Collaboration 2.0

Техен осторожно приподнялся, попутно перекладывая спящую на диван, подложив подушку. Еще пара секунд, чтобы удостовериться в том, что она не проснулась. Еще десять на то, чтобы насладиться моментом созерцания ее спокойного лица. Рядом с Чонгуком ее выражение всегда менялось. Глаза, смотрящие на Тэхена, кричали о каком-то концентрированном отчаянии. Она молчала, но в ее боли он разбирался действительно хорошо. Он знал о ее боли все, ведь причинял ее сам. Всегда молчала и терпела. Ее терпение и сейчас преобразовалось во что-то конечное. Воля этой девушки снова трещала по швам. Глаза, таящие в себе свое личное разрушение. Она не говорила о том, как несется навстречу своей деструкции. Не жаловалась и не плакала, натягивая на лицо неправдоподобную улыбку. В ее выражении хронически курсировала тоска, и Тэхен прекрасно видел все то, что вытворял когда-то. Только причиной избитой девичьей души был не он. Тэхен поднял сосредоточенный взгляд в сторону бассейна, зная наперед, что человек, выпивающий ее душу до дна, стоит там, не спеша врываться в ее тихую обитель. Он ждет не ее. Пришел глумливо рвать остатки ее сердца голыми руками, чувствуя препятствие. Тэхен готов быть этим препятствием. Хотя бы попытается, чтобы еще раз узреть ее спокойствие хотя бы те короткие минуты, которые им подарила судьба. С Чонгуком шутом быть не получится, Тэхен прекрасно знает, что не умеет разряжать обстановку рядом с макнэ. Тот, кто был некогда ближе всех, давным давно упаковал свои дружеские чувства в бетонную коробку, и скинул в пропасть вместе с тем кольцом, а после, больше не горел взаимным озорством. Тэхен стал для него личным разочарованием. Как бы не пытался «бывший лучший друг» хоть как-то разрядить воздух, всегда сталкивался со стойким отрицанием. Они больше года не говорили друг с другом дольше минуты. Всегда обоюдное избегание критической ненависти. Только ненависть вырастала рядом с Чоном в моменты их общего коннекта, и улетучивалась сразу же, как Тэхен покидал его личное пространство. Тэхен привык. Закончившаяся история не закончилась, даже когда причина «сбежала, поджав хвост». Так Чонгук выразился однажды в присутствии Тэхена, развалившись на диване и уткнувшись в телефон. Наверное тогда начала личная ненависть Чонгука прорастать в сторону «причины», мирно сопящей на диване. Она росла и преобразовывалась во что-то мерзкое. То, что заставляло Джи Су угасать с каждым днём. Тэхен больше не мог быть пустым местом. С этими мыслями парень тихо прошел к двери, съезжая ею в сторону, ища пустыми глазами такие же напротив. Чонгук в этот момент начал свое вальяжное движение с боковины бассейна, находясь по ту сторону водной глади. Тэхен размеренным шагом подошел к краю, встречая «гостя» по ту сторону молчаливым постоянством. Чонгук сделал затяжку, подняв глаза к небу, засунув руку в карман домашних штанов, не торопясь нарушить давным-давно затянутую тишину. Тэхен поддел двумя пальцами портсигар, лежащий на дне кармана, приняв решение закурить на краю водной «пропасти», стоя напротив. Смешок — первое, что слышит парень, хотя Чон все еще смотрит наверх. Будто обдумывает что-то. Не спешит делиться, оставляя прикуривающего Тэхена в неведении. В этой ночи, освещаемой тусклыми фонарями, нет масок. Нет улыбок или позитива. Стоят вот так, каждый смотря в свою сторону и впитывают кожей приевшуюся вражду. — Почему я не удивлен? — нарушает тишину первым макнэ, наконец упав злым взглядом на причину явного недовольства. — Потому что я давно разучился тебя удивлять. Чонгук будто не доволен ответом. Задумчиво кивает, стряхивая пепел сигареты, натянув гримасу на лицо, в то время как спокойный Тэхен смотрит на ребра водной глади, разделяющей двоих людей. — А я вот удивлен, что мечта миллионов ломает ветки и крадется в номер к бывшей девушке посреди ночи. Определение задевает парня больше, чем он рассчитывал. Правильная идентификация злой реалии, где звезду мирового масштаба стыдят и ставят на место. Чонгук не умеет больше проглатывать колкости. Он врезается взглядом в спокойствие напротив, начиная раскачивать воздух между ними. — А «твоя» не удивлена, что ты трахаешь чужую бывшую девушку, пока она в Корее, носочки твои стирает? — Тэхен уперся взглядом в тьму, начиная плавиться и выдавая глазами подобные эмоции. — Все, наскучила Дженни? — А тебе Минжи? Смотрят друг на друга, завершая раунд обоюдной затяжкой. Тэхен опускает сигарету, смотрит на горящий уголек на конце и наверное его тихая усталость прокралась в его лицо. Он медленно моргает, внимательно следя за тем, как прогорает сигаретная бумага. Наверное так же горит терпение Джи. — Чон, — говорит, смотря на тлеющие завитки сигаретного дыма. — Хватит ее мучить, пожалуйста. Последнее слово будто прыгнуло с надеждой в сторону Чонгука, отскочив от брони того, утонув на дне холодного бассейна. Оппонент лишь помещает сигарету между губ, засовывает руки в карманы, щурясь от дыма, демонстративно пожимает плечами. Натуральная издевка со вкусом горечи. — Не понимаю, о чем ты. На дне нутра скулит и скребется отчаяние. Тэхен выбивается из колеи, ловя флешбеки собственной персоны. — Я не идиот, Чонгук, — тоскливо пробирается тяжелым тембром под толстую кожу, возвращая взор к пассивной жестокости на глубине чоновых глаз. — Умею отрицать происходящее не хуже тебя. Чонгук неспешно качает головой, кивает, глубоко затягиваясь дымом, ехидно подтянув уголок рта. — Да-а чувак, ты еще и бабу мою ебешь, — говорит, демонстративно стряхивая пепел в воду, пачкая округу копотью, выстраивая череду безразличия на лице, смотря лишь на свое действие. — Во всем стремишься быть, как я? Этот вопрос он задает, смотря прямо с такой заинтересованностью, что можно даже почти поверить в это. Тэхен молча прошивается острым шилом от подобных язвительных слов. Сглатывает ком, смотря на растворение пепла на поверхности хрустальной глади. — Ты сам не видишь? Чонгук корчит вопрос на лице, так будто Ким прямо сейчас смотрит на него, а не прячет глаза внизу. — Ты становишься похож на меня. Зрачки сверкнули. Пробный контакт на наличие хотя бы намека на остатки рассудка. Чонгук смотрит так иронично, будто сказанное нисколечко не залезло под кожу, и не начало неприятно жечь. Чонгук смотрит так, будто не понимает. Но он понимает и что-то слегка закипает внутри. Надо же. Стоит тут голос разума, правильные речи толкает, строит из себя благодетель. Защитничек маленькой принцессы, делая из Чонгука злодея. Такой же лицемер, как и эта… — Если ты такой дохуя правильный, почему наша с тобой дружба гниет в гробу? Ментальный удар всегда больнее, чем настоящий. Тэхену знатно прилетело. Тэхен заслужил. — Если ты такой дохуя правый, почему не просыхаешь уже два года? Чонгук демонстративно цокнул. Жалкая попытка. — Тебе не надоело мне мозг ебать? — Чонгук еле слышно шипит и хмурится от гнета равнодушия. — Странно, что с такими навыками ты не нассал ей в уши про то, что видел днем. Нет же? Тэхен демонстрирует немое ничего. Просто смотрит прямо в лицо, узнавая в нем себя прошлого. Как будто тот прошлый Тэхен смотрит и тешит свое громадное эго, метая лишь надменные взгляды и утрамбованную боль на поверхности этих стрел. Словно яд. Он так же смотрел на нее? Она все это терпела так же? — Хотя знаешь, мне без разницы. — Чон почти докуривает, разорвав тяжелые гляделки. — Ваш с ней коллективный разум меня мало волнует. — С другими не поможет, я пробовал. Чонгука немного отрезвляют подобные слова. Он исподлобья режет взором, чувствуя, что что-то пошатнулось внутри. Всколыхнулось и начинает слегка кровоточить. — Я знаю это чувство, что не делай и не говори, эта тоска все равно тебя сожрет. Уставший вздох преувеличенной тяжести, надменное выражение. Обойма заканчивается, а Тэхен даже ранить не смог. — Сейчас меня пожирает только тоска от диалога с тобой. — Ты не злодей, Чон. Кто угодно, но только не ты. Напряжение в груди становится ощутимее, стоит Чонгуку по-хамски продолжать превращать бассейн в пепельницу. — До сих пор сохнешь по ней? — Чонгук заваливает голову к плечу, немного помедлив, разглядывая лицо Тэхена более внимательно. — Так печешься о нашей девочке. Забирай, увидишь, ты быстро ей наскучишь и она вернется обратно ко мне. Насмешливо вдруг бросает Чон, перехватывая чужой взгляд. И это выражение словно оплеуха. Даже хуже. Это выражение обесценивало их личную трагедию. Оно обесценивало все чувства вокруг. Оно просто глумливо ждало очевидного признания. Схлестнувшиеся