Collaboration 2.0

Палец завис над кнопкой вызова. Контакт «Мин Юнги» смотрел с экрана, и Чонгук вдруг вспомнил последний раз, когда они виделись. Слишком давно, чтобы быть правдой. Слишком смазано, чтобы не казаться иллюзией. Кафе. Маленький ресторанчик в цветастости ночного Сеула. Душа ее отца созданная из бессонных ночей и кровавого пота. Маленькое местечко в старом районе, где пахло свежей выпечкой и её духами. Место, в котором Чон Чонгук разнёс чужое детище как карточный домик. Столики, стулья, чашки. Те самые, с ручной росписью, которые её отец привозил из поездок заграницу. Сломал витрину, где лежали пирожные, которые она пекла сама по выходным. Опрокинул чужой труд, над которым корпел её отец половину жизни. Словно все было как вчера. Чонгук помнил все детали того вечера. Погром, разбитую вазу, ее красные глаза. Осуждающий огонь, который горел в глазах Юнги, обида, плескавшаяся на дне горящих глаз лучшего друга - Пак Чимина. Взгляд, в котором читался болезненный укор беременной Кэт. Тэхен, который не отводил глаза, даже когда получал по морде. И она. Ее он помнил очень хорошо. Она смотрела на Чонгука с тоской, всепоглощающим страхом. С утробной ненавистью, которую он сам и взрастил. Так, будто видела его в последний раз. — Это все. Уходи. То что она сказала ему тогда, утопая в лапах решения, которое принимала, переступая через свою болезненную привязанность. Он помнил все. Как издевался. Как ранил. Как убивал ее чувства. Как говорил все эти гадости, не принимая ее решений. Он помнил избитого Тэхена, сидящего у стены, он помнил Хосока с испугом в огромных глазах, с этой кипой салфеток в руке. Все эти взгляды жрали Чонгука даже сейчас. Спустя столько времени. Он вздохнул, секундно смахнув с лица навождение прошлых лет, дрожащей ладонью и нажал вызов, задержав дыхание. Гудки. Один. Второй. Третий. Каждый отдавался в груди, будто звон собственного фиаско много лет назад. Гудки прервались. Минутное копошение сменилось глухой тишиной в тлеющие секунды. Чонгук вслушивался, боясь нарушить молчание первым. — Чонгук. Не вопрос. Не удивление. Просто констатация безэмоционального факта. Юнги знал, что этот звонок случится. Ждал его, наверное. Как и всё эти два года. Чонгук разомкнул губы, чтобы сказать что-то. Хоть что-нибудь. Не смог. Слова застряли в горле, превратились в колючий, непроходимый ком, который душил словно железная удавка. Он сидел в своём кресле, сжимая телефон, и молчал. Юнги тоже молчал. Не торопил. Не спрашивал. Просто дышал в трубку, и этот звук ровный, спокойный казался Чонгуку самым пугающим в мире. Самым нужным сейчас в этой комнате, которая почти ходила ходуном от раздирающего душу молчания. — Видел её магазин? — наконец спросил Юнги. Голос был спокойным, с лёгкой ноткой сарказма, достаточно знакомой. — Или так и сидишь дома, пялясь в потолок? Юнги знал почему позвонил Чонгук. Других событий было бы слишком мало, для того чтобы нарушить негласный обет молчания. Чонгук выдохнул, и этот звук получился каким-то сломанным. Будто дали поддых. Завязали в узел солнечное сплетение и заставили дышать. Стекло осело в легких и мучило резью. Так сложно ему было говорить о ней. Даже думать о ней. Слышать о ней.. — Видел. — выдавил парень, встав с места и уставившись в окно, будто искал там поддержки у кого-то или чего-то. — И как? — в голосе Юнги мелькнуло что-то тёплое, будто ему действительно интересно мнение другой стороны. — Она там всё сама придумала. Даже эти дурацкие вешалки, которые я не могу понять. Говорит, это «концептуально». Я сказал, что это просто палки, она обиделась, и три дня общалась со мной через менеджера. Чонгук опустил глаза, беззвучно ухмыльнулся, впитывая все эти слова. Будто бальзам на душу. Будто его приглашают быть частью мира, где он просто не имел больше права быть. Но хотел. До оборванной пульсации в груди. До трепета на кончиках пальцев. Он сжал телефон сильнее, чувствуя, как пластик впивается в ладонь. Нужно было спросить. Нужно было что-то теперь сказать. Но слова не шли. Они застревали где-то в груди, в том самом месте, где два года назад всё сломалось. Он хотел спросить про неё. Про то, как она. Про то, где её искать. Про то, захочет ли она его видеть. Про сына, про этого мальчика, чьё лицо он видел только на баннере в её магазине, чьё имя выжеглось в памяти раскалённым клеймом. Но язык не поворачивался. Потому что он не имел права. Потому что после того вечера в кафе, после разбитых чашек и судеб, после больницы, после двух лет молчания — он не имел права ни на что. Чонгук стоял у окна, смотрел на своё отражение в тёмном стекле и чувствовал, как внутри всё сжимается от собственной никчёмности. Он мог бы спросить. Он безудержно хотел. Юнги, наверное, ответил бы. Не на всё, но на что-то ответил бы. Но он просто не мог выдавить из себя эти слова. — Она в основном в агентстве, — сказал Юнги, будто прочитал его мысли. — Приезжает почти каждый день. — Ставит хореографию, ругается с артистами, иногда с Сондыком и Ши Хеком, пьёт кофе в той же комнате отдыха, где мы когда-то прятались от менеджеров. Чонгук замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, болезненно, выстукивая какой-то бешеный ритм в висках. Выпрыгивало. Ломало ребра. Ломало Чонгука изнутри. — Если хочешь увидеть, — продолжил Юнги,не было насмешки, только что-то усталое, почти невесомое, — знаешь, где искать. Но, Чонгук... Он замолк. Чонгук напрягся, боясь нарушить момент неуместным комментарием. — Она изменилась, — договорил Юнги. — Сильно. И если ты думаешь, что можешь просто прийти и всё станет как раньше... — Я не думаю, — вымолвил Чонгук, и голос его прозвучал глухо, почти неслышно. — Я просто... — замолчал, не зная, как закончить. Что он просто хотел? Увидеть её? Услышать? Убедиться, что она существует? Что он не придумал её когда-то, а потом разрушил собственными руками? — Ты просто, — Юнги как-то по доброму усмехнулся, не было злости, которую Чонгук будто сам себе выдумал. — Ты всегда был хорош в «просто». Просто разнёс кафе. Просто ушёл в армию. Просто исчез на два года. Просто вернулся. Каждое слово падало на него, как точенный и отравленный камень из ниоткуда. Чонгук прикрыл глаза, приложив два пальца к переносице, чувствуя, как слова - факты жгут изнутри, разрывая душу на части. — Я не знаю, что мне делать, хён, — прошептал парень, и в этом признании было столько отчаяния, которого будто хватит на них обоих. Да на весь мир если потребуется. Чонгук был искренен. С Юнги. С самим собой. Наконец-то