Collaboration 2.0

— Свет, — командным тоном бросил Юнги через плечо. Намджун, потянулся к выключателю, погрузив приглушенную сияние комнаты во тьму. Полумрак, в котором студия купалась весь вечер, стал глубже. Софиты погасли, оставляя только мягкое, тёплое свечение от мониторов и маленькой лампы на столе Юнги. Тени откинулись на стены, обнимая знакомые силуэты, делая комнату больше, уютнее, будто они не в студии сидели, а в старом доме, где каждая трещина на стенах знала их историю. Юнги колдовал с проектором, настраивая его по периметру стены. Чимин встал, подтягивая свой пуф к центру комнаты, Намджун двигал столик. — Пуфы тащи, — скомандовал Чимин Хосоку, который уже вставал с дивана. — Сам тащи, я за едой. — Еда щас придет, — тихо напомнил Пак, уткнувшись взглядом в Хосока, тянувшегося к двери рукой. — Нужно устроиться нормально, давай помогай. Суета прыгнула между людьми, будто безмолвно помогала парням делать все на каких-то давно приевшихся ориентирах. Без лишних слов, взглядов или жестов. Будто это должно было случиться и они были готовы к этому. Чимин нырнул за стойку с оборудованием, вытаскивая оттуда серые, потёртые пуфы, с пятнами от кофе, которые никто не мог отстирать. Хосок подхватил один, расставляя их перед экраном, придирчиво оценивая расстояние, поправляя, сдвигая, чтобы всем было хорошо видно. Намджун подошёл к лампе на столе, поправил плафон, чтобы свет не бил в глаза, и освещение стало мягче, теплее, укутывая комнату в янтарный полумрак. Чонгук сидел, вжавшись в диван, и дезориентировано смотрел на них. Чувствовал, как что-то, застывшее и потерянное, начинает медленно, по миллиметру отпускать в напряженной груди. Будто он ждал этого столько месяцев, и все никак не мог осознать что это происходит. Чонгук хотел встать, помочь. Стать частью того самого коллектива, который собственноручно бросил. Дверь студии приоткрылась, впуская полоску света из коридора. Гость вошёл не сразу. Сначала в комнату просочился запах. Жаренный цыплёнок, кимчи, что-то сладкое, от чего у Чонгука свело желудок, потому что он не ел нормально с самого утра. Потом в проёме показался большой пакет, который едва помещался в дверь, и уже потом сам Ким Сокджин. Он прикрыл дверь и замер на пороге, вклинившись взглядом сразу в Чон Чонгука, сидевшего как провинившийся школьник. Руки на коленях, глаза в которых мерцала тоска и вялое удивление, которое все больше окутывало его похудевшее лицо. Пакет в руках шелохнулся будто дрогнул, и Сокджин, кажется тоже. Просто стоял и просто таращился на Чонгука. Не так, как смотрели остальные, успев вручить Чону право на капитуляцию. Не так, когда после тяжелых разговоров о войне, вдруг успел наступить мир. Сокджин смотрел иначе. Он смотрел так, будто видел призрака. Будто не ожидал, что Чонгук будет здесь. Будто боялся, что если пошевелится тот, растворится в воздухе, как иллюзия которую он только что выдумал. Как и два года назад, когда он ушёл, дыша злостью ему прямо в лицо. Сокджин не отводил взгляда. Таращился долгие секунды. Долгие секунды двух прошедших лет безмолвного молчания. Чонгук смотрел в ответ и ощущал, как что-то колышется в груди, словно натянутая струна, готовая оборваться. Недосказанность. Грусть. Глубокое сожаление. Которое не гудит над ухом. Которое жрет его душу на ужин каждый день. Сокджин был тем старшим. Тем, кто всегда держался чуть в стороне, но был рядом, когда нужно было залечить рану, накормить, укрыть пледом в моменты болезни, когда все остальные были слишком заняты. Сокджин был тем, кто практически не кричал. Мог обвинить только взглядом, разочарованно опустить глаза. Сокджин вырос первым, и все это мог демонстрировать всем своим поведением и осознанным созерцанием. И сейчас он стоял на пороге, и смотрел на Чонгука так, будто не верил своим глазам. Секунды тянулись как едкая смола. Проникали в тела, сменяя шок на уютное и шипящее принятие. Хосок замер с пуфом в руках, не зная, ставить его или нет. Чимин переводил взгляд с Джина на Чонгука, застыв на месте. Намджун не двигался, только наблюдал. Будто всеобщее и немое ожидание. Попытка не вмешиваться в чужие разборки, которые ими могли и не быть. Если только оба докажут как они повзрослели. Юнги не обернулся. Он стоял у пульта, и Чонгук видел только его спину, но чувствовал он ждёт. Даёт время. Даёт пространство. Даёт им двоим этот замерший во времени момент. — Привет, хён, — сказал Чонгук, сломано, не так, как он хотел. Потер колени ладонями, будто растирал переживание подушечками пальцев. Сокджин моргнул. Медленно. Будто привыкал к этому голосу и человеку, издавшему его. — Я здесь заехал к ребятам, — вымолвил Чонгук, и это были не те слова, которые он хотел сказать. Но они были. Правдивые. Такие какие есть. Без прекрас, но с таким мучительным незнанием, сможет ли остаться еще на пару мгновений рядом с братьями. Сокджин смотрел на него ещё несколько секунд. Долгих. Мучительных для Чонгука. Потом на лице его начала расплываться тень улыбки. Не широкая, не лучистая. Ни такая, когда Чонгук мог сморозить глупости. Не та, которой он одаривал брата в прошлом после концертов. Другая. Тихая. Усталая. Та, которая появлялась, когда он наконец выдыхал после того, как держал всё в себе и вдруг ухватился за шанс не делать этого. Высокий парень медленно прошёл в комнату. Поставил пакет на стол. Не выпуская Чонгука из виду. Анализировал. Давал оценку. Сканировал. — Неужели ты здесь, — наконец сказал Сокджин. Это было утверждением. Тем, которое он, кажется, повторял себе, чтобы поверить. — Он здесь, — повторил Намджун, опираясь бедром о подоконник, кивая улыбчиво и скрещивая руки, не для того чтобы казаться уверенным в себе, показать силу, а лишь для того чтобы дрожь в пальцах унять. Или спрятать, — Наконец-то. Сокджин кивал и мотал головой. Все еще не верил. В комнате тихо играла The Kid LAROI, Justin Bieber - STAY Будто говоря вместо тысячи слов. Пропевая те самые слова о том, что нужно остаться. Нужно было тогда остаться. Он все долго и томительно смотрел на Чонгука. Неотрывно. Будто хотел убедиться, что это не сон. Что он все же не спит, кутаясь в легкое одеяло. Что Чонгук действительно сидит здесь, на диване, сжимая края своей куртки чтобы унять нервоз, с тенью нервоза под повзрослевшими глазами и дрожащими пальцами. Чонгук чувствовал этот взгляд. Он жёг. Не больно. Так, как греет замёрзшие