взгляды. Пустословие. Безразличие. Тэхен вспыхивает, как факел. — Тебе совсем что-ли похуй на то, что ты делаешь с ней? — Тэхен неверяще корчится, потеряв желание выказывать мелькающую вежливость, потеряв терпение. — Забыл, кто она? Кем она была нам? Кем она была тебе?! Вопросы, как автоматная очередь. Чонгук, державший внутреннюю оборону, треснул и осел, следом разозлившись на подобные всплески. А вам не было похуй на то, что вы вдвоем делали со мной? Сжал губы. Сдержался, чтобы не ляпнуть эту чушь. Ни грамма слабости. Чонгук больше не способен на сострадание. Она сама пришла. Она сама захотела всего этого. — Да я помню, кем она была. — снова наигранные эмоции, сломанные маски, потерянные в ночи глаза и язвительный кивок головы. — Я даже помню, как жениться на ней хотел, а потом она кажется легла под тебя. Тэхен шумно выдохнул, скрипнув челюстью. — И? От наглости, вложенной в этот маленький вопрос, Чонгук вспомнил о своем желании отпиздить собеседника. Тэхен все еще умел дергать за ниточки своими этими бесячими выражениями и талантом не выдавать на лице весь спектр эмоций. Чонгук не умел читать его до конца, и это неумолимо раздражало. — Я даже после этого смотрел, как она любит тебя. Я нихуя не получил в ответ, я каждый раз смотрел на нее и терпел безразличие. — Тэхен выбился из равновесия, позволив себе больше тех эмоций, которые бы хотел демонстрировать. Его голос дрогнул и повысился. — Я даже сейчас это делаю! Осколки превратились в пыль и рухнули к ногам Чонгука. Трещины оказались больше, паутина расползлась сильнее, чем он думал. Нужно убираться отсюда. Чонгук стряхивает пепел после финальной затяжки, без особого желания дальше смотреть в лицо натурального предательства. Оправдал его, думая, что Чонгук способен на что-то подобное. У Тэхена грудь рвется на части, он наплевал на маску спокойствия, которая тоже треснула и просто пытался взывать к чему-то. Хоть к чему-нибудь, что сможет ослабить удавку на ее шее. Почти умоляет за нее. Просит, унижаясь, пока она тихонечко спит и вьет веревки из окружающих. Заебал. Заебала. Заебали. Чонгук не может продолжать это. Он вытравил весь запал, точно так же потух, как последняя искра бычка. Тэхен уловил дрожь в пальцах, которые стрельнули окурок на поверхность воды. Чон какое-то непродолжительное время смотрит на то, как вода раскачивает этот мусор в разные стороны своей рябью, смотрит, неспешно заезжая рукой в карман. — Если ты съебешься с моих глаз, я может быть подумаю о твоей жалкой просьбе, и если сделаешь это завтра, не омрачая наш с ней «праздник» своей ублюдской харей, может быть я даже подумаю о том, что увольнение пойдет ей на пользу. — Чонгук все еще смотрит на мокрый окурок, злясь на себя, за излишние эмоции, которых не должно быть. — Можешь допинать. — издевательская точка, поднятая бровь в сторону поавающего окурка, спокойная походка в сторону. — Ты же любитель за мой подбирать. Фигура вальяжно побрела прочь. Тэхен лишь устало проводил взглядом тело, у которого по всей видимости давно отсутствует душа. Только эта прокуренная копоть на поверхности идеальной картинки.

***

Джи жмурит глаза, подрагивая ресницами, медленно вытягивая руки, чтобы потянуться, и в попытке перевернуться рухнула на пол. Ее растрепанная голова вынырнула из-за спинки дивана, испуганно уставившись на тэхеновский клубок на своей кровати, переведя заспанный взгляд на прикроватные часы, сигналившие о том, что давно пора быть на работе. Девушка подскочила, обнаруживая, что прилично опаздывает. Сегодня закрытие съемок, а она еще не на площадке. — Тэхен! Бегает из угла в угол, хватает сумку, пытаясь попутно пригладить хаос на голове. — Тэхен, поднимайся! Наверное ее максимально тревожная интонация или громкий топот подействовали, подкинув тело парня на кровати, вынудив разлепить один глаз. — Мы опаздываем, давай быстрее! Она носится по комнате, кидаясь от одного ящика к другому, налету цепляя серьги, сердито сканируя парня через зеркало. — Мы? — сонно спрашивает парень, провожая ее, уже одетую в джинсы и блузку, пустым взглядом. — Тэ-тэ, ну же, подъем! Она подбегает к нему, буквально вытягивая с кровати, и это действие будит в нем череду ярких воспоминаний, где она когда-то будила его так же. Где она также носилась по их общему дому после дебюта, под недоуменные взгляды парней, единственная не успевшая переодеть пижаму. Она всегда опаздывала и занимала ванную комнату дольше всех. Она дралась подушкой, когда он точно также залетал к ней в комнату, чтобы поднять с кровати. Но именно сегодня, именно сейчас ему приходит в голову, дернуть беснующуюся девушку за кисть. От неожиданности она запуталась в ногах и обрушилась прямо в руки к парню, заваливаясь сверху, хлопнув ладонью около его головы. И таращилась, таращилась, таращилась, обдав лицо парня запахом мятной зубной пасты. Руки машинально ухватились по обе стороны ее хрупкой талии. Тэхену показалось, что это было бы забавным, как раньше. В далеком прошлом, когда он неоднократно проделывал подобный наивный трюк. Только она не смеялась. Больше не было радостного запала и дружеских толчков в грудь. Она просто замерла и титанически напряглась в его руках, смотря в лицо, с которого вместе с сонной дымкой, улетучился весь задор. Он не хотел ошарашивать ее, и не хотел ловить ускользающее сердце, смотря так близко. Вчера он был ближе. Но вчера она не смотрела на него так критически близко, протыкая грудь насквозь своими темными глазами. — Тэ… — проглотила, почти прошептав, вынудив его обвести взглядом это произношение. Почти родное. Такое тихое, только для него. Потребовались секунды, чтобы взять себя в руки и отвести взгляд. — Прости… Она тут же реагирует, спрятав глаза, сползая в сторону, молниеносно найдя опору в ногах. — Я… мне надо на съемки… — она бубнит себе под нос, обводя глазами пространство вокруг. — Да… да, я кажется вчера отрубился. — Тэхен почесал взъерошенные волосы, пряча глаза точно также, как и она, встав с кровати. — Тогда до вечера? Джи Су улавливает его смущение, нервозно взгляд прячет в его груди, обводя им лицо лишь на секунду. — Не пойдешь со мной? — она как-то с досадой дует губы и даже будто разочаровывается. — Чон будет рад видеть, что ты пришел его поддержать. Конечно… особенно. Тэхен упрямо умалчивает вчерашнюю коммуникацию с упомянутым обладателем имени, буквально сдерживаясь, чтобы не разорваться от стыда. — Нет… мне нужно выполнить указание матушки, купить полторы тысячи магнитов для всей семьи и не забыть что-то для Ентана. — Парень хохочет, смущенно одаривая ее своей добродушной улыбкой. — Придется потратить день, чтобы обойти здешние лавки. Девушка кивает. Она верит в придуманную на ходу ложь, даже не зная, что Тэхен проведет весь день в номере, посвятив его гордому одиночеству, изредка выкуривая сигарету на балконе. — Сегодня вечеринка в честь закрытия съемок… Тэхен реагирует на ее бормотания. Она опускает тускнеющий взгляд, будто бы уже готовая к тому, что он и тут выстроит барьеры, и его вежливый отказ, прикрытый благими намерениями, будет таким же неправдоподобным. Она будто готова, что он оставит ее на съедение львам. Прекрасно ведь знает, что происходит с ее маленькой персоной во владениях звезды с раздутым самомнением. — Я подумала… может ты… Она делает паузы, такие, будто разочаровывается в своем же несвязном бреде. Будто неумело первый раз зовет парня на свидание. — Я приду! — ошеломил ее Ким, улыбаясь ярко и непринужденно, будто хочет закончить ее пытки над собой же. — Правда? — с надеждой. Не верит. Таращится опять ему в лицо, укутывая его своим подпрыгнувшим настроением. — Ну раз вы приглашаете, госпожа Кан. — Ким Тэхен по-доброму вздергивает подбородок, изящно выпрямившись, убрав одну руку за спину, взяв ее ладонь, игриво прислонившись губами к коже руки. — Нет причин отказывать такой приятной леди. Джи искренне засмеялась, прикрыв губы ладонью, выдергивая руку, смущаясь, сжимаясь. Подобная игра ее забавляла, а Тэхен будто бы удовлетворен тем, что она наконец сияет, как прожектор. — Вы так галантны, сэр. Тэхен улыбчиво кивает. — Да, мисс, а вам не пора на работу? Ким сотрясается изящным смехом, пока она оглядывается по сторонам, бросает взгляд растерянный на наручные часы и бежит к двери, опомнившись. Напоследок кинув что-то про ключ-карту и «закроешь сам». Она унеслась ураганом, оставив Тэхена наедине со своим легким довольством. Тем, с которым он заваливается на просторную кровать, закинув ладони за голову, довольно смотря в потолок.