был. И это мучило и сжирало его больше , чем итог жизненной трагедии, которую устроил сам Чон Чонгук. — Я не знаю, как к ней подойти. Не знаю, что сказать. Не знаю, имею ли я вообще право на это. Юнги молчал. Долго. Так долго, что Чонгук уже думал, что он сбросил вызов. Юнги мог. Чонгук предполагал что чужие реалии и самобичевания могут его вообще не волновать. — А ты не подходи, — наконец сказал Мин, после долгой и будто изнуряющей тишины. — Не сейчас. Не с пустыми руками. Не с тем, что было. — А с чем? — голос Чонгука едва дрогнул. — Вот это ты сам должен понять, — Юнги тяжко вздохнул. — Раньше ты думал, что любовь — это требовать. Доказывать. Крушить всё вокруг, чтобы доказать. Теперь... может, поймёшь, что любовь — это просто быть рядом. Даже если тебя не зовут. Даже если тебя не ждут. Просто быть. И ждать. Как она, когда была у тебя на побегушках. Чонгук сжал телефон так, что казалось он сейчас треснет и развалится в руке. Чонгук точно так же разваливался изнутри. По чуть-чуть. Совсем понемножку. Деформировался. Менялся. — А если она не захочет, чтобы я был рядом? — Тогда уйдёшь, — сказал ровной интонацией Юнги. — По-настоящему. Не как в прошлый раз. А так, чтобы она даже не знала, что ты рядом. Если любишь — сможешь. Слова упали в пустоту, разошлись кругами по тёмной комнате. Чонгук стоял у окна, смотрел на своё бледное отражение и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Перегружается, как сервер, давно тащащий в себе тонны ненужной информации. — Спасибо, хён, — сказал Чон, единственное, что он смог выдавить сквозь вдох. — Не благодари, — голос Юнги снова стал сухим, без толики эмоций. Но там было что-то еще. Что-то похожее на тоску. Что-то, что негласно сообщало Чонгуку, что Юнги скучал. — Я ничего не сказал. И ты ничего не спрашивал. Ладно? — Ладно, — прошептал Чонгук. Гудки. Он опустил руку с телефоном и долго стоял у окна, глядя на ночной Сеул. Город жил своей жизнью — где-то зажигались огни, где-то спешили люди, где-то, возможно, она сидела в своей мастерской, пила кофе и рисовала новые эскизы. Чон не спросил. Ни о сыне. Ни о том, чей он. Ни о том, почему она скрыла. Ни о том, простит ли когда-нибудь. Потому что не мог. Эти факты разбили бы его окончательно. Расстреляли как автоматная очередь и он бы умер в муках. Потому что сначала нужно было стать тем, кто имеет право спрашивать. Тем, кто не разрушает, а строит. Тем, кто не требует, а ждёт. Тем, кто просто будет рядом — если позволят. Чонгук посмотрел на пачку чипсов, всё ещё лежащую на столе. Джи Су улыбалась ему с глянцевой бумаги, и эта улыбка была одновременно родной и чужой. Он взял пачку, повертел в руках и аккуратно поставил на видное место — чтобы всегда видеть. Чтобы помнить. Чтобы не забывать, ради чего он собирался стать другим. Завтра он поедет в HYBE. Не требовать. Не спрашивать. Просто быть рядом. Просто смотреть издалека. Просто ждать. Если она позволит.

***

Следующие три дня Чонгук прожил в каком-то странном полусне. Он приезжал в агенство каждое утро. Сидел в машине напротив главного входа, смотрел на стеклянные двери, за которыми когда-то был его дом. Ждал. Она не появлялась. В первый день он решил, что просто не повезло. Во второй — что разминулись. На третий — начал думать, что она чувствует его присутствие каким-то шестым чувством и специально выбирает другое время. Но эта мысль была слишком параноидальной даже для него. Он видел, как входят и выходят артисты, которых он знал много лет. Видел менеджеров, которые когда-то бегали для него за кофе. Видел знакомые лица, мелькающие в стеклянных дверях. Но её не было. Видел, как Чимин прошёл через турникет, опустив голову, будто специально не смотрел по сторонам. Чимин сильно изменился тоже. Худоба, осунувшееся лицо, но все та же походка. Ровная и уверенная. Чонгук выдыхал тоску по разговорам с ним. Чонгук видел его несколько раз на рекламных стендах и один раз в живую. И этого достаточно, чтобы сейчас сидеть и тереть лицо ладонями, считая себя моральным уродом. Видел, как Хосок вышел на крыльцо поговорить по телефону. Хосок единственный кто пытался держать связь. Единственный, кто присылал открытки на рождество и поздравлял с днем рождения не через менеджеров. Остальные застыли и запечатались в памяти с теми осуждениями в глазах в тот злополучный вечер. Чонгук смотрел на вход и видел множество входящих и выходящих людей. Постановщиков, звукооператоров, хореографов. Того мальчишку в очках, что бегал за Джи всю ее недолгую карьеру его помощницы. Он видел Сонхуна из Enhypen, и девочек из Le serafim идущих гордо ко входу, приехав на личном авто. Он видел много кого. И не разу не видел ее. На четвёртый день он почти сдался. Решил, что сегодня последний раз, а дальше — нужно придумывать другой способ. Другой подход. Что-то, что не будет похоже на преследование. Что-то, что угодно, лишь бы не возвращаться домой с пустыми руками. Осталось всего пара дней и Чонгуку не дадут времени на столь важные дела. Чонгук - все еще айдол. И ему упрямо напоминали об этом звонки Бан Ши Хека, менеджеров и просачиваемая в прессу информация о его возвращении. Он знал, что это предпоследний день, когда он может позволить себе роскошь просто сидеть в машине и ждать. Послезавтра начнётся другая жизнь — встречи, интервью, фотосессии, расписание, расписание, расписание. Исчезнет это странное междувременье, когда он ещё мог притворяться, что он обычный человек. Чонгук вышел из машины, потянулся, разминая затекшую шею. Солнце светило ярко, и он прищурился, глядя на стеклянные двери. Решил зайти внутрь, поздороваться со своим менеджером, обсудить расписание с упрямым Бан Ши Хеком и спросить между делом, может, у неё изменилось расписание. Что-то, что могло чуть приблизить его к ней. Он сделал несколько шагов к входу, оглянулся по сторонам, опустив голову, перебегая с парковки прямо к дверям, чтобы не успели его заметить. Он почти добежал. Осталась пара шагов. Он поднял голову, замедляясь. И наконец замер. Она выходила из дверей. Прямо ему навстречу. Не одна. Крупные мужчины в чёрных костюмах, с наушниками в ушах. Один чуть впереди, второй — чуть сзади, прикрывая миниатюрную и прямую спину. Охрана. У неё была личная охрана. Чонгук моргнул, пытаясь переварить то что увидел. Конечно, у неё теперь была охрана. Она была публичным человеком. Лицом брендов. Основательницей компании. Женщиной, за которой охотились папарацци и, возможно, не только они. Она шла не спеша, будто у неё было всё мироздание