руки у огня. Сначала обжигает, потом становится тепло и мягко. Сокджин внимательно смотрел на его лицо. На то, как изменились скулы, как пропала мягкость, которая была раньше, как добавилось что-то жёсткое, взрослое, чужое. Скаканул взглядом на его руки, на дрожь, которую Чонгук не мог спрятать, на тонкие татуированные пальцы, сжимающие ткань. Смотрел на его плечи, на то, как они опустились и похудели, как будто несли груз, а за тем скинули, потому что он был слишком тяжёлым. Не подъемным и не нужным вовсе. И в его взгляде не было жалости. Было что-то другое. Что-то, от чего у Чонгука вставали в глотке все подготовленные слова. Что-то, что было понятно без долгих речей и не столь важных слов. Понимание. И принятие. Без вопросов. Без условий. Без осуждения. — Ты похудел, — сказал Джин, и это было первое, что он сказал после своей поломанной фразы. Чонгук не знал, что ответить. Просто смотрел на брата и ощущал, как в груди трепещет тихий, потайной восторг. Как разливается тоска через края. Как душат слезы, которые он усиленно сдерживает, мерцая искренним взглядом во мраке. — В армии неплохо кормили, — сказал макнэ, и это прозвучало глупо, но Джин медленно кивнул и даже хмыкнул, будто это было самое важное, что он мог услышать. — Хорошо ел? — спросил Джин, машинально глянув на пакет, который поставил на стол. Чон на секунду потупил взгляд. Будто действительно задумался над ответом. Будто восторг окутал и обнял его хрупкую душу. Джину не все равно. Он не спрашивает то, что его не волнует. Никогда. — Не помню. Снова глупость. Неуместная, но, наверное, самая красноречивая и честная. Чонгук готов быть искренним. В этой новой вселенной. В этой комнате. С людьми, которых потерял и снова приобрел, участь не терять больше. Слова повисли в воздухе. Хрупкие, невесомые, но в них было всё. Два года молчания. Два года, в которые Чонгук не помнил, когда ел в последний раз нормально, потому что всё, что попадало в рот, было просто топливом для тела, которое должно было существовать. Два года, в которые он научился не чувствовать голода так же, как научился не чувствовать ничего остального кроме необъятной и душащей тоски по всем этим людям в помещении. По человеку, который скорее с большей вероятностью научился жить без него и счастлив этому. И что-то в лице Сокджина дрогнуло. Чонгук увидел это. Увидел, как напряглась челюсть, как Сокджин сжал губы, пытаясь держать лицо. Как его глаза тёплые, всегда такие искренние стали глубоко мерцающими в этом приглушенном свете. Как он отвернулся на секунду, будто что-то поправить на столе, но Чонгук видел. Он видел, как Джин провёл рукой по лицу, смахивая то, что не хотел показывать. Обернулся. Посмотрел снова более выразительно и вниматлеьно. Оставил несчастный пакет. Шагнул. Будто принял для себя какое-то очень важное решение. Не порывисто. Медленно, как ступает когда не уверен, что ноги выдержат. Шаг к дивану. Чонгук не мог шевельнуться. Сидел, вжавшись в диван, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле и висках, и не знал, что делать с этим порывом. Хотел встать. Хотел сделать шаг навстречу. Тело не слушалось. Отторжение длиной в жизнь закончилось здесь. Война с самим собой будто проиграна. Чонгук капитулировал. Сегодня. Здесь. Сейчас. Джин подошёл. Остановился в шаге. Смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде резонировала глубокая неясность. Чон таращился на него, слегка зрачками в стороны бегая, будто не мог понять что делать дальше. — Встань, — дрогнувшим голосом пронеслось на поверхности эти разных взглядов. Это не был приказ. Это была просьба. Тихая, отчаянная, та, которую невозможно не услышать или проигнорировать. Чонгук встал сразу. Машинально. На автомате. Просто вдруг оказался на ногах, лицом к лицу с Сокджином, который был выше, который всегда был выше, и это было так знакомо, так привычно. Был выше всего того, кто сотворил Чонгук с их дружбой. И это казалось будто было вчера. Но откипело и трансформировалось в прощение, которое безмолвно плескалось на дне взгляда. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. А потом Джин просто шагнул вперёд. Резко. Порывисто. Так, как он никогда не делал. Неловко, сбивчиво, будто боялся, что если промедлит ещё секунду, то не решится. Руки его сомкнулись на спине Чонгука, притягивая к себе, и в этом объятии было всё, что не было сказано сегодня. Чонгук не успел ничего понять. Просто вдруг оказался в кольце рук, которые схватили его так крепко и бережно сжали. — Ты, — голос Сокджина сломался, он договорил, даже обидчиво. Поломано и честно. — Ты - идиот... Руки его сжались ещё сильнее, будто он хотел вжать парня в себя, сделать частью себя, чтобы никогда больше не потерять. И Чонгук вдруг понял, что его собственные руки тоже дрожат. Что они медленно поднимаются сами, не слушаясь, ложатся на спину Сокджина, на ткань его толстовки. Что он не может дышать. Что горло сдавило. Что глаза жжёт. Он уткнулся лицом в плечо брата и почувствовал, как всё, что он держал в себе, начинает выходить наружу. Не слезами нет, слёз не было. Тяжелый выдох скопившегося напряжения. А сменой этому было облегчение. Было возвращение. Был дом, который он не знал, как найти, а он, оказывается, всегда был здесь — в этих стенах и этих людях, в этом студийном запахе, в этом человеке, который держал его сейчас в необходимых объятиях. Джин не говорил ничего. В этом жесте было столько слов и всех этих лет. Все те годы, когда Сокджин был для них кем-то большим, чем просто старший. Братом. Поддержкой. Был стеной, которая держалась, даже когда всё вокруг рушилось. И сейчас эта стена дрожала. Потому что тот, кого она держала, безмолвно вернулся и нарушил эту прочную бетонную броню. — Прости, — выдохнул он в плечо Кима, и это слово было таким микроскопическим для всего, что он хотел сказать. — Прости, брат. Сокджин не ответил. Только сжал его крепче. Будто это и был ответ на эти горькие интонации в голосе. Они стояли так — посреди студии, в полумраке, под тихую музыку, которая всё ещё играла из колонок. Хосок смотрел на них и будто не мог поверить, что все окажется проще чем он выдумал в своей голове. В глазах его блестела безмолвная радость в перемешку с тотальным облегчением. Чимин, который ещё минуту назад ёрзал на пуфе, замер. Плед сполз с его плеча. Он смотрел на Чонгука и Сокджина, и лицо его, ещё недавно