***

Джи залетела в цех по производству очередного произведения искусства. Работа кипит. Чонгука облепил персонал, пристегивая украшения к пиджаку. Готовят к финальному выступлению, а он стоит с высоко задранной головой, глазами блеснул в сторону мелкого ураганчика, который запыхался, оглядывая лица, повернувшиеся к ней. — Пр…простите… — девушка виновато кивает, уже бредя в сторону казни. Главный редактор, стоящий около звукорежиссёра, уже манит ее пальцами в свою сторону, чтобы наверняка отчитать. И все провожают ее взглядом. Только не он. Он съехал глазами в пространство, проигнорировал ее неуверенные шажочки. И с таким же безразличием выслушивал, как ей устраивают показательную порку. А она давится извинениями, низко опускает голову, кивает. Просит прощения. Все это под аккомпанемент тихой музыки и надменные взгляды стафф и Минджи, сидящей на диване, пилящей ногти. — Кому-то стоило выполнять свои обязанности лучше. — бросает длинноволосая брюнетка, не отрывая взгляда от своих длинных ногтей. — Пахнет какой-то безответственностью. Джи обернулась, поймав скользкий посыл, хотя на нее даже не смотрели. Ни Чонгук, который слегка подбрасывал пиджак на теле, удобнее устраиваясь в нем, опустив голову и оглядывая свой внешний вид, ни сотрудники, ни звукорежиссеры, ни операторы, ни менеджеры, ни Минджи, которой вообще нечего здесь делать. Но она была. Просто была, как тень Чон Чонгука. В последнее время все выглядело именно так. — Кому-то вообще нечего здесь делать, и не этому кому-то делать замечания про обязанности. Минджи застыла, перестав надпиливать средний палец, подняв недовольные глаза выше. Она не посмотрела на Джи. Просто съела комментарий. Знала, что Джи смотрит прямо на нее. Минджи так не умела. Она могла только искоса. Где-то рядом лить желчь. Чонгук смотрел куда-то вперед, пока его волосы приводили в порядок. Смотрел с недовольством. С приевшейся надменностью. Даже когда Кан Джи Су подошла, чтобы помочь с приготовлениями, принеся недостающие украшения. Готовая влиться в работу. Готовая вот так служить и крутиться вокруг Чонгука, как и все остальные. — Мин. — холодно произнес парень, когда Джи дотронулась пальцами до пиджака в районе груди. Джи подняла глаза на его лицо и встретилась с пробирающим холодом. Смотрел с высоты своего роста, обрисовывая ее лицо внимательностью. Джи скривилась в удивлении. В непонимании. В вопросе. — Иди ко мне, помоги. — не просит, не приказывает. Просто говорит девушке в лицо то, что предназначено другой. — А госпожа Кан принесет нам кофе. Тоже не просьба. Приказ. Самый натуральный. Ты серьезно? Она хочет спросить, но это вырисовывается очевидным фактом в ее выражении. Брови напряглись и сползли к переносице. Она будто ушам не верит. Все замерли на своих местах, пока вальяжная и довольная кошка не остановилась сбоку от нее в ожидании отступления. Джи и Чон вот так стоят, смотрят друг на друга. Томительно долго. Непозволительно долго. Критически. Ненавистно. Настойчиво. Это почти осязаемо между ними. Воздух подогревается и трещит между ними. Они созерцают друг друга. Смотрят, но с разными эмоциями. Она будто разочарована. Ему будто все равно. Минджи наклоняет голову так, будто хочет заглянуть в лицо девушке, что застыла на своем месте. Джи Су уводит руку в сторону девицы, не отрывая недобрых искр от лица Чона. Не дождавшись, что та подставит ладони, размыкает пальцы, вынуждая девушку ловить сползающие по ней на пол некоторые украшения. Ступает назад. Пятится. Демонстрирует разочарование. Плотное. Густое. Минджи как-то не добро глядит на нее, опускаясь на корточки, собирая блестящие цепочки около своих ног. Джи уходит. Джи совершенно точно хочет обратно. К Тэхену. Смотреть клипы и есть попкорн. Остаток дня Джи провела в своем коконе. Подальше от этой парочки. Чонгук откровенно флиртовал с Минджи. Джи откровенно устала. Она не хотела идти на вечеринку. Она уже даже печатала Тэхену предложение провести вечер в кинотеатре отеля. Посмотреть какую-нибудь ненавязчивую комедию и разойтись по номерам. Она печатала одно и то же предложение, стирала буквы снова и снова. Она не была слабой, но чувствовала себя ею. Особенно в те моменты, когда Чонгук играл в шута с Минджи, и они оба разрывали помещение смехом, играя в толчки, в тычки, в борьбу, в…. Цирк. Девушка почувствовала легкое недомогание, прислонив два пальца к уголкам глаз, тяжело вздохнув, сильно сомкнув веки. Идти надо. Главный редактор — настоящий имбицил. Не придешь — даже за это нажалуется Ши Хеку, и ей будут промывать мозги до следующей пятницы. Ши Хек говорил, что Джи — муза Чон Чонгука. Что рядом с ней он светится. Рядом с ней он ожил. Она не могла его оскорбить своим отсутствием. Главная помощница не пришла поддержать великого Чон Чонгука с очередным хитом. До конца года за ней будут тенью следовать чужие сплетни о том, как она не достойна его общества. До конца года в нее будут тыкать пальцами и смеяться в свои мерзостные ладони, не скрывая высокомерия. Звезда, которая погасла. Мимо пронеслись Чон и Минджи, видимо играющие теперь уже в догонялки. В абсурд. В детство. Джи рядом с Чоном тускнела. Он пил ее. Он заряжался от нее, выкачивая при этом все имеющиеся силы. И он будто знал это, зажимая ржущую девку, окольцовывая сзади, пока она хохотала и смеялась. Только при этом он бросал рваные взгляды на комочек в углу. Она сидела на диване, держа телефон двумя руками и смотрела только в дисплей. Она далекая. Недосягаемая. Пустая. Траурная. Ей нет дела. Она уставшая. Она обиженная. Он опять перестарался. Чонгук перестал смеяться, отходя от бесноватых игр, и выпустил Минджи из хвата, дольше чем обычно теперь засматриваясь на Джи. Чтобы поймать ее взгляд. Но она не смотрела. Она не смотрела, даже когда сидела с кислой миной напротив него за большим столом, где гремело застолье. Где из рюмок рекой лилось соджу, где главный редактор накидался самым первым, где все вкусно ели и громко разговаривали. Где не ела только она, смотря в свою пустую тарелку. Чонгук поддерживал щебетания Минджи над ухом, улыбался ей, помогал с тарелками, подавая те, что далеко. Даже ел с ее вилки, улыбчиво кивая на вопросы о вкусе. Но раз за разом возвращал взор к ней. Стул рядом с ней пустовал. Она выделялась на фоне приторного праздника. Нет, она конечно была неотразима. Выбрала легкое шифоновое платье с тонкими бретельками в фиалковом цвете. Любимом цвете Чонгука. Ее шею украшал тонкая нитка жемчуга, а к изящным плечам спадали блестящие нити сережек. Ее волосы струились легкой волной, губы поблескивали приятным оттенком алого тинта. Она была здесь. Но ее будто бы не было здесь. Чонгук даже напряг брови, понимая, что за полтора часа празднования она ни разу не посмотрела на него. Даже