в кармане. В чёрном кардигане, немного больше по размеру, с этими шикарными волнами из темных, изрядно отросших волос, и юбкой открывающей вид на стройные колени обтянутые капроном, с сумкой через плечо, на лице — квадратные, черные солнечные очки. Она что-то говорила охраннику, который шёл рядом, и тот кивал, слушая. Смотрела в телефон, что-то печатала, не поднимая головы. Чонгук забыл где находится и просто впал во вселенский ступор. Воздух затвердел и будто кончился. Исчез. Испарился, будто кто-то щёлкнул пальцами и выключил его существование. Лёгкие сжались в лихорадке, грудную клетку сковало невидимыми тисками, а мир вокруг — шумный, суетливый, полный чужих голосов и сигналов машин — вдруг стал ватным, невесомым, нереальным. Парень стоял в десяти шагах от неё, впитывая каждую деталь. Она была другой. Не той, которую он помнил в больничной палате. А помнил он ее именно бледной, сломленной, почти прозрачной. Она была просто собой. Живой. Настоящей. Наделена той красотой, которая не нуждается в фильтрах и софитах. Она подняла голову. И остановилась. Каблуки перестали отбивать четкий ритм по самооценке Чонгука. Сердце Чонгука не отбивало ритм вовсе. Чонгук видел, как она застыла. Чонгук видел, как это произошло. Плавно, почти невесомо, будто время для неё текло иначе. Она не вздрогнула, не дёрнулась, не сделала того резкого движения, которое выдают испуг или удивление. Просто перестала идти. Замерла. Как замирает вода, когда перестаёшь её беспокоить. Плавно, без всплеска, без ряби. Как на долю секунды всё её тело напряглось — и тут же расслабилось, будто она взяла себя в руки за мили секунд. Охранники тоже остановились, переглянулись, явно не понимая, в чём дело. Она медленно, почти лениво, потянула руку к очкам. Не сняла. Опустила их на кончик носа, так, что глаза оказались открытыми, а очки так и остались висеть, обрамляя лицо. И посмотрела на него. Точнее прожгла дыру. Взгляд скользнул по его ботинкам. Поднялся выше — по джинсам, по чёрной футболке, по куртке, которую он когда-то купил вместе с ней на ярмарке в Амстердаме. Медленно, будто она разглядывала незнакомца. Будто оценивала. Будто примеряла его к чему-то, что было только у неё в голове. Чонгук стоял не двигаясь. Боялся пошевелиться. Боялся, что если сделает хоть шаг — она исчезнет. Растворится в воздухе, как мираж в пустыне. Её взгляд добрался до его лица. И застыл. Она смотрела на него. Прямо. В упор. Не отводя глаз. И Чонгук смотрел в ответ, тонул в этих глазах, которые помнил лучше, чем собственное отражение. В них не было боли. Не было гнева. Не было слёз. Было что-то другое. Не читаемое. Странное и пугающее. Какая-то глубина, в которой он когда-то умел плавать, а теперь боялся утонуть. — Джи Су, — вырвалось у него. Голос прозвучал так, будто он не пользовался им годами. Хриплый, сломанный, чужой. Он не узнавал себя в этом звуке — в этом мольбе, замаскированной под имя. В этом имени, которое он не произносил вслух два года. Которое запретил себе произносить. Которое вырезал из памяти, но оно каждый раз прорастало заново в снах, в мыслях, в тишине армейской казармы, когда всё затихало и оставался только он и пустота. Она не вздрогнула. Не изменилась в лице. Только бровь приподнялась едва заметно — и всё. Один миллиметр, одно неуловимое движение, которое он всё равно заметил. Потому что всегда замечал. Потому что знал каждую её морщинку, каждый изгиб, каждую тень, пробегающую по её лицу. Просто не мог смотреть на неё и молчать. Охранники напряглись. Тот, что был впереди, сделал шаг в сторону, перекрывая ей обзор. — Всё в порядке, — голос Джи Су прозвучал спокойно, будто она говорила о чем-то не столь важном. — Свои. Свои. Чонгук не знал, что значит это слово. Не знал, кого она имела в виду — его или охранников. Не знал, было ли в этом слове что-то, кроме дежурной вежливости. Она смотрела на него поверх очков, которые так и остались на кончике носа. Ждала. Или нет. Может, просто давала ему возможность сказать что-то ещё. — Я... — начал Чонгук и запнулся. Слова застряли в горле тяжелым напряжением. — Ты хорошо выглядишь. Может быть это - сердце. Собственное. Застряло в глотке и остановилось. Она не ответила. Только смотрела. Спокойно, ровно, не отводя взгляда из под очков. Чонгук чувствовал, как глупо это звучит. После всего, что было, после двух лет молчания ты хорошо выглядишь Он хотел сказать что-то другое. Всё, что угодно. «Прости». «Я вернулся». «Я скучал». «Мне жаль, что я разрушил твою жизнь». «Я знаю, что ты родила». «Я знаю, что у тебя сын». Но ничего этого он не сказал. Она ждала ещё несколько секунд. Может, надеялась на что-то. Может, проверяла. Может, просто давала ему шанс, который он не заслуживал. А потом просто надвинула очки обратно одним легким движением пальца на переносице. Медленно, так же лениво, будто ничего не произошло. Поправила сумку на плече. И пошла дальше. Мимо него. Не останавливаясь. Не ускоряя шаг. Охранники двинулись следом, бросая на него настороженные взгляды. Чонгук слышал стук её каблуков по асфальту. Стук собственного сердца, которое все еще колотилось где-то в голове. Шум улицы, который вдруг стал оглушительным. Она не обернулась. Он стоял и смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом. Не побежал за ней. Не окликнул снова. Не сделал ничего из того, что хотел сделать. Потому что она прошла мимо него, как проходят мимо прошлого, которое решили не возвращать. И охрана, которая была с ней, только подчеркнула. Она теперь из другого мира. Мира, в который у него нет доступа. Чонгук не помнил, как вернулся в машину. Не помнил, как доехал до дома. Очнулся только в своём кресле, сжимая в руках пачку чипсов, на которой она улыбалась той же улыбкой, что и с рекламных щитов. Спокойной, уверенной, чужой. Она не убегала. Не пряталась. Не избегала. Не улыбалась ему. Она просто прошла мимо. Как будто его не существовало. Как будто он был стеклом, через которое можно смотреть, но которое не нужно замечать. — Свои, — прошептал он, перекатывая это слово на языке, будто пробовал ее реплику на вкус. Свои. Что это значило? Она сказала охранникам, чтобы они не трогали его? Что он всё ещё свой для неё? Или что он просто не представляет угрозы? Или что он настолько незначителен, что его можно не брать в расчёт? Чонгук смотрел на её лицо на глянцевой бумаге и пытался вспомнить, когда в последний раз она смотрела на него иначе. Когда в её глазах было что-то, кроме этой спокойной, ледяной вежливости. Он не мог вспомнить.