напряжённое, начало медленно, расслабляться. Губы дрогнули. Не улыбка, так, намёк на неё, но в этом намёке было что-то, чего не было весь вечер. Облегчение, такое же легкое как у Хосока. И вера. Вера в то, что все еще можно вернуть и поставить на свои места. Сейчас, глядя на то, как Джин обнимает младшего, как Чонгук вцепился в него, будто боится отпустить, Намджун облегченно выдохнул. Впервые за этот вечер. Выдохнул так глубоко, будто держал спертый воздух в лёгких весь вечер. Юнги наконец обернулся от пульта. Ухмылка. Такая уютная и будто парень прекрасно знал что так и должно было закончиться это столкновение. Потому что Чонгук уже не мог воевать. Чонгук больше не хотел и Юнги это увидел первее всех. Сокджин отстранился. Не полностью так, чтобы видеть лицо. — Голодный небось? — спросил Ким, и Чонгук кивнул. Не мог говорить. Слишком много всего застряло в горле. Сокджин отпустил его плечи — медленно. Чонгук стоял на месте, обрывисто дышал, смотрел на старшего громадными, шокированными глазами. — Ладно, — Сокджин хлопнул ладонями, сделав шаг назад. — Тогда, сначала еда, потом все остальное. Контейнеры выстроились на столе ровными рядами — рис, суп, овощи, что-то жареное, что-то острое, и в самом конце, с особой торжественностью, извлечена была огромная коробка с цыплёнком. Запах мгновенно заполнил студию, тёплый, домашний, тот самый, который Чонгук вдруг понял, что помнил — запах вечеров, когда они собирались все вместе, уставшие после репетиций, голодные, живые и счастливые. А потом они расселись. Хосок первым потянулся за палочками, но Чимин перехватил их, улыбчиво поддразнивая, и они замерли на секунду, глядя друг на друга, пока Намджун не вытащил вторую пару из другого контейнера, разрешив спор молчаливым движением. Юнги не участвовал в их возне — он сидел, прислонившись спиной к креслу. закинув руки за голову, и смотрел на всех с той ленивой, едва заметной ухмылкой, которая появлялась, когда он был спокоен или расслаблен. Чонгук ел медленно, почти не чувствуя вкуса, но с каждым кусочком в нём что-то ломалось и перестраивалось. Сокджин пододвинул к нему рис, не спрашивая, хочет ли он добавки и Чонгук улыбчиво кивнул, позволив себе ту долю счастья в лице, которая согревала всех остальных. Чонгук мог улыбаться. Снова. Тень улыбки. Такой натуральный призрак из прошлого. Будто брат действительно наконец вернулся. Тот, которого они не видели около пяти лет. Тарелки быстро опустели, Чимин отодвинул свою, откинулся на пуф и прикрыл глаза, явно не собираясь шевелиться. Хосок собрал пустые контейнеры, сложил их обратно в пакет, и в его движениях было что-то от привычного, давно отработанного ритуала, будто он делал это сотни раз, в этой же студии, в этой же компании. Юнги потянулся к тумбе, где стояла бутылка соджу. Не новая, наполовину пустая, и несколько маленьких рюмок на подносе. Он разлил молча, не спрашивая, кто хочет, а кто нет. Просто поставил каждому на столик или всучил в пальцы. Жидкость плеснулась в прозрачные грани стекла, и в тусклом свете она казалась почти прозрачной, почти невесомой. Хосок взял свою рюмку, повертел в пальцах, посмотрел на свет. Чимин уже сжимал свою, и в его позе было что-то торжественное, будто они собирались не просто выпить, а совершить некий ритуал. Старый, забытый, но всё ещё важный. Намджун поднял рюмку, глядя на остальных, с собирающейся теплотой в проницательном взгляде. Они чокнулись — молча, почти беззвучно, потому что стекло ударялось о стекло мягко, по-свойски. Отпили. Кто-то больше, кто-то меньше. Юнги выдохнул, отставив рюмку, и потянулся к пульту. Оглядел остальных будто готовясь к чему-то по настоящему важному. Задержал взгляд на Чонгуке. Будто пытался понять готов ли тот к этому чему-то. Они смотрели друг на друга не долгие секунды прежде чем Мин нажал кнопку. Экран засветился. Сначала там была просто темнота и звук — не музыка, шум пластика и живое дыхание. Чонгук уже подносил рюмку к губам, чтобы допить остатки, когда услышал её голос. И замер в лапах шока. Рюмка застыла в воздухе, не донесённая до губ. Пальцы сжали её сильнее. — Так, сейчас... — проговорила она, и в голосе её слышалась возня, движение, будто она поправляла что-то. — Сейчас я удобно... да, вот так. Экран блеснул, засветился и перевернулся, впуская картинку. Сначала Чонгук увидел комнату. Незнакомую, но тёплую, с мягким светом настольной лампы, с пледом, небрежно накинутым на спинку дивана. Джи сидела на диване, поджав под себя ноги, и листала что-то в своем телефоне. Рядом с ней, откинувшись на подушку, сидел Юнги — домашний, в черной футболке, с чашкой кофе в руках. Они не смотрели друг на друга. Не говорили ни о чём важном. Просто были рядом — и в этом «просто» было что-то такое знакомое, от чего Чонгук почувствовал, как заныло под рёбрами. — Ты помнишь тот японский ресторан через пару кварталов? — спросила Джи, не отрываясь от телефона. — Который ты ненавидишь? — лениво уточнил Юнги, делая глоток из чашки. — Который я ненавижу, но хочу туда, потому что там хороший кофе и суши. — Это мазохизм. — Это принцип. Они в Японии. Чонгук понял это по веерам на стене, по икебане на столе, по мягкому свету, который пробивался сквозь бумажные перегородки. Джи любила всю эту японскую атрибутику — он помнил. Помнил, как она листала журналы, показывала ему фотографии храмов, садов, говорила, что однажды они поедут туда вместе. Не поехали. Не успели. — Я забронировала. — Довольно изрекает девушка, поджав губу. — Сегодня твоя задница идет со мной. Будем вместе ненавидеть эту богадельню. Юнги хмыкнул. Джи улыбнулась, подняв глаза в экран. Чон оторопел. Он съел этот взгляд, боясь моргнуть. Его прямой взор влетел в него всей огромной мощью. Такой теплый, не забытый и не тот безразличный, которым она окинула его сегодня. И в этой улыбке не в объектив, не для кого-то, а просто так, потому что ей было хорошо и спокойно. Она была живая. Настоящая. Не та, которую он помнил из старой жизни, не та, которая снилась ему в казарме. Другая. Та, которая будто заново училась жить без него. Кадр дрогнул, и комната исчезла. Чонгук дёрнулся. Неосознанно, резко, будто хотел нырнуть в этот цифровой свет, прорваться сквозь экран, успеть, догнать. Рюмка в его руке дрогнула, плеснув соджу на пальцы. Чувствовал, как пустота в груди разрастается и давит на пульсирующие виски. Как лицо его искажается и меняется в