вскользь. Даже мимолетно. Ему было даже откровенно плевать, что его тайные порывы к ней совсем уже не тайные, и он уже бесцеремонно задерживает на ней свои раздраженные взгляды дольше обидного. Она все же пристраивает кусочек мяса на свою тарелку из ближайшего блюда. Подпирает щеку ладонью. Ее длинные ресницы накрашены и опущены к мало интересующему ее деликатесу. Она просто ковыряет его взглядом, валяя по тарелке. Как Чонгук ковыряет взглядом ее. На ее тонкое запястье ложатся пальцы. Точеные. Теплые. Мягкие. Такие, которые она точно узнает из сотни. Те, что сейчас аккуратно тянут ее руку куда-то вместе с вилкой, на которой красуется кусочек еды. Она поднимает глаза, встречаясь с озорным взглядом сбоку. Тэхен наконец-то доводит свое намерение до конца. Вкладывает кусочек себе в рот с ее вилки, при этом улыбаясь ошеломленной девушке, кивая остальным гостям. — Здравствуйте. На это «здравствуйте» сразу посыпались вопли и аплодисменты. Он кивает, слегка поклонившись, прикладывая руку к груди. Наряжен в брюки и темную рубашку с какими-то незамысловатыми узорами. Чонгук раздраженно цокнул в сторону, не веря глазам, раздраженно ерзая по стулу. Даже гневно исказился в ухмылке. Почти смеялся отравой. — Тэ-Тэ! — вопит Джи Су, практически подкинув себя на стуле от неожиданной радости. — Ты пришел! Она сияла так, будто он притащился сказать ей, что она теперь обладательница миллиарда вон. Чонгук откинулся на спинку стула, до хруста скрестив руки, и просто наблюдал как «этот» забирает все ее внимание себе. Когда он успел с ней так сблизиться? Она как ебаный страбоскоп. Хихикает, что-то ему говорит, и они смеются вместе, как полоумные. Чонгук даже кривится, пытаясь изображать их, демонстрируя на лице полный спектр отвратного диапазона. Что это, Джи? Что? Дружба с бывшим ебарем? Не бывшим? Не дружба? Чонгук так задумался, что отмер, когда Минджи мягко коснулась его предплечья пальцами, и следующее, что он видит — ее большие вылупленные на него глаза. Все будто застыли, стало даже тихо. Слишком тихо, в ожидании. Он оглянулся по сторонам, будто опомнился, наконец уткнувшись взглядом в вытянутую через стол ладонь. — Ты чего застыл, друг? — улыбчивая харя Тэхена и некое оцепенение внутри. — С окончанием съемок говорю, брат. Джи Су тоже смотрела. Прямо в него. Первый раз за вечер. Так, что его скручивало в узел. Внутри образовывалась вязкая каша, приправленная негативом и облегчением, которое дарили ее большие глаза. Все ждали чего-то. Того, чего Чонгук не хотел. Пожать руку этой падали, которая буквально уводит ее из-под носа. Падали, которая кривит улыбочку в наигранном дружелюбии. Чонгук поднимается с места, улыбаясь в ответ, схлестнулся в рукопожатии, приблизившись к Тэхену, шепча о том, что… «Никакой ты мне нахуй не брат» Тэхен держит лицо. Для всеобщего сохранения дружественной атмосферы кивает и улыбается. Чонгук язвительно улыбается тоже. Все орут и хлопают. Джи Су в непонятках, неверяще смотрит на жест, будто даже не дышит. С больной надеждой какой-то смотрит на произошедшее. Дура. Это он бросает себе в мыслях, садясь обратно. — О…оу… посмотрите, кто к нам присое. присо. пришел… — главный редактор вальяжно облокотился на стол, держа рюмку на весу, достаточно громко и пьяно обратил внимание на себя, расплескав уже половину рюмки на стол и тарелку. — Ви, здорова! — Здравствуйте, господин Ли. — Тэхен кивнул, держа на лице позитив. — Шикарное мероприятие. — О… парень, ты второе украшение этого вече…ра. — мужик одернул локоть, пресекая попытки девицы по правую сторону его утихомирить. — Да погоди, Мина! Дай гостя попри.твовать! Мужика качало. Он жестикулировал и громко демонстрировал пьяные вопли отсутствием воспитания. Сидящая рядом стафф тихо просила господина Ли успокоиться уже наверное раз в шестой. Все молча терпели выходки одного из главных уебков этого праздника. Джи поморщилась, все еще пряча глаза в своей тарелке, куда аккуратно приземляется салат, овощи, кусочки мяса. Тэхен смотрит на пьяного в дрова мужика, интеллигентно и воспитано кивает, не обращая внимание на сумбур и на удивленные взгляды Джи Су, чью тарелку наполнял едой. — Тогда уж позвольте быть третьим, господин. Тэхен учтиво кивнул, будто попросил разрешения, вызвав у того череду мерзкого хохота. — А кто второе? — Минджи таращится в Тэхена, явно не понимая, кто может затмить их обоих на этом празднике жизни. — Как кто? — Тэхен прикладывает вилку к тарелке, следом элегантно вытягивая тонкое запястье Джи из-под стола, целуя руку девушки. — Неотразимая и обворожительная девушка на этом вечере, удостоившая меня чести присутствовать тут, с такими приятными людьми. Все завопили. Джи потупила взгляд, очевидно напрягаясь. Вытягиваясь, как струна, оцепенев, и даже хочет провалиться на этом самом месте. Минджи закатывает глаза, уводя глаза подальше от этого наигранного фарса. Только Чон смотрит. Почти скучающе. Почти бездушно. Холодно. — А-аа, да, конечно. — мужик не на шутку разошелся, практически роняя со стола приборы и еду, размахивая руками. — Наша бывшая певичка… Он заржал. Неприятно. Скрепуче. Джи сомкнула губы, опустив глаза. Тэхена будто тоже кольнуло. Он слегка приспустил улыбку, косясь на девушку. — Точно, точно… вы же вместе все раньше жили, выступали, может быть что-то еще вместе делали? Снова заржал. Мерзко. Он один. Джи пытается моргать, но не может. Потрясенно созерцая свою пустоту, сжимая платье на коленях. Ее ступор передался Тэхену, который сжал кулак, опираясь локтем о край стола, содрав с лица улыбку, видя, как девушку начинает колбасить. Джи чувствует, что он смотрит на нее. Ее щека горит от его взгляда. Все лицо горит от взгляда напротив. Все будто смотрят только на нее. Выжигают в ней ментальные дыры, раскручивают в ней грязь, роются в ней, зная, догадываясь. — Господин Ли…го-господин, пожалуйста… — уставшая ассистентка пытается утихомирить пьяный мешок жира, который просто вырывается, продолжая мерзко гоготать. — Н-ннет господин Ли, ничего такого, что вы могли не правильно понять. Тэхен учтиво давит улыбку, пытаясь сгладить углы, то и дело роняя глаза на сжатые до красноты кулаки под столом. — Совсем ничего? Чонгук разрезает воздух скользким вопросом, вынудив Тэхена переползти взглядом к нему. Чонгук взлетает бровями вверх в ожидании, все так же пребывая в позе скрещенных рук. Хозяин положения. Никак иначе. Тэхен понял, почему Джи кислая весь праздник. Тэхен не верит, что Чонгук так может с ней. Тэхен видит не Чон Чонгука через стол напротив. Тэхен видит себя два года назад. Свою точную копию. От которой мурашки противные. От которой мигрень. От которой головокружение. Тэхен будто сам себе ухмыляется. Смотрит высокомерно и заносчиво. Смотрит так, как никогда больше не смотрел на сжавшуюся на стуле девушку. Тэхен хочет наклониться к ней и предложить уйти. Он даже отвлекает ее, осторожно просунув руку под ее кулачок, в призыве разомкнуть напряжение. Она моментально реагирует. Они вот так смотрят друг на друга в понимании. Тэхен размыкает губы. — А давайте вы стан…станц., мне так нравились ваши эти танцульки. Ей пророчили успех в хореог…— икнул, указывая на нее очередной рюмкой, смотря сквозь девушку, у которой лицо вытянулось в недовольстве. — Но она так бздааарно поставила крест и стала секретаршей. Мужик снова ржет, уже агрессивно вырывается из навязчивого и тихого успокоения своей помощницы, в которой видимо стыда больше, чем в них обоих вместе. — Небось малышка Джи уже давно позабы…ла все номера…танцевать уже не уме… — Сомбэ, умоляю вас.