственного отражения в тонированном стекле лимузина. Ему хотелось выйти в город, вдохнуть воздух, пусть даже тот пах выхлопными газами и сыростью. Он поймал такси – старенький Мерседес с водителем, который говорил на смеси немецкого и английского, словно не мог определиться, на каком языке ему удобнее ругаться с пробками. Билл молча смотрел в окно, наблюдая, как Берлин меняется с каждой минутой: сначала – деловые районы с зеркальными небоскрёбами, потом – старые кварталы с узкими улицами, где каждый дом казался старше его самого. –Куда едем? – спросил водитель, бросив взгляд в зеркало заднего вида. –Вильмерсдорф, – коротко бросил Билл, даже не задумываясь. Ему нужно было в церковь. Иначе он точно задохнется. Машина плавно катила по асфальту, а Билл всё смотрел в окно, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. Города во время тура казались огромными, холодными и чужими. Он привык к вниманию, к вспышкам камер, к толпам фанатов, которые кричали его имя и это раздражало, заставляло чувствовать себя придавленным обязанностями. Стало привычным чувствовать себя именно так и это удручало. –Приехали, – водитель прервал его размышления, и Билл, расплатившись, выбрался из машины. Вильмерсдорф встретил его тишиной. Узкие улочки, аккуратные дома с черепичными крышами, редкие прохожие, которые спешили по своим делам, даже не поднимая глаз. Билл шёл, натянув капюшон толстовки на голову, пока не увидел впереди купол желаемого православного храма. Воскресенский собор. Он не понимал, откуда взялась его набожность, но ему хотелось спрятаться ото всех и, самое главное, от самого себя хотя бы на пару минут. Билл стоит на пороге; дверь сзади тяжело захлопывается, заставляя вздрогнуть от громкого звука. Внутри церковь пуста, царит мёртвая тишина, хотя казалось, что с утра тут должны быть люди: такие же, как Билл, которые теряют себя в жизни и не знают, как с этим справляться. Ему думается, что на кладбище было бы и то больше людей, как бы мрачно это ни звучало. Он не усмехается своим мыслям, но поднимает голову вверх. Высокий сводчатый потолок теряется в полумраке, будто стремясь уйти прочь от всего земного. Лучи света робко пробиваются сквозь пыльные витражи окон, окрашивая каменные плиты пола в бледные оттенки красного, синего и золотого. Эти пятна цвета кажутся неуместными, чуждыми этому месту забвения. Воздух тяжёлый, становится немного трудно дышать: спертый, пропитанный запахом старой древесины и воска. Билл опускает голову, взглядом ищет хоть одну живую душу в этом месте, но никого нет. Может, стоило бы уйти, сочтя свою резкую набожность бредом, но он не может заставить сделать себя шаг ни назад, ни вперёд. Ноги будто приросли к полу, и ему кажется, что за несколько секунд своего нахождения здесь он пропитался запахом ладана. Свечи горят, но не все – потухшие оставили после себя лишь затухающие следы копоти на стенах и едва заметный аромат горечи. Дальше – алтарь с большим количеством икон, которые отчего-то выглядят неуместно. Билл наконец делает шаг вперёд, и это даётся с трудом. Сердце колотится быстрее от страха сделать что-то не так, оступиться, упасть и сломать здесь всё к чертям собачьим. Он чувствует себя неповоротливым в этом месте, слишком большим в святом месте. Хоровые скамьи выстроились ровными рядами, подобно молчаливым свидетелям его шагов. Их лакированная поверхность отражает призрачную игру теней, создавая иллюзию присутствия кого-то невидимого, наблюдающего, ожидающего. Здесь каждый звук – будь то скрип половиц под ногами или шёпот ветра в щелях дверей – звучит оглушительно громко, вызывая ещё большую тревогу и беспокойство. Билл останавливается у алтаря, поднимает взгляд на иконы и думает о том, что это всё бред, что ему тут не место и зря он вообще пришёл. Иконы смотрят сурово и печально; ему кажется, что их глаза следят за каждым