муки, которые невозможно было пережить. Наверное это заметили все кто видел его сейчас. Кто был рядом. Экран снова засветился. Теперь Чонгук увидел сцену. Пустую, огромную, залитую холодным светом софитов, которые ещё не настроили для концерта. Ряды кресел уходили вверх, в темноту, и эта темнота была живой. Дышала пустотой, ждала, когда её заполнят люди. Юнги шёл по сцене медленно, и камера в его руке покачивалась, снимая приглушенную атмосферу. Он не говорил ничего. Только шаги тихие, почти неслышные на этом огромном пространстве. Камера скользнула вперёд, и Чонгук увидел силуэт. Женский, хрупкий, стоящий посреди сцены спиной к нему. Волосы распущены, платье светлое, лёгкое, и оно колыхалось от сквозняка, который гулял по пустому залу. Она стояла, подняв голову, и смотрела на ряды кресел — на те места, которые через несколько часов заполнятся людьми, которые будут кричать, хлопать, светить лайтстиками. Юнги подошёл ближе. Камера приблизилась и захватила ее в свой фокус, и Чонгук потерянно созерцал, как напряжены её плечи, как она держит спину прямо, будто боится расслабиться. Он узнал бы этот силуэт из тысячи. Он узнал бы его даже через два года. Даже через лет десять. — Красиво, — сказал Юнги из-за кадра, и голос его был тихим, почти благоговейным. Комплимент для нее. Робкий, почти настоящий, как она сама. Джи повернулась. Не резко. Томительно и медленно, в пол-оборота, так, что свет упал на её лицо только краем. Она смотрела не на камеру, а куда-то в сторону — на ряды кресел, на софиты, на темноту, которая скоро станет яркой в свете арми бомбочек. — Ты когда-нибудь боялся выходить на сцену? — спросила девушка, завороженная красотой пустой и громадной пустоши. — Всегда, — ответил Юнги откуда-то из за пределов записи. — И что ты делал? Заминка. Юнги думал. Чтоб сообщить ей правду. Ту, которой она достойна. — Выходил. Джи едва дрогнула уголками губ. Смотрела в темноту, и в её профиле появилась мягкая улыбка, от чего у Чонгука перехватило и сперлось дыхание. Она была прекрасна. Творением ангелов. Тем человеком, которого Чонгук не разглядел в жизни, не умел, но почему-то хорошо разглядел сейчас. В искусственном течении записи, которая стала для него зеркалом. Она была... Другой. Уставшей. Настоящей. Той иллюзией, которая появляется, когда стоишь на краю сцены и не знаешь, сможешь ли сделать шаг. И делаешь. Кадр моргнул, и тишина студии наполнилась другим звуком. Не ветром на пустом стадионе, не шорохом палочек для еды. Шумом. Тысячи голосов, сливающихся в один гул — тот самый, который Чонгук знал лучше всего. Рёв толпы, который он слышал сотни раз, стоя по ту сторону декораций. Он сам был этими декорациями. Экран засветился ярко, заполненный светом софитов и движением. Концерт. Живой, дышащий, полный людей, которые поднимали лайтстики вверх, превращая их в россыпь огней. Юнги стоял в центре сцены, и камера ловила его взмокшего, улыбающегося, с блеском в глазах, который бывает только после хорошего выступления. Он говорил что-то в микрофон, но Чонгук не слышал слов — только толпу, которая отвечала ему криками. Чонгук увидел не дрожащую любительскую картинку, не камеру, которую Юнги держал на вытянутой руке. Это была вырезка с концерта. Профессиональная, выточенная, та, что потом монтируют в официальные прокатные версии. Крупный план, мягкий фокус, свет, который падал так, будто кто-то настраивал его специально для неё. Для Джи. — Джи Су, — сказал он в микрофон, и имя это прозвучало на весь зал, огромное, как само пространство. — Иди сюда. Толпа замерла на секунду. А потом за кулисами зашевелились, и из темноты вышла она мешкая. Джи не была готова к этому выходу. Чонгук видел это по её плечам, по тому, как она сжала пальцы в кулаки, как переступила с ноги на ногу, будто хотела развернуться и уйти обратно. На ней была простая чёрная футболка, джинсы, волосы собраны в небрежный хвост — никакого сценического образа, никакой подготовки. Она вышла такой, какая была. Просто Джи. Зал взорвался. Не аплодисментами. Пронзительным криком. Тем самым, который Чонгук слышал сотни раз. Томил в памяти столько же. И это все было для неё. Для женщины, которую никто не забыл. Которая будто и не уходила. Джи шла к центру сцены, и на её лице была растерянность. Она не знала, куда смотреть — на Юнги, который ждал её с протянутой рукой, на зал, который кричал подбадривая ее, на камеру, которая следовала за каждым её шагом. Она подняла руку — неуверенно, будто боялась, что никто не ответит. И зал ответил. Крик стал громче, и она улыбнулась — той улыбкой, которая была у неё в те редкие моменты, когда она позволяла себе поверить, что всё действительно хорошо. Она махала в зал — обеими руками, стеснительно, как будто извиняясь за то, что вышла, за то, что заняла чужое место, за то, что на неё смотрят. Но люди не хотели, чтобы она уходила. Они кричали, хлопали, свистели, и в этом шуме было что-то первобытное, необъяснимое. Они знали её. Они чувствовали, что происходит что-то важное. Юнги обнял её за плечи, притянул к себе, и она уткнулась ему в бок, пряча лицо от тысяч глаз. — Она мне тогда на ухо шипела что мне конец. — ржал настоящий Юнги, протянув чипсину к экрану. — Мы перед концертом поспорили, она проиграла мне желание. Желание. На которое сейчас смотрит сосредоточенный Чонгук, впившись в полотно проектора до рези в глазах. Желание, которое поменяло всю ее жизнь. — Это Джи Су, — сказал Юнги из записи, и в его голосе не было той лёгкости. Было то, что он прятал за слоями сарказма и лени долгие годы. — Моя сестра. Помните ее? Уставший и взмокший парень улыбчиво скользнул взглядом от нее в ревущий зал, и Чонгук видел его лицо. Настоящее. Открытое. Уязвимое. В его глазах мерцала гордость, которая не нуждалась в словах. И благодарность, которая не помещалась в них. — Она так же, как и вы, — сказал он горделиво, хрипло сорвавшимся голосом. — Она часть BTS. Всегда была. Всегда будет. Он не сказал «всегда будет» как обещание. Он сказал это как факт. Как то, что не требует доказательств. Как то, что живёт в нём независимо от времени, расстояния, обстоятельств. Юнги опустил руку с её плеча, но не отошёл. Взял за руку так, как берут за руку, когда хотят сказать: «Я рядом. Ты не одна». И повёл в сторону. К роялю. Он шёл медленно, будто давал ей время. Будто знал, что каждый шаг даётся ей с трудом. Будто чувствовал, как