— под его гогот взмолилась помощница, не видя этому безумию конца и края. Тэхен хочет подняться, не выдерживая. Джи дернула его за руку, усадив обратно. Подняв глаза, посмотрела ему прямо в лицо. В тревожное лицо. Своим спокойным. А потом она просто переводит пустой взгляд в сторону диджейского расположения, подняв пальцы. К ней в то же мгновение подбежала одна из официанток, наклонившись. Секунда, и девушка кивнула, четко услышав, что сказали на ухо и ретировалась в сторону небольшой сцены за спиной Чонгука, который все это время неотрывно буравил ее прищуром. Она что-то задумала. И он почти был уверен — это что-то ему не понравится. Заиграла мелодия, которая почти влетела в него со скоростью товарного состава. «So Far Away» Слишком знакомая. Слишком живая. Чонгук повернулся туда, где была сцена. Свет начал приглушаться, музыка отвлекать всех присутствующих на себя. Чонгук не был готов. Совершенно точно не был. Нет, он готов. Он конечно готов. Она выбрала эту. Почему эту. Это гимн их любви. Это только про них. Это только их. Ее и Чон Чонгука. Джи встала на ноги. Хочет станцевать. Показать этому пьяному недоноску его место. Чонгук почти предвкушал, ликовал, радовался. Он скрипнул стулом, привставая, осекаясь тут же. Она смотрела на оторопевшего Тэхена. Смотрела совсем спокойно и уверенно, подняв ладонь в приглашении. — Движения помнишь? Чонгук рухнул на стул, не веря в происходящее. Тэхен неуверенно кивнул, пялился на нее, как умалишенный. В помещении заголосил Шуга. У Чонгука сперло дыхание, у Тэхена подкосились ноги, когда он вставал. Она ведет его. Чонгук почти разомкнул губы, чтобы спросить что она творит. Он песню эту ебучую для нее перепел. Он с ней хореографию придумывал. Он посвятил ей свой голос. Он танцевал с ней этот танец. В зале. На крыше. В комнате. В парке. Подхватывал ее хрупкую, кружил, целовал, пел совсем тихо ей в губы, убаюкивал в ненавязчивом и сломанном вальсе, дарил любовь прикосновениями, и теплом своих легких движений. Он с ней. Он с ней. С ней. Ней. Ней. Ней. Они почти дошли до сцены, пока рэп Юнги разрывал барабанные перепонки Чонгука. Все развернулись, кроме него. Он слышит Джина, которого месяц упрашивал на перепев куплета. Для нее. Все было для нее. Она проезжает ладонью по широким плечам, выпрямляется в спине, увернно и четко дарит первые парящие движения Ким Тэхену, который держит ее легкую руку, слегка обнимая талию. — Смелее… — грустно произносит девушка, ложась в его руки. Растворяясь. Склеиваясь. Сшиваясь в единое целое. Приклеиваясь к его стану. Выскользая четко и уверенно тогда, когда знала, что он поймает. Минджи удивленно охнула. Чонгук жует губы, бросая взгляды на людей, у которых лица повытягивались в недоумении. Она закручивалась в вихре в руки Тэхена, когда Чонгук не выдержал и обернулся, закинув руку на спинку своего стула. Она повторяла отточенные до кровавых мозолей их движения. с Тэхеном. Который тоже их знал. Который повторял все то, что делал Чонгук. Он завопил на припеве. Сам себе завопил. Наблюдая, как властно и уверенно ее обтекают его ладони. Как она закрывает глаза, утопая в его объятиях, залетев словно легкий ветерок в свое пристанище. Чонгук целовал ее тогда, на крыше в этом моменте. Глубоко и сильно. Качаясь с ней под лучами уходящего солнца, оглаживающего их обоих. — Что ты творишь…? Спрашивает у нее беззвучно, когда она почти так же изящно ныряет в его руки в точной связке, почти врезаясь, бедром обняв его, ладонью оглаживая чужое лицо. Она не слышит. Она смотрит на Тэхена так же, как смотрела на Чонгука в этом моменте. Он помнил, как ее волосы развевались, как ее глаза сияли. Как он любил ее. Он пел ей тогда, и поет искусственно сейчас. Когда ее виртуозно подбрасывает идеальная жилетка Ким Техен. Все охнули, когда она в очередной раз упала ему в руки. Охнули и захлопали. Чонгук отвернулся, хватая рюмку, небрежно наполняя ее до краев, тут же заливая в горло. Он ненавидел эту песню. Шуга поет о мечте. Шуга писал эти куплеты для нее, потому что она стала частью коллектива. Чонгук закусывает и ухмыляется, вспоминая, как упрашивал Мин Юнги написать пару строк в преддверии ее дня рождения. Он тогда ей танец в лучах солнца подарил. Песню и танец. Она сейчас ему дарит новые разрывы сердца. — Боже, как красиво… — Минджи завороженно, будто в гипнозе говорит это, снимая все на свой смартфон. Чонгук едко ухмыляется, и не медлит со второй рюмкой, ненавидя свои вопли. So far away First love So far away First love So far away First love So far away First love So far away Don’t fall away So far away Don’t fall away Это пение засело в голове утробной ненавистью. Чонгук глянул обратно, совершенно не удивленный, что она не придумала ничего нового. Выгибается в спине, он ее держит. Ведет ее. Хочет ее. Возвращает к себе обратно, лбом соприкасаясь с ее. Ведет по плечу, выгибая ее, как кошку, рисуя на ней невидимые и тонкие узоры. Джи как холст. Тэхен как кисть. Чонгук как лузер. Разгромленный и поверженный. Чонгук откусывает достаточно большой кусок помидора. Лишь бы заесть уже третью рюмку, которая обожгла внутренности. Они такие томительные. Шатаются под голос Чонгука. Он почти скалится, видя, как она напевает такт песне, смотря на Тэхена. Просто заканчивают это безумие. Обычно Чонгук заканчивал в нее после этого. — Охренеть, они будто реально влюблены. Минджи констатирует хуйню. Тот, что вопил больше всех, тоже заткнулся, вытянув лицо в пьяном шоке, смазано, почти невпопад хлопая. Хмыкнул. Встал из-за стола. Минджи опустила телефон, подняв вопросительные глаза на Чонгука, запрокидывающего рюмку уже четвертый раз. — Ты куда? — Пойдем. И все так просто. Он закидывает помидор черри в рот, тянет за собой девку, которая успевает пронестись мимо пары с улыбкой и пальцем вверх. Джи проводила их взглядом. Чонгук даже не переживал о слухах. Просто повел ее в туалет на глазах у всех. Внутри что-то надломилось. Как и у Чонгука тоже.