***

Чонгук не помнил, как оказался в студии Юнги. Он помнил только, как сидел в своём кресле, поглядывая на пачку чипсов, и смотрел на телефон, который разрывался от звонков. Хосок звонил трижды. Намджун дважды. Юнги ограничился одним сообщением: «Приезжай. Поговорим». И он приехал. Потому что бежать было некуда. Потому что дом давил на него стенами, в которых она когда-то была. Потому что если бы он остался там ещё на час, то сошёл бы с ума. Студия Юнги встретила его полумраком, запахом кофе и тихой музыкой. Хосок сидел на диване, обхватив руками кружку. Намджун стоял у окна. Юнги — в своём кресле, с неизменной чашкой в руке и записями на панели, разложенными рядом с ноутбуком. И Чимин. Чимин сидел в углу, на низком пуфе, поджав под себя ноги, и не смотрел на Чонгука. Вообще. Ни разу с того момента, как Чонгук переступил порог. Даже когда Хосок поздоровался, даже когда Намджун спросил, как прошла дорога, даже когда Юнги отпустил свою обычную колкость. Чимин сидел, уставившись в пол, и молчал. Чонгук сел на край дивана, чувствуя этот взгляд — вернее, его отсутствие — каждой клеткой. — Ты какой-то зелёный, — проговорил Юнги, не поворачивая головы от кофеварки. — Кофе будешь? Чонгук покачал головой. Хосок молча протянул ему свою чашку. Взял, не чувствуя веса, хотя и отказался из вежливости. — Чимин, — тихо позвал Хосок. — Я вижу, — ответил Чимин, но головы не поднял. Чонгук сжал чашку. Два года. Два года они не разговаривали. Два года он не знал, что Чимин плакал когда он ушел в армию. Два года Чимин прятал в себе обиду на то, как Чонгук проехался по его семье. По его жене. В студии стояла громкая тишина, которую ласкал тихий голос Хосока из колонок. Играла Sweet Dreams , будто стаскивая тяжелую ауру со стен и размешивая ее с призывом начать мягкие, пробные разговоры. Музыка лилась мягко, обволакивающе, но не могла заполнить пустоту между ними. Чонгук чувствовал её кожей. Она давила на плечи бетоном, сжимала грудную клетку цепями, не давала дышать полной грудью. Он хотел что-то сказать. Что угодно. Прости» — самое простое. Я был идиотом» — самое честное. Я не имел права трогать твою семью» — самое нужное. Но слова не шли. Они застревали на пол пути, в том самом месте, где два года назад всё рухнуло. Он украдкой смотрел на Чимина. На его опущенную голову, на сжатые кулаки, на напряжённые плечи и не мог выдавить из себя ни звука. Хотя очень хотел. Почти пытался. Пока что только "почти". Чимин тоже молчал. И это молчание было тяжелее крика или двухчасовой истерики. Хосок переглянулся с Намджуном. В его глазах читалось беспокойство за этих обоих балбесов. Он всегда был таким. Всегда пытался склеить то, что разбивалось, соединить то, что распадалось. Даже когда это казалось невозможным. Намджун чуть мотнул головой, будто безмолвно сообщал — не сейчас, не торопи. Ким Намджун всегда умел ждать. Умел дать пространство для того, чтобы слова созрели сами. Даже если для этого нужно было выдержать эту давящую, густую тишину. Юнги, который разливал кофе, делал это медленно, почти искусственно неторопливо. Будто ничего не происходило. Будто они просто собрались в субботний вечер, как в старые добрые времена. Будто между ними не было двух лет молчания, разбитых судеб и слов, которые нельзя вернуть. Но Чонгук видел, как напряжены его плечи. Как он ставит чашки на стол чуть тише, чем обычно. Как не смотрит в его сторону, давая время. Давая шанс. Чонгук смотрел на него и впервые за эти два года позволил себе видеть. Юнги изменился. Не то чтобы это было заметно сразу — на обложках альбомов и в коротких клипах казалось, что время над ним не властно. Но сейчас, в приглушенном свете его студии, правда била в глаза. В лице появилась та самая поселенная музыкой худоба, которая делала скулы резче, а взгляд глубже. Даже волосы, отросшие и потерявшие прежнюю форму, больше не выглядели решением стилиста — они казались частью какой-то новой, вынужденной зрелости. В нем не осталось той хрупкой, почти агрессивной спеси, что бросалась в глаза раньше. Теперь это была жесткость хорошо закаленной стали, которая прошла через огонь. Даже когда Юнги опустил взгляд на кофейную гущу, в линии его челюсти читалось что-то неуступчивое, чего Чонгук раньше никогда не замечал. И, встретившись с этим взглядом, Чонгук вдруг остро осознал, что и сам стал безвозвратно другим. Плечи, которые раньше казались просто широкими, теперь налились той тяжелой, угловатой, высушенной силой, что приходит, когда таскаешь на себе неподъемный груз одиночества. Татуировки, когда-то бывшие вызовом или украшением, теперь плотно оплели край груди, словно броня, за которую он прятался все это время. Вместо прежней мягкости в чертах появилась сдержанная суровость, и даже манера держать голову изменилась, как у человека, который привык постоянно оглядываться, но делает вид, что смотрит только вперед. Он поймал себя на мысли, что они сидят напротив друг друга будто две чужие версии самих себя, пытающиеся нащупать нить к тем парням, какими были когда-то. Остальные сидели по периметру студии, и Чонгук чувствовал их взгляды на своей персоне. Они тоже изменились. Два года — достаточный срок, чтобы стать неузнаваемыми даже для тех, кто когда-то знал тебя лучше собственной тени. Хосок больше не был тем вечным солнцем, чья улыбка могла растопить любую неловкость. Он сидел в кресле, раскинув ноги, и в его позе чувствовалась непривычная сдержанность. Он похудел — не так драматично, как Чимин, но черты лица заострились, скулы обозначились резче, а в уголках глаз залегли морщинки, которых раньше не было. Едва уловимые, но заметные. Улыбка, которой он одарил Чонгука при входе, была мягкой, но какой-то... осторожной. Будто он больше не позволял себе светить в полную силу, потому что знал: его сияние может обжечь или, что страшнее, не найти отклика. Его волосы, когда-то вечно окрашенные в яркие цвета, теперь отросли до естественного русого оттенка и спадали на плечи мелкой волной, и это делало его одновременно взрослее и старше. Он теребил край свитера — нервная привычка, которой раньше за ним никогда не водилось. Время от времени Хосок бросал быстрые взгляды то на Чимина, то на Чонгука, и в этих взглядах читалась тревога человека, который привык всех мирить, но сейчас не знал, можно ли вообще склеить то, что разбилось. Намджун расположился на диване с таким видом, будто пытался занять как можно меньше места — хотя раньше всегда казалось, что ему тесно в любом помещении, таким масштабным было его присутствие. Он изменился, пожалуй, сильнее всех. В его лице появилась та тяжелая осознанность, которая приходит, когда принимаешь решения, от которых зависит слишком многое. Чонгук заметил новые очки — тонкая металлическая оправа вместо прежней массивной, — и они делали его взгляд пронзительнее, будто он привык разглядывать мир через увеличительное стекло, ища подвох. Его плечи все так же были широки, но теперь он расправлял их иначе — не с гордой позиции лидера, а с усталой обреченностью человека, который научился нести тяжесть молча. Намджун единственный из всех не прятал глаз. Он смотрел на Чонгука прямо, открыто, но без прежнего тепла — скорее с вопросом, который боялся