бьётся её сердце где-то в пятках, в висках, в кончиках пальцев, которые она сжимала в его ладони, пытаясь унять дрожь. Рояль стоял в центре сцены, черный, подсвеченный единственным софитом, который делал его похожим на что-то неземное. Юнги подвёл её к инструменту, и она замерла. Не села. Просто стояла, глядя на живое творение музыки. То, что было для Юнги дороже самой жизни. То, что он вкладывает в ее маленькие ладошки, давая возможность творить самой. Страх окутывал ее эмоции и выносил на поверхность прекрасного лица. И желание. И неуверенность, которая сковывала её, не давала сделать последний шаг. Юнги не торопил. Он смотрел на неё долго, пристально, и в его взгляде купалось искреннее тепло. Он не говорит «ты сможешь». Не говорит «не бойся». Он просто смотрел так, как смотрят на человека, в которого верят. Безоговорочно и бесконечно. Она подняла выразительные глаза на парня. Встретилась с ним прямым взглядом, и этот момент длился вечность, которая остаётся в памяти навсегда. Искала в нём что-то — разрешение? поддержку? знак? Юнги улыбнулся. Той полуулыбкой, которая появлялась только для неё. Чтобы подтолкнуть на новые порывы. С которыми она сможет шагнуть куда-то дальше. С которыми останется в записи навсегда. — Споешь?— сказал он, и это слово было таким тихим. Чонгук едва расслышал. Но оно прозвучало как самое важное в её жизни. Она смотрела на него ещё несколько секунд. И Чонгук видел, как что-то в ней меняется. Как страх уступает место чему-то другому. Как она выдыхает глубоко, ровно. Как её плечи опускаются, как она принимает это решение на глазах замершего Чонгука. Она шагнула и присела за рояль. Неуверенно. Будто боялась инструмента. Не как артистка, которая готовится к выступлению. Как человек, который садится за инструмент, потому что не может молчать или отступать. Пальцы её легли на блестящие клавиши, и в этом прикосновении Чонгук немощно ощутил панику, опуская забытую румку куда-то на колени. Она не готовилась. Она просто была. И он смотрел на нее сейчас, проживая момент вместе с ней. Юнги отошёл в сторону, но не далеко. Остановился там, где мог видеть её. Где мог слышать её голос. Где мог быть рядом, если она посмотрит. Она смотрела на клавиши несколько секунд, на белый пластик, на чёрные промежутки между ними, на то, как свет играет на их поверхности. И в её лице витало спокойствие, которого Чонгук не видел довольно давно. Парень узнал мелодию с первых нот. Это была его песня. Та, которую он написал, когда мир вокруг дрожал рушился, когда он не знал, как дышать или функционировать, когда единственным выходом были эти ноты, эти слова, эта боль, превращённая в музыку. Когда терял ее, измеряя голосом ее удаляющиеся шаги от него. Tell me, am I ever gonna feel again? Tell me, am I ever gonna feel again? Мелодия поплыла, такая знакомая, такая чужая одновременно. Потому что она играла её иначе. Медленнее. С паузами, которых не было в оригинале. С задержками, которые рвали ритм на куски, делали его прерывистым, как пульсация его замершего на поверхности дыхания. Голос её был тихим. Таким тихим, что Чонгук едва различал слова. Она не пела. Она с усилием выдыхала их, будто боялась, что если произнесёт громче, то все услышат эту дрожь связок. Слова ложились на музыку, как когда-то причиненная им боль на растерзанную им же душу, баюкали ее, и Чонгук слышал, как дрожит её голос. На первой же строчке. На первом же слове. Got a shot glass full of tears Drink, drink, drink....say, "Cheers" Она не поднимала глаз. Смотрела на клавиши, на свои тонике пальцы, которые двигались всё быстрее, увереннее, будто набирали скорость, будто догоняли что-то, что ускользало. «I got all these diamonds runnin' down my face And I ain't lettin' any of 'em go to waste....» Голос её ломался на слове «diamonds», превращаясь в хрип, почти в шёпот. Она медленно раскачивала голос, будто боялась, что любое движение разрушит то хрупкое, что она создавала. Рюмка, о которой она пела, была здесь. На клавишах. Под её пальцами. И она наполнялась до краев, руша интонацию и выдержку девушки. «She got some dangerous hobbies Like chasin' after the sun, and makin' me fall in love..» Она сбилась, проглотив последнюю строчку. Пальцы замерли, и в тишине, которая наступила, было слышно, как она всхлипнула. Один раз. Коротко. И снова заиграла, где остановилась. Будто хотела прожить эту песню заново. Будто надеялась, что в этот раз получится не плакать. Не получилось. Слёзы начали срываться по щекам, капали на клавиши, и она не вытирала их, потому что руки бежали за музыкой. Потому что если бы она остановилась, чтобы вытереть глаза, она бы не смогла продолжать эту пытку над собой. Она знала это. И продолжала. Сквозь слёзы, сквозь дрожь в голосе, сквозь ноты, которые становились всё тише, будто она уставала или с усилием их проживала. «Until I'm drivin' a hundred With my hands off the wheel, just to see how it feels...» Она не закончила. Голос её сорвался на полуслове, превратился в тихий, почти беззвучный плач. Но пальцы продолжали двигаться. Они играли что-то другое. Не песню Чон Чонгука. Ноты, которые рождались из боли, из слёз, из всего, что она не сказала. Она пела о слёзах в рюмке. О пустоте, которая стала домом после его ухода. О любви, которую не знала, как сохранить. И её голос ломался. Красиво. По-настоящему. На высоких нотах он срывался, на низких — дрожал, и в этой дрожи было что-то, от чего у Чонгука разрывалось сердце. Tell me, am I ever gonna feel again? Tell me, am I ever gonna heal again? Got a shot glass full of tears Drink, drink, drink, say, "Cheers" Он видел её боль. Настоящую. Ту, которую она спрятала в песне, потому что больше некуда было девать. Чонгук забыл моргать, забыл дышать. Он смотрел и умирал вместе с этой песней. Вместе с этим прощанием. Плакал безвучно. Скопив такие же прозрачные отголоски боли в глазах, пытаясь не моргать. Да он беззвучно плакал, смотря как уничтожил то, что больше всего любил. Смотрел на прощание с собой, которое даже не дошло до него в нужное время. Его глаза наполнились океаном тоски. Жидкой болью, которую он копил но так отчаянно боялся сморгнуть. И когда последний аккорд затих, она убрала руки от клавиш и просто сидела, глядя на них. Не в зал. Не в камеру. На белые клавиши, которые больше не производили звук. Зал молчал. Тысячи человек не решались дышать. А она сидела и