***

Первое что сделала Джи, придя в номер, так это смыла с себя весь сегодняшний день. Они с Тэхеном ушли почти сразу же после того, как туалетная парочка вернулась. Двадцать минут адовых кругов для потерянной Джи. Она думала, что девушка будет сиять после их коммуникаций. Но она села чуть дальше от недовольного Чонгука, и спрятала глаза. Джи почти сразу получила сообщение, которое Чонгук печатал под столом о том, что ничего не было. Или не получилось. Ей плевать. Она попросила Тэхена увести ее отсюда, что он и сделал под непонятливые взгляды демонов, провожающих их во главе с Сатаной. Ей было тяжело размышлять об этом. Она не хотела помнить. Она просто хотела нанести крем на изящные запястья и лечь спать. От вечернего ритуала ее отвлек достаточно сильный грохот в районе дворика. Девушка поднимается со своего места, машинально придерживая края своего длинного атласного халата и замирает, видя встающую на ноги фигуру. Слишком знакомую. И похоже слишком пьяную. Парень делает один большой глоток с горла принесенной с собой бутылки, выжигая ее вытянутое в испуге лицо. Стоит не двигаясь, в то время как он вызывающе облокачивается о стекло, ковыряя затуманенным взглядом причину своего опьянения. Она не шевелится. Стоит вполоборота и терпит сальный затуманенный взгляд, который неспешно крадется по складкам ее шикарного, струящегося одеяния. Она словно алмаз, сияет в полумраке комнаты и кажется ее дыхание сбилось. Или вообще закончилось. Не ожидала, что он притащится к ней в таком состоянии, и будет нагло глазеть сквозь хрупкую стеклянную преграду, пачкая девушку жгучей наглостью. Чонгук поднял бутылку, демонстративно постучав горлышком по стеклу в просьбе открыть, продолжая созерцать ее надутым недовольством. Медленно моргает, в ожидании. В минимальном притворстве. В сладкой и нестерпимой эйфории. В жадности и нужде каммуницировать с ней, причиняя значительный урон. Урон им обоим. Снова. Джи запахнула халат, затягивая пояс потуже, и тихо, с усталым вздохом, проследовала навстречу, начиная злиться от чрезмерной мужской навязчивости. Щелкнула замком, пряча глаза, не желая сталкиваться с вызывающим выражением напротив. Дверь съехала в сторону, вынудив качающееся тело выровняться, и больше нет преград. Она смотрит куда-то в его ноги, комкая на лице колоссальное недовольство. Ее руки скрестились - когда она так делала, то наверняка злилась. Чон безмолвно проводил это действие немой грубостью, отскочив обратно к ее лицу блестящими глазами. Закрылась от него, пару раз настороженно глянув выше его подбородка. Пьяная груда мышц ее явно не устраивала. Парень демонстрирует свое наплевательское отношение, подняв руки выше головы, опираясь локтями в створки. — Зачем пришел? Чонгук иронично надувает губы, хотя глаза его все так же оставались пустыми. Пустыми и пьяными. — А что, нельзя? — для изрядно пьяного парня он говорил четко. И надменно. Достаточно противно для того, чтобы слегка поморщиться и напрячься. — Ждала… — тихий, скрипучий полушепот въелся вместе с издевкой ей прямо в кожу. — Кого-то другого? Он неспешно обвел взглядом ее внешний вид, застревая глазами в разрезе на бедре и в районе декольте, попутно опустив руку, оттягивая край пояса. Она отступила, слегка зажавшись, наконец показав свои гневные огоньки на глубине глаз. Он все это ест, ест и не давится. Его отрешенность даже больше пугала, чем пугало бы то, если бы он начинал разносить округу. — Я собираюсь спать, Чонгук. Строгость в голосе лишь побудила его поставить руку в исходное положение, раскачивая пальцами другой руки горлышко от бутылки. — Я пришел всего лишь посмотреть в твои бесстыжие глаза. — его надменность и демонстрация хозяина положения выводили ее и принуждали злиться больше и больше. Она вызывающе поднимает испепеляющий взгляд, коробящий. Такой, от которого хочется чесаться, сдирать с себя кожу пластами, но он лишь язвительно окутывает ее томительным блеском на глубине глаз, издевательски задрав голову, смотря будто бы на грязь, будто бы на свою собственность, на свой яд, на свое помешательство, которое терпеть не может. — Не расскажешь мне, что за хуету вы там устроили? — яд теперь касался и его тембра. Она поежилась, сдвинув брови к переносице, наблюдая, как ломается его выражение во что-то отвратное и даже зловонное. — Что за недоебля? Он делает паузу. Для того, чтобы она все проглотила. Эту интонацию. Это выражение. Этот скользкий посыл, лишь ломаясь в непонятках. В глобальном непонимании. В неверии купаясь вместе с печалью, которая блестела в женских глазах. — Что? Соскучилась по члену Ким Тэхена? Следующим этапом в этом томительном полумраке был мерзкий смешок. Достаточно шумный и гадкий. Такой, что под кожу залезет и будет ползать, как множество паразитов, как рой пчел, что жалят и умирают разом. Гниют и разлагаются в зловонии и черноте. — Терлась об него там, на моих глазах… хотела, чтобы я порвал его на лоскуты, разломал его черепушку пополам? Хотела праздник мне испортить? Так трахнулась бы с ним прямо на глазах у всей толпы, в чем проблема-то? Тебе не привыкать. Девушка чувствует, как зудит ладонь, которой хочется залепить по лицу. Которой хочется отскочить от гнусной щеки, от лица, искаженного приторной и поддельной иронией. Ее веки трепетали в районе его груди. Наверное в этот момент она понимала, что в этой самой широкой груди теперь отсутствовало сердце или совесть. Он томительно и медленно низко опускает голову, почти исподлобья смотрит. Почти волком, то ли от того, что хочет заглянуть ей в глаза, то ли от неприятного ощущения, что она не пытается даже оправдаться или спорить. Просто стоит вот так, в своем длинном шелковом одеянии. Уютная, летящая, податливая и согласная. Согласная со всем, со всей грязью из его уст, и будто бы сил у нее нет. Она в этот момент что-то необратимо понимает и это похоже пугает его или злит. Джи Су слегка толкает парня в грудь, даже практически не сдвинув его с места, положив руки на створки с обеих сторон. — Тебе лучше уйти. Бросает свои сухие и черствые слова, даже не смотря ему в надменное лицо. Делает эти базовые движения в попытке сомкнуть створки, которые даже не шевелятся под натиском чужих локтей. Они бетонно застыли в своем положении. У нее даже не было сил сдвинуть их хотя бы на малейший миллиметр. Она наконец поднимает вопросительно взгляд. Врезается созерцанием в абсолютное ничего. И в ее зрачках промелькнуло что-то вроде страха. Она смотрит и видит пустоту. Пустоту в глазах напротив, что неотрывно смотрят. Пустоту в выражении, которое не меняется. Она разомкнула губы, видимо для того, чтобы выпустить выдох или что-то произнести. Свое скопившееся напряжение. Непонимание. Она совсем не понимает, что он делает. Просто стоит. Вот так. Смотрит на нее с неким глубоким вызовом. С нездоровым умыслом. В глазах черти пляшут. Поют свой злобный гимн в честь сатаны и закатываются одичалым смехом. Над ее шаткой беспомощностью смеются. Над крахом. Над жалкими попытками отстоять свои хрупкие границы. Она понимает что-то еще, пока проигрышно смотрит в его черты. Умоляюще. Страшась. Выпрашивая разорвать эту больную связь. Его пальцы выпускают горлышко бутылки. Специально. Стекло рассыпается по полу вдребезги. Холодная жидкость обожгла стопы. Она уронила испуганный взгляд вниз, пока он словно хищник, убийца, душегуб, мучитель, бездушный манекен, делает неспешное движение ей навстречу. Уверенное, плотное, мертвое, пугающее, гнетущее. Она машинально начала отступать, все еще рассудок ища в его ледяном выражении. Дверь с грохотом съехала в свое правильное положение, закрывшись громче, чем нужно. И в пугающей, злобной тишине Он спокойно ступает. Она трусливо