задать вслух. В его взгляде Чонгук прочитал и боль, и надежду, и что-то еще, напоминающее вину. Будто Намджун до сих пор корил себя за то, что тогда, не нашел нужных слов, чтобы все остановить. Не нашел сил на то, чтобы остановить Чонгука. Чонгук просто не хотел останавливаться. Чимин все так же сидел на пуфике, сложив руки на поджатые колени — поза, которая делала его похожим на подростка, хотя Чонгук видел, как сильно он изменился. Из всех них Чимин, кажется, изменился внешне меньше всего — те же мягкие черты, та же текучая грация в движениях, — но в нем появилась какая-то новая, пугающая тишина. Раньше Чимин заполнял собой любое пространство: смехом, прикосновениями, бесконечными разговорами ни о чем. Теперь он сидел так тихо, что Чонгук несколько раз ловил себя на мысли, что забывает о его присутствии. Но когда их взгляды встретились, Чимин не улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то могла растопить любую стену льда. И Чонгук с удивлением понял, что она куда-то делась. Чимин берег ее, как берегут последний источник света в затемненной комнате. Его волосы были выкрашены в небрежный желтый оттенок - переход к чему-то светлому. То, что делало Чимина неизменным Чимином. Теплым. Ясным. Живым. Но сейчас он казался потухшим. Почти бледным. И за это бремя вины ложилось на плечи Чон Чонгука. На пальце Чонгук заметил желтый, сияющий золотым отливом ободок — обручальное кольцо, — и почему-то эта деталь кольнула больнее всего, потому что раньше Чонгук иначе воспринимал попытки Пака завести отношения. Музыка текла, сменяя один трек другим. Кто-то пел о расставании, о боли, о том, что время не лечит — просто учишься жить по-другому. Чонгук смотрел на свои руки, сжимающие чашку, и думал, что это самая точная музыка, которую он слышал за последние два года. Honsool — одиночество Юнги, которое тот заменял работой до утра. Still With You — его собственное отчаянное желание заморозить время. Blue & Grey — цвета, которые объединял их всех, даже когда они делали вид, что забыли, каково это — быть вместе. Он поднял глаза. Юнги наконец сел напротив. Хосок перестал теребить свитер и улыбнулся — впервые за этот вечер настоящей улыбкой. Намджун снял очки, протер их, и без оправы его лицо казалось беззащитным, почти таким же, как два года назад. Чимин потянулся к центру стола, чтобы взять сахарницу, и на мгновение его рука замерла рядом с рукой Чонгука. Не касаясь. Просто рядом. Как обещание, что он не отодвинется, если Чонгук решит шевельнуться. Музыка играла дальше, и Чонгук подумал, что, возможно, они все еще умеют слушать друг друга. Просто забыли, как это делается. — Чимин, — наконец сказал Хосок, и голос его был мягким, почти шепотом. — Мы же не для показательного траура собрались. Чимин поднял голову, разрезав молчание прямым, суровым вниманием. Не на Чонгука. На Хосока. Это внимание заставило Чонгука сжать чашку сильнее, и опустить глаза. — А для чего мы собрались? — саркастично выдохнул Чимин, и голос его не дрогнул. — Чтобы сделать вид, что ничего не было? Чтобы он сказал, что скучал, и мы все обнялись? — Нет, — ответил спокойно Намджун, все еще протирая старательно стекла очков, проверяя свою работу на свету горящего софита. — Чтобы он наконец понял, что пора перестать убегать. И чтобы ты тоже перестал это делать. Чимин сжал губы и уронил взгляд в свою кружку. Пальцы напряглись от жара керамики, но он будто терпел. Будто новые ожоги заполняли нутро. Накладывались новыми полосами на старые раны. — Я не убегаю, — тихо пробубнил Чимин. — Я просто...не знаю что сказать. — Не говори, — Юнги наконец одарил их вниманием без лишнего сарказма. — Посиди. Послушай. Может, поймёшь, что он не тот, кем был раньше. — Откуда ты знаешь? — Чимин посмотрел на Юнги, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на потухшую злобу. — Поговорил с ним по телефону пять минут и все, растаял? Юнги пожал плечами. — Если бы не изменился — не сидел бы здесь. Не слушал бы твоё молчание. Не сжимал бы чашку так, что она сейчас треснет. Чонгук опомнился и опустил глаза на свои руки. Пальцы действительно побелели, впиваясь в керамику. Он заставил себя ослабить хватку, но чашка всё равно дрожала в руках. В помещении звучала Mikrokosmos. Будто сама тянулась к их душам. Будто пыталась скорее выплеснуть позитив и дергать за нужные нити своими призраками прошлого. когда они все были - командой. Когда они все были - семьей. — Я... — начал парень и запнулся. Оглядел пространство. Будто собирался с мыслями. Голос прозвучал хрипло, сломано. Не так, как он планировал. Он вообще не планировал говорить. Просто не мог больше молчать. — Я не знаю, что сказать, — выдохнул правду. — Чтобы ты... чтобы вы... чтобы это не звучало как оправдание. Потому что оправданий нет. Чимин поднял на него глаза. Впервые за этот вечер. И Чонгук посмотрел в ответ, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Слишком тяжело смотреть на того, кого ты практически предал. Чону почти больно от внимания Пака. — Я знаю, что сделал больно, — продолжил Чон пряча взгляд в груди Пака, и голос дрожал и не мог остановиться. Не хотел. Не имел права. — Тебе. Твоей семье. Ей. Всем. И я не могу это исправить. Я просто... я хочу, чтобы вы знали. Что я помню. Что мне стыдно. Каждый день. Он замолчал, чувствуя, что ещё слово — и он сломается. Чимин все еще смотрел на него, и в его взгляде больше не было той глухой, тяжёлой стены. — Ты поэтому приехал? — спросил Чимин, заломив бровь. — Чтобы сказать, что тебе стыдно? Чонгук удрученно покачал головой. Будто комментарий совершенно не уместен. Он не умещался в зияющей дыре в центре тлеющей души. — Я приехал, потому что не знаю, как жить дальше, — сказал он, и это было самое честное, что он сказал за все эти месяцы. Молчание. Искреннее. Теперь уютное. Звёздный свет, который ярко светит тёмной ночью Звёздный свет, который ярко светит тёмной ночью Чем глубже ночь, тем ярче светит звезда А потом Чимин вдруг усмехнулся. Криво, горько, но это была усмешка. Самая настоящая искра из темноты. Эмоция. Эмоция, которая ввела Чона в ступор. — Ты всегда был драматичным, — сказал Пак с тенью веселья в голосе. — Даже когда извиняешься. Чонгук не знал, что ответить. Просто смотрел на Чимина и чувствовал, как напряжение начинает потихоньку отпускать. — Он прав, — Хосок наконец улыбнулся своей широченной улыбкой, пряча глаза за стеной восторга. — Это было очень драматично. Я бы даже сказал — театрально. — Я оценил бы исполнение на восемь из десяти, — Проговорил задумчивый Намджун, в его голосе зазвучала искорка позитива. — Не хватило ведра слез. — Слезы будут позже, — махнул рукой Юнги, более удобно и раскрепощение устраиваясь на любимом кресле, закинув руку на обивку. — Сейчас главное, что он вообще заговорил. А то я уж думал, он так и будет сидеть, сверлить взглядом чашку и надеяться, что она сама всё скажет. — Ты невозможен, — сказал Чимин, зыркнув на Юнги. — Знаю, — Юнги медленно кивнул. — Я - само очарование. В помещение впервые раздался смех. Приглушенный. Почти не слышный. Похожий на тихие смешки. Под 'RUN'. Под песню, которая их делала одним целым. Под их общую ностальгию. Под общее прошлое, которое они теперь бережно