роняла крупные капли из глаз. Тихо, беззвучно, так, как плачут, когда никто не видит. И Чонгук вдруг понял — она держала его. Всё это время. Всето время, когда он топтал ее чувства, разрывая ее душу в клочья. В каждой ноте, в каждой слезе, которая падала на клавиши. Она держала его, пока он был далеко. И теперь отпустила. Подняв глаза на обрушившийся вой. На аплодисменты и рев, провожающие увядшую любовь. Кадр сменился, и напряжение в студии вдруг отпустило — не полностью, но достаточно, чтобы Чонгук смог выдохнуть. На экране была комната, залитая мягким утренним светом. Обычная комната, с пледом на спинке кресла, с чашкой на подоконнике, с зайцем, который сидел на стуле, прислонившись длинными ушами к спинке. Домашняя. Своя. Джи сидела на диване, откинувшись на спинку, и живот её уже нельзя было не заметить. Круглый, объемный, он натягивал ткань её домашней футболки, и она держала на нём книгу, будто это было самое естественное место для нее. Волосы её заметно отросшие были распущены, падали на плечи к поясу. Камера стояла где-то на тумбе, снимая её сбоку. — Ты опять снимаешь? — спросила Джи, не поднимая глаз от книги. В голосе не проклевывалось удивление. Была привычка. Она уже знала, что её снимают. Уже не пряталась. — Снимаю, — ответил Юнги, шурша чем-то вне зрения записи. — Ты красивая. — Я похожа на бегемота. — перевернула страницу. — На самого красивого бегемота. Джи рассмеялась смехом, который начинался в груди и вырывался наружу, согревая всё вокруг. Она отложила книгу, положила обе руки на живот и посмотрела куда-то за камеру своим мерцающим и теплым взором. Прямо на Юнги. Сквозь время, сквозь расстояние, сквозь всё, что было и чего не случилось. — Он пинается, иди скорее, — сказала она, и в голосе её была добрая порция вселенского удивления, будто это происходило в первый раз. — Весь в макнэ, будущий танцор, — ответил Юнги выбив из гортани Чонгука тихий всхлип, который тот подавил ладонью, прижав ее ко рту. Юнги уже подходил ближе, садился рядом. В кадре теперь были они оба — Джи и Юнги, который осторожно, как будто боялся сломать, положил ладонь на её живот. — Здесь, — тихо выдохнула Джи, осторожно накрывая его руку своей. — Чувствуешь? Юнги молчал, опустив глаза. Чонгук видел его лицо будто растерянное, удивлённое, с глазами, полными немого шока. Он кивнул. Не мог будто говорить. Просто сидел, прижав ладонь к её животу, и смотрел на неё так, будто она была чудом, которое никто в мире не заслуживал. — Он тебя чувствует, — сказала Джи, улыбнувшись. — Когда ты говоришь, он затихает. Слушает. — Джи легонько и игриво толкнула друга локтем, выводя его из транса. — Запоминает твои обещания научить его играть на рояле и в баскетбол. Они посмотрели друг на друга с тенью озорства в глазах. Созерцали эти неповторимые огоньки на дне глаз друг друга. А потом Юнги рассмеялся коротко, хрипло, и в этом смехе было что-то от того, прежнего Юнги, который не знал ее извечной, уничтожающей боли. Он осторожно убрал руку с её живота. Будто это место для другой руки. Он всегда знал это и даже на записи стремился показать это. — Ты будешь хорошей мамой, — сказал Юнги, все еще улыбаясь ей своей приветливостью. — Знаю, — ответила Джи, с выстраданной уверенностью, опуская глаза на свои мягкие поглаживания живота. Звонок в дверь отвлекла девушку на Юнги. Она широко улыбнулась, тяжело подбираясь с дивана. Джи вышла встречать гостей. Чонгук слышал её голос где-то в прихожей, приглушённый, тёплый, смешанный со смехом. Смеялся Джин, громко, раскатисто, так, что Чонгук узнал бы этот смех из тысячи других. И Чимин подхватывал, тоненько, громко, и их голоса сливались, переплетались, создавая ту самую атмосферу, которая была, когда комната была полна людей. Камера стояла на низкой тумбе, снимая опустевшую комнату. А потом в кадре появился Юнги. Он подошёл к камере медленно, не спеша. Опустился на корточки перед ней, так, чтобы его лицо заполнило весь экран. И Чонгук увидел уставшего друга. Выросшего. Изменившегося за эти томительные месяцы. Повзрослевшего, не сломленного годами и обстоятельствами взрослого человека. Он посмотрел прямо в объектив. Прямо на него. В него. Сквозь время. — Ты смотришь? — спросил Юнги, тихим голосом, почти шёпотом предназначенным только для одного человека. — Смотрю, — прошептал Чонгук, собирая воду в блестящих глазах. Юнги на экране улыбнулся. Знал, что тот кто смотрит ответил. Наверняка. Кадр сменился, и Чонгук увидел улицу. Обычную, с серым асфальтом, с магазинчиками по бокам, с людьми, которые шли по своим делам, не глядя по сторонам. Осенний воздух, судя по тому, как прохожие кутались в куртки, как ветер трепал желтые листья на тротуаре. Джи шла впереди. Чонгук все равно узнал бы её походку. Хоть она и была чуть вразвалку, потому что живот уже был большим, тяжёлым, и она носила его с той грацией, которая бывает у женщин, привыкших к своему телу, принявших его, полюбивших. На ней было свободное платье по щиколотку и тёплый, вязанный кардиган. Она шла, держась за поясницу, и каждый её шаг был чуть медленнее, чем хотелось бы. Но она не жаловалась. Не останавливалась. Просто шла, смотря вперёд, туда, где за стеклянной витриной виднелся нужный магазин. А потом она обернулась. — Ты опять за своё? — спросила запыхавшаяся девушка. Она посмотрела в камеру, которую Юнги держал на вытянутой руке, и развела руками беспомощно, театрально, так, что платье натянулось на животе, обрисовывая его круглую форму. — Я уже в кадр не помещаюсь, — сказала проникновенно девушка, действительно верившая в то, что говорит. Юнги за кадром хмыкнул. Не ответил. Просто снимал дальше, и камера чуть покачнулась. Наверное слышный и шумный выдох, похожий на ухмылку передавался на все что записывало маленькое устройство. Все эмоции, пусть и любительские, но нужные Чону, который прямо сейчас жует губы, жадно вгрызаясь глазами в каждый кадр. Джи покачала головой, развернулась и пошла дальше. Но через несколько шагов снова обернулась, уже без усмешки, с выражением, которое Чонгук знал достаточно хорошо. Терпение на исходе. Она злится, но это казалось недосягаемым и самым очаровательным в ее этом облике. — Пошли быстрее, — сказала девушка, голос её стал требовательным и не стерпимым. — А то я сейчас кого-нибудь пришибу за банановое молоко. Юнги за кадром тихо засмеялся. Коротко, хрипло, но в этом смехе было столько