пятится. Так выглядит клетка? Она размером с собственную обитель? В ней все эти любимые вещи и удобная кровать? Так выглядит зверь? У него облик и запах любимого человека, а глаза такие же безжизненные и пустые? Так выглядит жертва? Удивленно? Загнанно? Отверженно? Разбито? Устало? Влюбленно? — Что ты делаешь? — горячий шепот смешивается с уверенным и медленным шарканьем тяжелой подошвы брендовой обуви по паркету. Чон Чонгук просто смотрит сквозь нее. Так безэмоционально и даже будто бесполезно. Бесполезно то, что она стрекочет. Бесполезно то, о чем она просит. Бесполезно то, что она скажет. Она таращится, она усиленно дышит, он ловит каждое движение ее дрожащих губ, он смотрит ей прямо в глаза, он хватает каждый ее испуг. Который на глазах превращается в нечто паническое и изуродованное. Просто идет к ней, а она от него. Пока шаг не стал шире. Пока глаза ее не округлились, в животном страхе купаясь. Пока ее босые пятки не уперлись в комод, а сама она не уперлась поясницей в предмет, судорожно, с грохотом, почти упав, роняя многочисленные флакончики на пол, разбивая дорогие скляночки, хватаясь пальцами за края, удерживая равновесие, рухнув на локти. — Чон… — проскулила, попросила, вымолила, панически бегая испуганными блюдцами по выросшей над ней фигуре. — Не надо. — Что не надо? Спрашивает спокойно, разглядывая тело, что раскрылось для него, изогнулось, почти сломалось, роняясь на комод. — Чонгук… В этом голосе столько просьбы. Столько мольбы и отчаяния, пока он неспешно подходит к ней впритык. Игнорирует. Теперь не смотрит ей в лицо. Как-то больно, извращенно, отвратно разглядывая ее тело, ключицы, декольте, ткань, струящуюся по бедрам. Его одна рука обхватывает тонкую талию. Ему нравится этот натянутый вид полулежащего тела. Он будто хочет посадить ее, но лишь встряхивает и немного подтягивает, значительно ударяет ее о край, слегка посадив, вынудив большее количество косметики посыпаться к ногам. Девушка истошно дышит. Давится страхом, найдя опору в его извращенных объятиях, уткнувшись руками в грудь широкую. — Джи… Как-то издевательски. Рвано и почти тошно выплескивая похотливые взгляды ей на изящное тело, наконец лица коснувшись безразличием. Вперемешку с недовольством. Колоссально много недовольства. И пальцев. Его пальцем, которые стискивают пояс на тонкой талии, тянут на себя, вынуждая девушку сильнее вжиматься в тело напротив. — Я не хочу… — скрипуче скулит ее дрогнувший голос, она копит влагу в глазах, упираясь затылком в стену, почти сползая на комод спиной в попытке отстраниться. — Что ты не хочешь? — буднично спрашивает парень, дернув за пояс, швырнув его куда-то в пустоту, ладонями большими распахивая халат, раскрывая для себя вид на коротенькое кружево и на почти не прикрытое тело. Он будто издевался, делая все это, абсолютно не меняюсь в лице. Не томясь в сожалении, не обращая внимания на ее пальцы, что ловят его руки. Она так критично-смазано пытается поймать его хозяйские ладони. Она хнычет, почти плачет. Все просит, все скулит, все вопит в свою пустоту, пока он бесцеремонно ладонью пробирается к бедру, обжигая, трогая, на пояс свой пристраивая, подтягивая. Она сдержанно охает, чувствуя чужую ладонь на аккуратном полушарии груди. Он бесцеремонен и не эмпатичен. Он не рад, он не болен, он не здоров, он не зол, он не печален. Он — никто и ничего. — Пожалуйста, остановись…— истерично взмолил голос, пока другая рука похабно срывает с ее плеч халат, оголяя ключицы, на которые он жадно смотрит, готовый припасть. Попробовать. Обжечь. Измазать. — Прошу, посмотри на меня… умоляю…— Ее голос в тумане. Она в истеричном бреду просит. Она стонет. Она умоляет, пока ее коленки разводятся под гнетом чужого тела. — Любимый, посмотри… Его током ударило. Его в бездну скинуло. Его поездом переехало. Его пулей убило. Он реагирует моментально, замирая. На ее могильный холод в ладонях реагирует, что обнимают нежно его лицо. На ее блестящие искры в глазах. На ее шепот почти истеричный и глухой. Она заставляет. Принуждает. Ломает. Он загнанно смотрит ей в упор, и она утопает вместе с ним в этой жестокой схватке. Она сломлена печалью, тоской и радостью. Она почти улыбается и плачет одновременно, смотря так близко, так жадно, так отчаянно, держа его прекрасное лицо. Он не понимает ее эмоций, а она радуется, что может хотя бы так взывать к его человечности. Которая осталась. Которая еще там — глубоко внутри. Сидит и медленно умирает, посмотрев на нее своим давно забытым взором. — Ты не такой… ты же знаешь это… мы оба знаем. Она пытается вразумить, пытается встряхнуть, вернуть. То, что наконец узрела в его взгляде, в его теле, даже в том, как он оцепенел и застыл. Миг, и он тупит взгляд на ее губы. Теряя контакт с ее попытками и мольбами. Теряя связь с ней и рассудком. — Ты не знаешь ничего… — шепот ей в лицо, в губы, пока происходит сумасшествие в виде поломанных попыток целовать ее. Она чувствует ладонь на затылке, давясь слезами и его губами. Смотрит в него, а он в нее. У поцелуя нет чувств. Только его пьяная похоть и ее отчаяние. — Я делала больно, я знаю, я готова платить за это… — отчаянно гудит в его губы, терпя их на стыке челюсти и шеи. После них уродливые шрамы невидимые. Горячие и теплые. Такие, от которых глаза хочется закатить, слушая его дыхание сбитое, мягко затекающее в уши в гнусной и одинокой темноте. — Плата приятная, разве нет? — в похоти скрипит между поцелуями аккуратных ключиц. Она тут же ломается печалью, смотрит вглубь комнаты, чувствуя, как он пытается руки ее смахнуть, возвращаясь в исходное и голодное состояние. — Мне больно от всего этого… мне…больно. Так сильно больно, — тихо и поломано, бредово повторяет, выплакивая то, о чем говорит. Чувствуя то, что говорит. Наконец чувствуя, как надо. Снова выдернула, снова надавила, он почти поморщился, нехотя оторвавшись от ее ключиц. Загнанно дышит, снова к ее мокрым глазам вернувшись, созерцая искренность, смотря в отражение боли. Своей, ее. Их собственной. — Я пришел… я снова пришел к тебе, как твой личный раб приполз. — злобно выплескивает ей в лицо свою правду, ладонью больно бедро сжимая, пальцами кожу нежную обжигая до синяков. — Ты все это время не видишь одной простой херни - что сама это со мной делаешь. Видишь, как я мучаюсь, и все равно делаешь. Всегда делала, а я всегда велся. Как последний еблан велся на все твои провокации, а теперь когда перестал, ты решила еще одну дырку у меня в сердце расковырять? Той не достаточно? Ты хоть знаешь, сколько их было? Я их всех трахал и выбрасывал. Я даже лиц их не помню. Их так много было, а ты, сука, так и не съебалась. А я просил. Я год умолял. Даже когда тебя не было, ты была, понимаешь? Я не выпил тебя, я не выкурил, я не вытрахал, не вытравил, не забыл. Ты всегда была и есть, и всегда приходишь с разрушением. Мучаясь и мучая меня, а знаешь почему? Она откровенно и шокировано хнычет. Отворачиваясь от слов, пытаясь сжаться. Пытаясь ядовитые слова выплакать, увернуться. А он хватает за лицо, встряхивая, смотря ей в глаза почти с больным выражением. Почти в помешательстве, вынуждая смотреть ему прямо в лицо. — Потому, что по-другому ты не можешь. Ты никогда не могла нормально. Ты не хотела нормально и ты всегда отказывалась от меня. А когда я сделал что-то подобное, тебе не нравится? Ты теперь жертва, да? А я плохой, да? Она кривится. Она плачет. Она мотает головой. Отрицает, шепот скользкий не в силах проглотить. Его откровения бьют по ней. Бьют хлыстом. Бьют обоймой. Всем сразу. Чередой перманентной боли. У которой разные оттенки. Разные лица и чувства. Все вместе. — Это ты меня таким сделала, я пытаюсь освободиться от тебя, и нихуя не выходит. Я