ценили как хрупкую реликвию. — Ну что, — Юнги потянулся, хрустнув шеей, как довольный кот, который наконец нашёл тёплое место. — Теперь, когда мы все обнялись и поплакали, может, перейдём к делу? У нас есть проблема, которую нужно решить. — Какая? — спросил Хосок, переглядываясь со всеми по очереди. — Как этому драматичному гению, — Юнги кивнул на Чонгука, — поговорить с женщиной, которую он не видел два года, чтобы не ляпнуть какую-нибудь чушь. — Юнги, — Чимин откинулся на спинку дивана, закатив глаза. — Не начинай. — А что? — Юнги развёл руками. — Я просто хочу понять масштаб катастрофы. Мы тут все собрались, переживаем, а он, может быть, уже всё испортил. Чонгук, что ты ей сказал, когда встретил? Чонгук опустил глаза в пол. Пальцы снова сжали кружку — остывшую, ненужную, единственное, что удерживало его в этой комнате, не давая раствориться в собственной неловкости. — Ну? — Юнги подался вперёд. — Не томи. Все глаза в комнате синхронно устремились к исполнителю главной постыдной роли. Как будто у него прямо сейчас брали интервью, и просили рассказать о самых своих глупых поступках. Чон сжал губы в тонкую полоску, гипнотизируя треклятую чашку. Знал, что все сейчас смотрят на него и вынуждают рассудок зудеть над ухом. Идиот. — Ну? — вылупленные глаза Чимина давили сильнее всех. Хоть он и видел их краем глаза. — Сказал, что она хорошо выглядит, — голос прозвучал глухо, будто Чонгук признавался в чём-то постыдном. Тишина. Густая. Долгая. Проницательная и неловкая. Чон хотел прислонить два пальца к переносице и закрыть глаза. Пережить это было проще чем озвучить. А потом Юнги издал звук, похожий на помесь вздоха и смешка — что-то среднее между облегчением и разочарованием, будто он ожидал худшего, но всё равно не мог поверить в услышанное. — Два года, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Два года он не видел человека. Ушёл в армию. Вернулся. И всё, что он нашёл сказать — это «ты хорошо выглядишь». Гений. — Юнги, — Хосок попытался его остановить, но в голосе уже слышалась улыбка. — Я растерялся, — буркнул Чонгук, чувствуя, как уши начинают гореть. — Я не ожидал её увидеть. Она вышла, охрана, солнце... я забыл все слова. — Забыл все слова, — повторил Юнги, и в его интонации было столько иронии, что Чонгук захотел провалиться сквозь землю. — Из всего богатства корейского языка выбрал именно это. Ладно, — он хлопнул ладонями по коленям. — Давайте думать. Нужно придумать, где и как ты сможешь с ней нормально поговорить. Не у входа, с охраной и прохожими. — В агенстве, — Хосок все еще улыбался. — Она там бывает почти каждый день. Можно случайно столкнуться в коридоре. Тем более у нас камбек на носу. — Случайно? — Юнги прищурился, и в этом прищуре было что-то от старого, знакомого сарказма, который все они узнавали с полуслова. — Значит, план такой: Чонгук приходит в HYBE, бродит по коридорам, как неприкаянный, пока не наткнётся на неё. А она, увидев его, сразу поймёт, что это судьба. Особенно если он будет делать вид, что потерял дорогу в туалет. «О, Джи Су, какая встреча! Я просто искал, где тут у вас уборная, кстати ты и сегодня хорошо выглядишь!» Парни синхронно разразили помещение смехом, кроме Чонгука, смотрящего в одну точку. Словно подвис. Словно представил все эти дурацкие диалоги. — Ну почему сразу неприкаянный? — Хосок развел руки в стороны. — Можно же просто подождать у её кабинета... — У её кабинета, — Юнги прикрыл глаза, и в его голосе появилась та ленивая, приевшаяся насмешка, которая всегда означала, что он уже нашёл дыру в аргументации. — Где охрана, секретарь и вечно толпятся помощники. Да, она точно не заметит, что какой-то тип в чёрном торчит под дверью часа три. И не вызовет службу безопасности. — Ладно, ты прав, учитывая что Чон вернулся, три часа там стоять он точно не сможет, — Намджун вступил в разговор, и в его голосе зазвучала та спокойная, умиротворяющая интонация, которая всегда балансировала между серьёзностью и едва уловимой усмешкой. — Может, на мероприятии? Через пару недель у неё презентация новой коллекции. Можно получить приглашение. — И что он там сделает? — Юнги открыл глаза, перекатил голову к Джуну. — Подойдёт к ней под светом софитов, на глазах у прессы и партнёров? Она просто сделает вид, что не знает его. — Не сделает, — тихо сказал Чимин, и в его голосе не было злости — только та спокойная, выверенная годами уверенность человека, который наблюдал за ней все эти два года и знал, как она дышит, даже когда не смотрит. — Она вежливая. Скажет что-то вроде «приятно видеть, но сейчас я занята». И уйдёт. А Чонгук останется стоять посреди зала с ощущением, что он идиот. — Спасибо, — буркнул Чонгук. — Приободрили. — Не за что, — Юнги усмехнулся. — Мы профессионалы. — В ателье, — предложил Намджун, не сдаваясь. — У неё есть ателье, где она работает над коллекциями. Там нет посторонних. — И охрана, — напомнил Юнги. — Которая не пустит посторонних. — А если не посторонних? — Намджун оживился, и в его голосе зазвучала та самая интонация, с которой он когда-то защищал их диссертации перед продюсерами. — Если он придёт как клиент. Закажет что-то. — Клиент? — повторил Юнги, и в голосе его зазвучала знакомая усмешка. — Чон Чонгук приходит делать заказ в бренд своей бывшей девушки. В котором никогда ничего не покупал. И просит индивидуальную консультацию лично с основательницей. И это не будет выглядеть подозрительно. — А что в этом подозрительного? — Хосок ловил взгляд Юнги, будто эта встреча волновала его ни меньше Чонгука. — Во-первых чистый фан-сервис. Джи ведь бывшая участница. Во-вторых продвижение и ее компании и нашему возвращению. — Действительно, ничего, — Юнги развёл руками. — Если не знать, что он носит только чёрные футболки и джинсы. И вдруг решил прикупить себе вечерний гардероб у Кан Джи Су. Очень убедительно. Она, конечно, сразу поверит. Особенно когда увидит, что он выбирает вещи на свой вкус. «Это? Нет, это не мне. Это... для друга. Для Чимина. — Юнги повернулся к обладателю имени, вяло задавая вопрос. — Чимин, ты же хочешь розовую рубашку с пайетками? — Я не хочу розовую рубашку с пайетками, — Чимин уже откровенно хихикал. — А он не знает, — продолжил Юнги, ткнув подкуренной сигаретой в сторону парня. — Он вообще ничего не знает о том, что носят люди. Он два года в форме ходил. — Я могу для кого-то заказать, — Чонгук чувствовал, как идея начинает рассыпаться на глазах, но всё ещё пытался ухватиться за неё, как за соломинку. — Для мамы, для Кэти... Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что воздух в комнате вдруг стал другим. Не тем, плотным и тяжёлым, который давил на плечи весь вечер. Новым — застывшим, хрупким, будто кто-то натянул невидимую струну и замер, боясь, что она лопнет. Чонгук перевел глаза. А потом до него дошло. Кэти. Имя, которое он произнёс легко, не подумав, как будто ничего не изменилось. Как будто не было того вечера. Будто ничего не было. Чонгук сегодня щедр на генерацию глупости. Не подумал, что это звучит абсурдно и даже опасно. Официально заказывать брендовые вещи жене друга у бывшей. Абсурд, со вкусом горечи и извинений. Он понял это слишком поздно. Чимин не смотрел на него. Пальцы его замерли на краю толстовки, зажав ткань в складку, которую он забыл разгладить. И в этой неподвижности было что-то, что резало больнее, чем если бы он отшатнулся. Он просто замер. Будто имя, сорвавшееся с губ Чонгука, было тем звуком, после которого нужно замереть, чтобы не спугнуть тишину. Хосок, который сидел ближе всех к Чимину, заметил это раньше остальных. Рука его, лежащая на подлокотнике дивана, дрогнула, будто он хотел коснуться Чимина, успокоить, но замер на полпути, не зная, будет ли это уместно. Пальцы сжались в кулак и так и остались висеть в воздухе. — Может, через кого-то из общих знакомых? — Хосок нервно откашлялся в этот самый кулак, поерзав на месте, перебирая варианты с упорством человека, который привык искать выход даже из тех ситуаций, где выход, казалось, замурован наглухо. — Сказать, что Чонгук хочет извиниться... Взгляды синхронно уперлись в Юнги. Ожидающие взгляды. Взгляды людей, которые уже будто решили кто и как может донести все тяготы мира Чонгука до нужных ушей. Юнги лениво уперся взглядом сначала в Намджуна, затем зацепился за Чимина и Хосока, переглядываясь с ними. Тишина. Ожидание. Неясность. Впоследствии до него дошло. Дошла вся абсурдность. — Через меня? — Юнги поднял бровь, и в этом жесте было столько иронии, что Чимин не выдержал, прикрыв рот рукой, наблюдая за проснувшимися эмоциями. — Я передам: «Чонгук хочет извиниться, но боится подойти». А она ответит: «Передай Чонгуку, что я не держу зла». И что дальше? Он успокоится? Будет сидеть и ждать, пока она сделает первый шаг? Или пришлёт ещё одного посредника? Хосока, например. «Передай ей, что я передал, что он хочет извиниться». А она передаст, что передала, что не держит зла. И мы будем играть в испорченный телефон до конца жизни. — А если написать ей? — тихо предложил Чимин, и в его голосе появилась та знакомая, хитрая нотка, которая всегда означала, что он знает что-то, чего не знают остальные. — Сообщение. Не длинное. Просто... «можно поговорить?» Юнги повернулся к нему, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое — не насмешка, не сарказм, а то давнее, что оставалось между ними, когда они переставали играть роли. — И она ответит: «О чём?» — сказал он. — А Чонгук будет полчаса думать, что написать, потом сотрёт, напишет заново, сотрёт, начнёт звонить Хосоку, чтобы тот помог сформулировать, пока не поймёт, что прошло три часа, а он так и не отправил сообщение. Потом отправит смайлик. И будет ждать ответа до утра. Хосок ржал в студийную подушку, спрятав лицо, в отличии от Намджуна, который низко опустил голову, не показывая взрыва эмоций. Лишь плечи его подрагивали. — Я бы не отправил смайлик, — промямлил Чонгук, напрягая скулы в напряжении, пихнув кружку дальше по стеклянному столику двумя пальцами. — А что бы отправил? — Юнги прищурился затягиваясь сигаретой, и в его голосе зазвучал непоколебимый интерес. Чонгук открыл рот и закрыл. Потому что, честно говоря, он не знал. Просто завис. Смотрел на всех чтобы выложить свой обдуманный ответ. Вот он - лежит на ладони. Его нужно только продемонстрировать. Показать, что он готов. Что может показать свои внутренние метаморфозы одной репликой. Но слова не шли. Он снова растерянно сомкнул губы, будто ища ответы в лице непробиваемого Юнги. — Я знаю, что бы он отправил, — вдруг сказал Чимин, и в его голосе появилась та самая, знакомая интонация. Все повернулись к нему. Чимин медленно растянул губы в улыбке, сложил руки на груди, и в его глазах заплясали чёртики — те самые, которые Чонгук не видел два года и которые, казалось, исчезли навсегда. — Что? — наивные глаза Хосока цеплялись за лица, вытягиваясь в вопросе. — Что? Я не понял. Чимин выдержал паузу — ту самую, которую всегда выдерживал перед разрывом атмосферы, растягивая удовольствие. В студии повисла неловкость в перемешку со словами из далекой FAKE LOVE. А потом пространство лопнуло — смехом, который, казалось, вымыл из комнаты всё напряжение последних часов. Юнги беззвучно заржал первым — запрокинул голову, и плечи его затряслись в беззвучной истерике. Хосок давился смехом в уголке дивана, прикрывая рот ладонью, но глаза его щурились в знакомые щёлочки, в которых плясал всеми любимый задор. — Придурок, — Чонгук бросил подушку в ржущего Чимина, смягчая лицо. — Я прав, и ты это знаешь, — сказал он с искренней улыбкой, возвращая подушку обратно. Смех стихал медленно, волнами, даря тот самый забытый уют. Юнги вытирал выступившие слёзы тыльной стороной ладони. Хосок наконец-то мог дышать ровно, хотя улыбка всё ещё не сходила с его лица.Намджун, который всё это время стоял у окна, наблюдая за ними с той спокойной, немного отстранённой улыбкой, которая всегда появлялась у него, когда он смотрел, как его младшие дурачатся. Все стало легким. Как первый, беззвучный снег, ложащийся на поверхность мерзлой земли. — Ладно, — сказал лидер, и в голосе его зазвучала та привычная, собирающая всех интонация, которая когда-то удерживала их вместе в самых безумных ситуациях. — Это всё, конечно, замечательно. Но нам нужно придумать, как сделать так, чтобы Джи смогла оставить с кем-то Чон Су и нормально поговорить. Лишь на первый взгляд. Смена тональности произошла мгновенно, как будто кто-то щёлкнул пальцами. Смех ещё витал в воздухе, ещё оседал на лицах тёплым налётом, но внутри Чонгука вдруг всё оборвалось. Не резко, не больно — так, как обрывается нить, когда не знаешь, что держал её. Чон Су. Имя маленького мальчика, которое он увидел на баннере в её магазине. Кан Чон Су. JK. Малыш, которого держала на руках женщина с её лицом, с её улыбкой, с её глазами, смотревшими на камеру так, будто весь мир сосредоточился в этом маленьком человечке. Мир, в который у Чонгука не было доступа. Напряжение вернулось, но оно было другим. Не тем, давящим, которое душило его последние дни. Оно было острым, колючим, оно засело где-то в груди и пульсировало в такт сердцу. Чонгук сплел пальцы между собой. Больно. Так, чтобы оставаться в этом пространстве. в этой жизни. В этой вселенной, пусть и новой, но чтобы научиться в ней жить заново. Ровный вздох. Тихий. Беззвучный. Глубокий. Чонгук уже готов прейти к этой части своей вычеркнутой жизни. Неровный выдох. Нервный. Будто напряжение покидало тело всплесками. Боязнью. — Это ведь ребёнок Тэхёна? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, будто он спрашивал не у них, а у самого себя. — Да? Вопрос повис в воздухе. Слишком плотном воздухе. Почти видимом и резонирующем в напряжении, которое вдруг сгустилось в студии, вытесняя остатки тепла. Чонгук посмотрел на них, медленно сменяя взгляд. Перетекая им по лицам. Хосока, который перестал улыбаться, пальцы его замерли на кружке, не донеся её до губ. Чимина, который отвёл взгляд, но всё ещё держал тень улыбки на губах. Та, которая не знала, оставаться ей или исчезнуть. Намджуна, чьё лицо стало непроницаемым, будто кто-то задвинул шторы на окнах, за которыми только что был свет. Они с Юнги переглянулись. Быстро, едва уловимо, но Чонгук заметил. Он всегда замечал их переглядывания — за годы практики научился читать эти немые диалоги лучше любых слов. Короткий взгляд Юнги — «я скажу». Короткий кивок Намджуна — «говори». Всё, что нужно, чтобы понять. — Слушайте, если это так, то... — Чонгук облизнул губы, ища слова на выдохе, будто признавался в чём-то. Им. Себе. — То это ничего не значит. Я... я всё равно должен с ней поговорить. Я не собираюсь рушить семью. Если... если она счастлива с ним, то.. Юнги засмеялся. Тихо, но искренне. Заставив Чонгука так и застыть. С невысказанной болью. С непонятками, которые вырисовывались на его повзрослевшем лице. — Вот разогнался, — сказал Юнги, и голос его дрожал от едва сдерживаемого веселья. — Смотрите на него, понесло. Семью он не собирается рушить. Тэхёна в отцы записал. — Юнги, — Намджун подал голос без строгости. Только эти ямочки, которые сражали наповал любую напряжённую атмосферу, проступая на щеках, когда он пытался сохранить серьёзное лицо и не мог. — Нет, серьёзно, — Юнги всё ещё подрагивал плечами, обнажая свою кошачью улыбку, ту самую, которая всегда появлялась, когда он знал что-то, чего не знали остальные. — Ты там, в армии, что, сериалов пересмотрел? До последней капли крови? Судьба на двоих? Тэхён, конечно, вёл себя как идиот, но он не претендует на роль отца семейства. Чонгук смотрел на него, не понимая. В голове крутилось, пульсировало, не давая собрать мысли в одну линию. Тэхён не отец. Тогда кто? Кто тот человек, который был рядом, пока его не было? Кто держал её за руку, когда она рожала? Кто приносил ей кофе в мастерскую, когда она не спала ночами? Кто ей Тэхен? Кто теперь? — Тогда... — голос его сорвался, пришлось прокашляться. — Тогда я не понимаю. Он посмотрел на них вскользь. На Хосока, который улыбчиво закусил губу, на Чимина, который прикрыл рот рукавом. На Намджуна, который так и не спрятал свои ямочки и будто ждал просветления в глазах макнэ. На Юнги, который всё ещё улыбался своей ленивой, кошачьей улыбкой. А они смотрели на него. С теплотой. С той тихой, почти невысказанной грустью, которая бывает, когда смотришь на человека, который не понимает очевидного, потому что слишком близко к этому стоял. Или слишком далеко находился. Долго. Очень долго. — Ты серьёзно? — спросил Чимин, и голос его дрогнул от смеха, который он пытался удержать в рукаве. — Ты правда не понимаешь? — Чего? — Чонгук переводил взгляд с одного на другого, чувствуя себя так, будто все знают что-то, что скрыто от него за прозрачной стеной. Юнги вздохнул. Тяжело, театрально, с той долей преувеличения, которая всегда означала, что сейчас он скажет что-то, после чего всё встанет на свои места. — Чон Су мой, — сказал он, и в голосе его не было насмешки. Только ровная, спокойная констатация факта. Чонгук замер. Смысл слов доходил медленно, пробиваясь сквозь туман, который вдруг затянул сознание. — Что? — выдохнул он, скорчив лицо. Чимин не выдержал начал хихикать. Как и Хосок. — По четвергам, — сказал Юнги, глядя прямо в украшенное шоком лицо. — И по пятницам. — По четвергам и пятницам? — переспросил Чонгук, все еще веселя всех своим расшатанным видом. — Он его по четвергам и пятницам, — повторил хихикающий Хосок, и в голосе его зазвучал искренний восторг. — А мой по воскресеньям. Чимин, который до этого зажимал рот рукой, не выдержал. Рассмеялся звонко, плечи его затряслись, и он откинулся на стену спиной, прикрывая глаза. — А мой по средам и понедельникам, — выдавил он сквозь смех. — У нас график. — График? — Чонгук чувствовал, как земля уходит из-под ног, будто он один не понимал смысла всей громадной иронии судьбы. — Какой график? — Ну, — Юнги развёл руками, и в этом жесте было столько театрального возмущения, — Когда у женщины маленький ребёнок, она не всегда может брать его на всевозможные подписи контрактов. Особенно когда у неё бизнес, съёмки, хореография и всё остальное. Кто-то должен помогать. — И мы помогаем, — добавил гордо Хосок. Чонгук смотрел на них, не в силах разлепить губы. Они говорили о её сыне. О маленьком мальчике, которого они знали по имени. Которого забирали по дням недели, выстроив свой четкий ритуал. Которого нянчили, потому что она была одна. Потому что ей нужна была помощь. Потому что они хотели помочь. Потому что все они - семья. — Его зовут Чон Су, — мягко сказал Хосок. — И он славный малый. Тебе понравится. Тебе понравится. Чонгука обдало неясной волной эмоций. Смесь шока еще стучала отбойником в его ушах и ласкала грудь небывалым восторгом. — Он хороший мальчик. Смеётся, когда я строю рожицы, любит прятки, ну те, когда ладошками лицо закрываешь, — тихо сказал Чимин, и в голосе его появилась очевидная мягкость, которая всегда появлялась, когда он говорил о детях. — У него есть любимая игрушка — заяц с длинными ушами. Он таскает его везде. И когда ест, и когда спит. — Чимин, ты со своими ладошками в эту игру всегда проигрываешь. — протянул саркастично Юнги, уворачиваясь от чипсин летящих в его сторону. — А ещё он не любит морковку, — добавил Хосок. — Выплёвывает. Прячет под стол, пока Джи не видит. — И тянет всё в рот кроме нее, — кивнул Намджун, отпивая кофе, придерживая блюдце. — Я ему дал погремушку, а он её — в рот. Я ему дал книжку, а он.. — Он маленький, — прервал его Юнги. — Ему полтора года. Для него всё новое. Вкус — это способ познания мира. — Он тянет в рот пульт от телевизора, — сказал Хосок, саркастично выгнув брови. — Твой пульт, между прочим. — И что? — Юнги поднял бровь. — Он любознательный. Это хорошо. Чонгук слушал их и чувствовал, как что-то тяжёлое, давившее на грудь все эти дни, начинает медленно, по миллиметру, отпускать. Они говорили о чем-то волшебном. О продолжении Джи. О человеке, который стал смыслом для Джи. Ее сутью. Ей самой. Чонгук готов поклясться. Если бы у него спросили какой сын был бы у Джи - он бы описал точь-в-точь. Без полутонов. Таким какой он и есть. И Чонгука осенило только сейчас. Когда легкие разговоры в уютной полутьме плыли вместе со всеми старыми хитами. Джи все так же часть их мира. Джи и ее сын. Ее. — Он не Тэхёна, — сказал он, без видимого вопроса в интонации. Он поднял взгляд на Юнги, найдя там возможный ответ на свой вопрос. Тот не озвученный вопрос. Юнги посмотрел на него в ответ, усмехнувшись. — Нет, — сказал он просто, слегка кивая. — Не Тэхёна. Чонгук ждал. Ждал, что кто-то скажет дальше. Что назовёт имя. Что объяснит. Но никто не говорил. Они просто сидели и молчали. И это молчание было дольше чем те два года неведения. Они будто ждали чего-то от Чонгука. То, что медленно доходило. То, что мгновением легкого мерцания проскакивало в его глазах, когда менялось его лицо стоило ему и дальше смотреть на Юнги. — Хёны, — Юнги все еще смотрел на парня, который будто заморозился на своем месте. Застыл. Забылся. Смотрел с этим самым свойственным себе прищуром. Медленно прикладывал почти докуренную сигарету к губам. Затягивался не отводя глаз. С тем выражением, когда очевидно все как на ладони, и стоит только протянуть руку. Взять. Но Чонгук не берет. Не двигается. Не дышит. — А давайте ему покажем? — Юнги сложил на стол маленькую флешку с логотипом, которая выглядела как кулон на маленькой серебренной цепочке. Юнги ярко улыбнулся, посмотрев брату в глаза. Брату, который все понял наверняка, но боялся даже моргнуть, смотря на устройство, где было... Было что? — Не даром я эту полнометражку полтора года снимал.