тепла, что Чонгук почувствовал, как что-то сжалось в солнечном сплетении и сползло к ногам. Он уронил скупую слезу, сразу стирая ладонью ее, будто переживал что все увидят его сломленность и то, как он стал достаточно сентиментальным в последнее время. — Ты слышишь? — спросила Джи, глядя в камеру и опуская глаза к животу, на который положила маленькую ладонь. — Ему смешно. А я тут страдаю. Сын хочет бананового молока, а этот... — она не договорила, махнула рукой и пошла вперёд, быстрее, на сколько могла. Юнги не отставал. Камера следовала за ней, ловя её силуэт на фоне осенней улицы — большую, круглую, смешную, и прекрасную. Чонгук смотрел на это и грустью, что окутывала его лицо улыбку накладывал на свои разгромленные эмоции. Она была счастлива. И он питался этой живописной картиной. Смотрел, жаждал то что пропустил. Напрягался в моменты где она оборачивалась или слишком крупно попадала в кадр. Ему мало. Ему катастрофически мало. Он бы предпочитал сидеть вот так вечность. Покрыться пылью. Смотреть до рези, до боли, до кровавых слез. Но смотреть. Кадр снова сменился, и Чонгук теперь созерцал кухню. Тесную, с узким окном, за которым уже не осталось света. Вечерело, закат забирал последние проблески света на подоконнике. Джи сидела за столом, и перед ней стояла остывшая чашка, она не пила из неё, просто водила пальцем по краю, вычерчивая бесконечный круг. На голове — вязаная повязка с бантом, съехавшим набок, и этот бант делал её похожую на самую прекрасную и красивую куклу. Живот, тяжёлый и круглый, упирался в столешницу, вынуждая её держаться чуть откинувшись, потому что прямо сидеть уже не получалось. Юнги вошёл в кадр без звука. Только шаги, медленные, осторожные, будто он ступал так, чтобы не отвлечь ее от собственных мыслей. Сначала Чонгук увидел его руку, которая легла на спинку её стула, потом и его лицо, встревоженное и серьезное. — Джи? — почти шёпотом. — Что случилось? Она не ответила. Только покачала головой. Она молча смотрела на свою чашку, на свои пальцы, которые всё водили по краю, и не поднимала глаз. — Джи, — повторил он, уже настойчивее. Сел рядом, и их плечи почти коснулись. Его рука накрыла её руку. Ту, что гладила чашку в призыве остановиться. — Ты меня пугаешь. Что? Она всхлипнула. Тихо, почти беззвучно, но этот звук разорвал тишину, как трещина на гладкой поверхности льда. Первая слеза скатилась по её щеке, упала на стол. Она не вытерла её. Сидела, глядя куда-то сквозь чашку, сквозь полотно стола, выпуская из глаз следующую крупную дорожку. — Я боюсь, — наконец сказала девушка, тонким и ломким голосом. — Боюсь, что у него будет его нос. Юнги осел. Не отдернул руку. Он смотрел на неё долго, пристально, будто ослышался. — Нос? Чей нос? — спросил он, хотя оба знали ответ. — Его, — выдохнула девушка, миловидно вытирая нос рукавом. — Вдруг он будет на него похож. Вдруг я буду смотреть на него и видеть... Она не договорила. Губы разомкнулись, но звук застрял где-то на выдохе. Будто запрещала говорить себе. Произносить имя, которое спрятала под замок почти год назад. Юнги молчал. Гладил её пальцы — большим пальцем, медленно, в такт её дыханию, которое никак не могло выровняться. Камера стояла неподвижно, и Чонгук видел, как она постепенно успокаивается, как плечи опускаются, как слёзы перестают течь, оставляя на щеках влажные дорожки. — Тогда, — сказал Юнги наконец ровным голосом, — значит, у него будет его нос. И это не сделает его меньше твоим. И не сделает тебя меньше его мамой. Она направила глаза в сторону сказанных слов. Посмотрела на их обладателя устало, исподлобья, опустошаясь, будто выпуская отчаяние прочь. — Ты специально это говоришь. — буркнула девица. — Чтобы я успокоилась. — Специально, — признался Юнги без тени улыбки. — Но это не делает мои слова ложью. Она смотрела на него несколько секунд, и Чонгук видел, как что-то меняется в её лице. Наверное это были самые нужные для нее слова. Самые честные и самые важные, потому что и этот момент он запечатлел в жизни, которую Чонгук не видел, и не прожил рядом с ней. — Ты ужасный друг, — сказала плаксивая девушка. — Ты знаешь? — Ты сама начала. — Заткнись. Она почти улыбнулась. Почти. А потом кадр перевернулся, и переместился в сторону шуршания. Появилась комната. Другая. Светлая. Вещи разбросаны по кровати. На ней стояла сумка большая, раскрытая. Джи сидела на краю кровати, рядом с ней Кэт. Спокойная, тёплая, с той мягкой улыбкой, которая была у неё только для героини ролика. Она складывала вещи, маленькие распашонки, ползунки, шапочки и передавала их Джи, а та укладывала их в сумку. Медленно, бережно, будто каждую вещь нужно было запомнить и не забыть. Чимин поднял камеру. Чонгук увидел его лицо улыбчивое, с глазами, которые блестели. Он снимал себя, держа на руках уже подросшего сына, который внимательно что-то ковырял в его футболке маленькими пальчиками. Чимин безмолвно улыбнулся яркой улыбкой и подмигнул. А потом камера повернулась к Джи и Кэт. — Вы готовы? — спросил задорно хозяин этого съемочного процесса. — Почти, — ответила Джи, не поднимая глаз. Кэт что-то сказала Чонгук не расслышал, но увидел, как Джи улыбнулась. А потом в миг её лицо изменилось. Плавно. Будто она задумалась над чем-то, замерев с маленьким детским комбенизончиком в руках. Сначала дрогнули брови. Потом губы. Потом она опустила вещь на колени, прижав ладонь к животу. — Джи? — Чимин опустил камеру, подошёл ближе. Она не ответила. Только выдохнула — глубоко, шумно. — Схватки, — сказала Кэт, подняв глаза в обрывках съемки, где было видно только часть ее лица и силуэт глубоко беременной девушки. — Дыши. — Похоже, он решил не ждать, — сказала девушка в недрах записи, дрожащим улыбчивым голосом. В запись ворвалась другая картинка. Чонгук с глубокими и не сдержанными мучениями сжал пуф пальцами, боясь моргать. Джи сидела на кровати. В её руках был свёрток. Белый, с голубой полоской, такой маленький, что он помещался в её руках целиком. Она смотрела на него не отрываясь, не моргая. Волосы слегка растрепанные и влажные, под глазами усталость пережитых страданий, лицо бледное, но сосредоточенное, и она улыбалась. Чонгук не выдержал. Он поднёс кулак к губам. Просто чтобы чувства нахлынувшие сдержать. Чтобы не провалиться в эту пустоту. Кулак дрожал, прижатый к губам, и он сжимал его так сильно, что ногти впивались в кожу. Парни завопили, из