движением, осуждая. Или это просто паранойя. Отсутствие людей вокруг начало ощущаться физически. Возникает странное чувство, будто ты единственный живой среди застывшего мира, оставленный всеми и забытый навсегда. И самое смешное, что Билл всегда так себя чувствует, но сейчас это ощущается ещё более давящим. Тишина становится невыносимой. –Здесь кто-нибудь есть? — вырвалось у Билла громче, чем он хотел, и собственный голос показался ему чужим. Поворачивает голову в сторону, чтобы, если тут кто-то есть, увидеть его. Тишина была ответом. Она давила, становилась физически ощутимой, и Билл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ему захотелось уйти, сбежать отсюда, пока не стало ещё хуже. Но ноги будто приросли к полу. Он поворачивает голову обратно к алтарю и закрывает глаза, готовый завыть. –Я хочу исчезнуть, – прошептал он, и слова прозвучали хрипло, надломленно. Он не хотел умирать. Нет. Умереть – это слишком просто, слишком определённо. Он хотел именно исчезнуть. Стереть себя из памяти людей, оставить после себя лишь пустоту, тишину, забвение. Оставить позади всё, что он когда-то строил, все эти годы, все эти песни, все эти взгляды, которые теперь казались ему фальшивыми. –Этот страх, это желание исчезнуть… – раздался вдруг тихий голос за спиной, и Билл резко обернулся. Священник стоял у исповедальни – худощавый старик с добрым, но серьёзным лицом, с длинной седой бородой. Он медленно приближался, и Билл почувствовал, как сердце забилось быстрее. Ему стало не по себе от этого взгляда – внимательного, изучающего. –Храм – дом Господа нашего, –произнёс старик негромко, но отчётливо. –Здесь принято говорить тише, дабы не тревожить покой святых мест… Священник внимательно посмотрел на руки Билла, и тот инстинктивно натянул рукава толстовки на запястья, скрывая браслеты с шипами и цепями. Он чувствовал себя чужим здесь, неуместным, словно осквернял это место своим присутствием. –Что привело вас сюда? Быть может, я смогу вам помочь? Билл сглотнул, чувствуя, как слова застревают в горле сухим комом. Он не знал, с чего начать. Как объяснить этому старику, что вся его жизнь – одна большая ошибка? Что он устал носить на плечах груз, который становился всё тяжелее с каждым днём? –Я даже не знаю, с чего начать… –начинает бормотать он, опуская взгляд в пол и разглядывая свои кроссовки. Запах застарелого ладана и чего-то ещё, похожего на старое дерево, начал казаться здесь тяжелее, удушливее. Полумрак церкви давил на плечи невидимым одеялом. Слова застревали в горле сухим комом. Он несколько секунд провёл в тщетном подбирании фраз про себя, чтобы не выставить себя дураком, но каждая попытка сформулировать проблему рассыпалась в прах. В голове было пусто и оглушительно громко одновременно. Священник напротив молчал, лишь едва слышно поскрипывали половицы под ним, когда он переминался с ноги на ногу, как любой старый человек, которому уже тяжело даже стоять. Эта тишина была хуже любых вопросов: она обволакивала, проникала под кожу холодными пальцами, заставляя чувствовать каждую секунду растянутой в вечность. Билл судорожно сглотнул и почувствовал, как его ладони стали ледяными и мерзко потными. Старец впивается взглядом в руки Билла, без стеснения разглядывая браслеты на его запястьях: широкие чёрные кожаные напульсники с металлическими шипами, клёпками и цепями, на первый взгляд кажущиеся той ещё сатанистской символикой. Совсем неуместными для такого святого места. Билл быстро натягивает рукава на ладони, чтобы избежать гнева батюшки, который и так уже отчитал его за то, что он слишком громко говорит. — Я даже не знаю, с чего начать… — начинает бормотать он, опуская взгляд в пол и разглядывая свои кроссовки. Запах застарелого ладана и чего-то ещё, похожего на старое дерево, начал казаться здесь тяжелее, удушливее. Полумрак церкви давил на плечи невидимым