даже, сука, другую бабу трахнуть не могу. Пытаюсь уже какой раз, а у меня не встает, прикинь. С обидой. Со злостью. С похотью. С больной улыбкой. Со всем, что накоплено. Со всем, что имеет. Все, что у него осталось. Он демонстрирует это, смотря ей в глаза, наливаясь жидкостью, подобно той, что льется из ее одиноких глаз. — Ты хоть представляешь, как я любил тебя? Он спрашивает. И вынуждает ее ломаться печалью. Демонстрировать то, какой траур она может испытывать. Какую боль приносят подобные слова. Как сильно она умирает внутри и колышется прахом на развалинах. — Любовь не такая… — тихо произносит девушка, роняя горячие слезы. — У любви нет причин уродовать людей. У любви нет мести и нет вредных привычек… У нее нет злобы и нет зависти… Она не заставляет мучить других людей. Она больше всего этого. Больше меня и тебя… Она сильнее всего. Горя, Злости, Похоти. Она — красивее, чем море, топящее солнце. Она больше, чем вселенная, глубже, чем океаны, выше самых высоких гор. Она про прощение, она про семью, про людей, которые рядом… близких людей. Без грязи, без зависти, понимаешь? — Да что ты знаешь о любви? — парень сломано улыбается, исказившись подобием утраты и приглушенного сарказма, улыбчиво, траурно наливая глаза горечью. — Ты хоть раз чувствовала что-то похожее? — Я чувствовала. — Тихо произнесла, совсем тихо, чтобы только он слышал это яркое откровение. — И сейчас чувствую. Даже больше, чем раньше. Чон замер. Забетонировался. Треснул. Раскрошился. Умер. Воскрес. Побоялся моргнуть. Спугнуть эту критическую идиллию, которая ломала пополам. Которая давала ощущение ей, что он вот здесь. Он вернулся. Он смотрит так же осознанно, как она говорит. Моргать получается только со второго раза, выгнав большую порцию жидкой воды из глаз. Вздрогнула, когда он съехал ладонью к ее скуле, собрал волосы, вглядываясь в ее мокрое лицо, не веря. Он будто ослышался. Будто удивился всему на свете, будто ищет ложь в этих интонациях, в этом плаче. — Повтори. Он не приказывает. Он тихо не верит. Едва выдавив из себя просьбу. Он не хочет этого слышать, но ему надо. Катастрофически надо услышать то, что сокрушает его. — Я люблю тебя… Его оглушило. Его окончательно поломало. Он так смотрит. Так, как никогда не смотрел. Так, что она почти верит во взаимность. Его лицо изменилось. Приобрело краски отчаяния. Он будто не дышал до этого. Не жил. Не существовал. Не чувствовал. — Чон Чонгук, я люблю… Она не успевает вдолбить эти слова ему в лицо. Смотря искрящимися глазами прямо в его душу. Смотря прямо страху в лицо. Она не успевает, потому что он врезается в нее. Вгладывается, впивается. Запрещает. Ему сильно больно. Как ей, когда она отвечает на жесткий поцелуй. Слишком откровенный. Слишком больной. Потому что они плачут уже вместе. Искажаются. Стонут. Ревут. Он укутывает ее объятиями. Критическими, жесткими, жестокими. Губы кромсает. Запечатывает ее признания поцелуем. Пробует на вкус правду. У той соленые оттенки печали и железный привкус крови от укусов. Он напирает, она позволяет. Ее затылок больно уперся в стену. Он так вжался в нее, что ребра комода существенно причиняли дискомфорт мягкой коже. Поясница ныла, губы жгло. Она чувствовала железо, она чувствовала его остервенелость. Чувствовала жесткие пальцы, сжимающие, ползущие по стройному бедру к бедренным косточкам. Ей больно от всего, что он делал. Ей больно от того, что признание превращается в то, что она больше всего хотела остановить. Подавить. В разрушение. Обоих людей. В страдания физические, в мокрые от слез, в безумные, как его язык, бесцеремонно пляшущий в ее рту. Он задирает сорочку, оголяет ее тело податливое. Трясущееся, сдавшееся. Ведет жесткими пальцами по ребрам. Ее слова подпирали его. Ее слова разрушили его. Она ведет пальцами по его тяжело вздымающиеся груди, к затылку, и это действие почти объятия. Она обнимает его, и он пресекает подобное действие своими условиями. У него свои правила и уставы. Он будто запрещает это делать с собой. Запрещает ей лезть под кожу. Запрещает себе чувствовать. Она с писком развернулась на месте. Ладонями в рассыпанные флакончики оставшиеся уперевшись. Чувствует сумбур. Чувствует приевшееся в нем нетерпение. Чувствует, что пыталась и проиграла. Она будто разозлила его. Он демонстрирует это, буквально срывая с нее белье. Чувствует, как нос его уткнулся в шею, как мокрые губы что-то приглушенно бормочат. Тихо, без разбора. Как он торопиливо сдергивает одежду со своих бедер. Как слова ее рассыпаются алмазным искрами прямо на полотно комода. Как вопль застрял на выходе из глотки. Как она боится моргать. Как сотрясается первым тугим толчком в свое тело. Ей почти больно душевно. Как и ему физически. Он все игнорирует. Все сигналы. Все нежелание. Выдохнул утробно, громко ей в щеку, толкнувшись в ее тесноту. Она скулит, тихо, начиная биться о стык бедренными костяшками. Жмет губы, жует их, хмурится, стонет, пока он буквально елозит по ней, превращая агонию в четкий и бешеный ритм. Это сумасшествие. Это зависимость их друг от друга. Она закидывает руку куда-то ему на затылок, в волосах путается, рык низкий и томительный слушает около уха. Сотрясается. Падает. Разбивается. Он тянет ее во мглу, она послушно падает. С каждым таким резким движением, с каждым криком, с каждым умопомрачением, проникновением. Принимает его правила. По-другому он не даст уйти. Она обещает себе, что уйдет. Когда-нибудь потом, обязательно. Им хорошо. Им плохо. Они заживо уничтожают друг друга. Хоронят все светлое. И остается место только для печали и похоти. Нездоровой и неправильной. В той, что растворяются. Отдаются. Он прогнул ее, надавливая на лопатки, продолжая жадно долбить хрупкое изящное тело. Смотреть, как исчезает в ней, наслаждаясь каждым толчком, каждым грохотом. Комод долбит стену, остатки косметики сыпятся вниз, разбиваются. Он заламывает брови, хмуро следит, как беспреградно каждый миллиметр его естества плотно врезается в нее. Он чувствует ее. Он хочет только ее. Ее стоны, ее ненависть к себе к нему. Он наказывает ее, и она это знает. Она позволяет и этому нет конца. Она низко опустила голову, ладонью в стену уперевшись, а сбоку его отрезвляет приглушенный свет от экрана смартфона, лежащего на прикроватной тумбе. Вещь дребезжит, отвлекает. Ее тоже кто-то хочет. Услышать. Поговорить. Чон наверняка знает. Навязчивые длинные вибрации. Четкие короткие толчки в ее тело. Все смешалось. Он отвлекается от созерцания телефона, что продолжает требовать хозяйку. Переводит взгляд к стеклянной двери дворика, сразу же натыкаясь на подходящий силуэт. И они видят друг друга. В таком отвратном состоянии. В том виде, где у каждого свое пространство. В уютном тэхеновском и больном чоноском. Тэхен оторопел. Остановился, приложенный к уху телефон медленно убирая от лица. Чонгук продолжает смотреть на него. Ему прямо в лицо. Губы закусывает, не останавливается, прекрасно понимая, что все происходящее видно. Чон знает, что до ушей Тэхена доходят ее вопли. Ее стоны. Чон знает, что Тэхен видит все, что с ней делают. Он демонстративно цепляется за копну волос. Оттягивает назад. Вынуждает голову запрокинуть, и ее глаза сомкнутые, томящие в себе что-то животное, страстное и ненасытное. Как и резкие толчки в нее. Грубые, размашистые. Тэхен отключил кнопку вызова, заезжая телефоном в карман, смотря на развернувшуюся картину, не демонстрируя ничего на лице. Совсем ничего. Просто смотрел. С мимолетным ощущением отсутствия удивления. С досадой его глаза горят, но не с удивлением. Не с завистью. Просто смотрят, не транслируя ничего кроме принятия. И так же просто ушел. Просто побрел прочь, разорвав недолгий зрительный контакт.