разных сторон посыпались яркие эмоции гортанных звуков. Поздравления, вопли, с которыми они хлопали сломавшегося парня по плечам. Чимин утянул Чона одной рукой к себе. И в этих недрах крошечной студии происходило настоящее безумие. Радость, которая взорвалась отовсюду. Чон улыбался. Плакал. Беззвучно и счастливо. Будто эта запись не прорвалась к нему сквозь время, а происходила сейчас. В том времени, где Чонгук неумело трамбовал счастье в эмоциях. Он стал отцом. И это ему спешили сообщить его братья веселым и взрывным воем. — Нос Чона, — сказал смеющийся Джин, наклонившись к маленькому спящему человеку в руках Джи. Джи подняла на него блестящие глаза. Улыбнулась. Все засмеялись. И здесь и там. В маленькой комнате были все. Паки, попадали в запись, которая курсировала по палате. Хосок смеялся, прикрывая рот рукой, Чимин притягивая жену, держащую сына на руках, Намджун качая головой, Юнги которого не видно, но слышно. Тэхен стоял в стороне, но его плечи тряслись. Он улыбался. Искренне. Джин опустился на колени перед кроватью, положил голову на край. Хосок подошёл с другой стороны, прижался плечом к плечу Джи. Чимин по другую от нее сторону, осторожно обнял её за плечи. Намджун и Тэхен встали за ними, положив руки на спинку кровати. Юнги подошёл последним, переворачивая камеру так что теперь и его довольная физиономия светилась на весь экран. — Фотку на память, давайте, кучнее, — сказал Мин, глянув краем глаза на всех остальных. Джи подняла малыша повыше. Джин поднял два пальца, Хосок прижался щекой к её плечу, Чимин положил подбородок на её макушку. — Где мой внук?! Момент в котором будто распахивается невидимая на записи дверь, и все люди в маленьком окошке обращают внимание на голос ворвавшейся Нам и господина Кана. Момент, который так и застыл. Такой какой есть. Правильный и важный. Пусть все и отвлеклись в ту сторону, с такими разными эмоциями, в кадр все еще смотрел довольный Мин Юнги. Экран переметнулся, и Чонгук теперь увидел комнату, залитую утренним солнцем. На ковре, посреди разбросанных игрушек, сидел маленький Чон Су. Ему уже можно было сидеть самому, без поддержки, хотя иногда он ещё заваливался набок, и тогда Джи, сидевшая рядом, подхватывала его, поправляла, не прекращая надувать воздушные шары. День рождения. На стене висела гирлянда из бумажных флажков, на столе стоял торт — неровный, явно домашний, с кремом, который поплыл на жаре. Чон Су смотрел на надувающийся шар своими тёмными глазами, и в его взгляде было то серьёзное любопытство, которое бывает у детей, когда они видят что-то в первый раз. Тянет свои маленькие ручки, будто прикоснуться хочет. Джи взяла его на руки, прижала к себе, и они замерли на секунду. Она, мягко поцеловала малыша, в глазах выражая всю очарованность его видом. Кадр моргнул, и вот уже Чон Су сидит на высоком стуле, перед ним кусок растерзанного им же торта, весь в креме на щеках, на руках, в волосах. Джи смеётся, вытирает пухлые щечки салфеткой, пока Джин и Чимин хлопают в ладоши, отвлекая виновника праздника на себя. Затем в кадр врывается другой день. Джи держит Чон Су на руках, и они танцуют. Просто покачивание из стороны в сторону, которое скорее напоминает укачивание, чем движение в ритм. На экране телевизора мелькает знакомое лицо. Чон Су замечает его раньше, чем Джи, которая напевает "Эйфорию" смотря на сына . Маленькая рука тянется вперёд, пальцы разжимаются и сжимаются в воздухе, будто он хочет поймать то, что видит. Улыбчивая девушка посмотрела на экран, потом на сына. И Чонгук видит, как её губы шевелятся с тенью озорного звука: «Папа? Там папа. Да?». Чон Су не понимает слов, но он слышит её голос, и его рука всё ещё тянется к телевизору. Он будто знает. Будто чувствует. Кадр сменяется монтажной нарезкой. Короткой, рваной, как промелькнувшая сквозь пальцы жизнь. Вот Чон Су спит, раскинувшись поперёк дивана, и его рука сжимает ухо плюшевого зайца. Вот Джи кормит его с ложки, а он мотает головой, и каша летит на пол. Вот они оба в парке, на одеяле, и Чон Су пытается поймать мыльный пузырь ладошками, а Джи смотрит на него и уже даже не замечает, что её снимают. Будто это теперь ее постоянство, к которому она привыкла. Бантаны появляются в кадрах неожиданно, как смазанные силуэты, которые не успеваешь разглядеть. Хосок, который сидит на корточках перед Чон Су и показывает ему игрушку слишком усердно, слишком эмоционально и грмоко, так, что ребёнок таращится на него, забывая моргать. Чимин, который качает малыша на коленях, и тот хохочет тем младенческим смехом, который слышишь один раз и помнишь всю жизнь. Намджун, который что-то читает ему вслух, а Чон Су не слушает, трогает страницы, мнёт их пальчиками. Джин, который держит его на вытянутых руках, приподнимает вверх, и ребёнок визжит от восторга. Тэхён появляется в кадре на долго только один раз. Сидит на полу, прислонившись к стене, и Чон Су ползёт к нему. Тэхён не двигается, не помогает. Ждёт. И когда малыш добирается, хватает его за штанину, Тэхён улыбается, так ярко, что у Чонгука почти останавливается сердце. Чонгук видит как Тэхен осторожно и бережно подбирается к малышу, и с той же осторожностью садит его на свои колени, придерживая как очень важное и хрупкое чудо. Юнги за кадром почти всё время. Его не видно, но камера дрожит ровно настолько, чтобы Чонгук помнил: это он снимает. Всегда. Лужайка. Просто поле с зеленой травой, где теплый ветер гнёт траву и мягко шевелит ветки деревьев, и небо такое синее, а солнце такое яркое, что от него хочется зажмуриться. Джи сидит на одеяле в летней шляпке, Чон Су у неё на коленях в милом комбинезоне лилового цвета. Он уже умеет сидеть, и голова его еще дрожит от веса, но держится. Она кормит его с ложки чем-то пюреобразным, и он открывает рот каждый раз, вкусно причмокивая, и хмуря брови от нового вкуса. Камера опустилась снимая траву и чужие размеренные, удаляющиеся шаги. Так, уходят, когда работа сделана и можно позволить себе остановиться. И он остановился поднимая камеру, снимая свое лицо. Медлит немного. Поворачивается на людей, которые стали частью этого фильма, вернув глаза обратно. — Теперь уж не проеби это, Чон, — говорит Юнги. Голос ровный, спокойный. Камера замирает на его улыбчивом лице на секунду, а потом резко, без плавности, опускается, и последнее, что видит Чонгук, трава. Высокая, зелёная, колышущаяся на ветру. Экран гаснет.