одеялом. Слова застревали в горле сухим комом. Он несколько секунд провёл в тщетном подбирании фраз про себя, чтобы не выставить себя дураком, но каждая попытка сформулировать проблему рассыпалась в прах. В голове было пусто и оглушительно громко одновременно. Священник напротив молчал, лишь едва слышно поскрипывали половицы под ним, когда он переминался с ноги на ногу, как любой старый человек, которому уже тяжело даже стоять. Эта тишина была хуже любых вопросов: она обволакивала, проникала под кожу холодными пальцами, заставляя чувствовать каждую секунду растянутой в вечность. Билл судорожно сглотнул и почувствовал, как его ладони стали ледяными и мерзко потными. — Здесь никого нет, кроме нас, сын мой, — наконец нарушил молчание тихий, но терпеливый, почти требовательный голос. — Просто выдохни. Билл дёрнулся от неожиданного звука голоса священника, словно от удара током. Ему захотелось сорвать с шеи цепочку, разодрать ворот толстовки ногтями, которая, казалось, душит, только бы вдохнуть. Стены церкви начали невидимо и медленно сужаться, массивный дуб надвигался, грозя расплющить его в лепёшку. Он поднял голову, слепо глядя куда-то сквозь старика. Вся та тщательно выстроенная плотина из показного безразличия, которую он возводил месяцами, рухнула под тяжестью этой ватной, могильной тишины. –Я хочу исчезнуть, –выпалил он внезапно. Голос прозвучал хрипло, чужеродно, будто говорил кто-то другой, поселившийся внутри его рёбер. –Не умереть. Это слишком... конкретно. Я хочу именно исчезнуть. Улететь куда-то далеко, чтобы память обо мне исчезла, чтобы моё имя стало просто набором звуков, который никто больше не произносит. Хочу оставить свою нынешнюю жизнь позади. –Билл делает глубокий вдох, вновь опуская голову, голос становится немного тише и надломленнее. –Я больше не могу носить это всё на своих плечах, это слишком тяжело. Священник поднял взгляд к потолку, глубоко вздохнул, закрыв глаза, и вдруг повысил голос: –То, что терзает твою грудь – это когти твоей собственной заживо гниющей гордыни. Билл застыл, дыхание спёрло, и он инстинктивно сделал шаг назад. Поведение старика пугало его — слишком навязчивое, слишком громкое. Священник опустил голову, впиваясь взглядом в лицо Билла бешеным взглядом. –Это не просто «стресс» и не «усталость», какими глупыми терминами убаюкивает тебя этот загнивающий, слепой мир. Каждая секунда на сцене – это святотатство. Ты отдаёшь свою душу толпе, и они откусывают от неё по куску, –старик отскочил назад, словно обжёгшись, и начал ходить взад-вперёд, как загнанный в клетку хищник. –Ты выходишь на сцену. Ты купаешься в лучах фальшивого света, ты жаждешь чужих взглядов, рукоплесканий, одобрения червей. Ты крадёшь славу, которая принадлежит лишь Ему! Билл не успел подумать, прежде чем спросить, и голос его дрожал: –Кому «Ему»? –Ему, — просто ответил священник, поднимая руку к потолку. Билл невольно поднял голову, боясь увидеть там кого-то, но увидел лишь сводчатый потолок. Священник стоял неподвижно, а потом вдруг прошипел почти по-змеиному: –Твой разум затуманен грехом, ты совершаешь ошибку за ошибкой. Ты не способен сам принимать решения – посмотри, куда твоя воля тебя привела. Билл почувствовал, как ноги сами сделали два шага назад, разворачивая тело к выходу. Старик кричал ему вслед что-то ещё, но Билл уже не слышал. Хлопок массивной двери отрезал его от этого сумасшедшего голоса. Он выбежал наружу, жадно хватая ртом воздух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он упал на ближайшую скамейку, не отходя далеко от собора, и уставился в землю пустым взглядом. Ладони лихорадочно зашарили по карманам джинсов в поисках сигарет, но пачки не было. Он чертыхнулся, откидываясь на спинку скамейки и закрывая глаза. Холод пробирает до костей или страх – Билл не пониманиет. Добро пожаловать в родной Берлин, Билл Каулитц.