Collaboration 2.0

Легкие и значительные для рабочего процесса силуэты пролетают мимо. В студии кипит работа. Отдаленное звучание нового трека, люди носятся из угла в угол, занятые лишь приготовлениями для съемок. Костюмеры, визажисты, операторы, звукорежиссеры. Всё слилось в один большой, дышащий кипящей работой организм и самое его сердце сидит там, на гримерном кресле с тем же присущим себе величавым видом. Джи почему-то именно таким его представляла. Надменным, напыщенным, высокомерным. Будто-то всё сейчас вертелось вокруг него. Будто он важнейшая и редкая реликвия, последний утраченный шанс для потерянного и прогнившего до собственных костей мира. Мимо задумчивой девушки, стоящей около неприметной стены, пронеслись танцоры Чонгука. Она глазеет на крышку стаканчика с кофе, пытаясь упорядочить приевшийся мысленный хаос, пробивающийся в сознание невидимыми ниточками скверного, утреннего настроения. Чонгук с самого утра нагло залез в голову, и вытряс из трепетного тела весь запал на рабочий процесс. Девушка медленно и завороженно моргает, а в мыслях приторным, раскаленным металлом тает, плавится и трепетно растекается по венам его очередная выходка накануне. Ноги до сих пор дрожат и непослушно подгибаются. Приходится даже подпирать спину стеной, и нервно сжимать пальцами подол приталенной юбки. В большом пространстве, где всё заточено и безостановочно крутится вокруг одного лишь человека, она стояла и медленно гибла, в осознанности того факта, что внутри неё начинало так же всё крутиться вокруг него же. Него. Этого человека. — Тебе хорошо?.. Опять. Она практически ныряет в трепетные мысли, вспоминая его задыхающийся шепот. Яркий, такой от которого голова кружится и зрение смазывается до бледных пятен и потемневших глаз. Он судорожно и приглушенно спрашивает в подробном ярком воспоминании, не прекращая ритмичность собственных бёдер, от которой она ёрзает по глади шершавой стены. Лишь может тяжело вопить в ответ, под дикой амплитудой, в приятной похоти рассыпаться, от желания и вожделения тлеть в его руках, в котором смешалось его обрывистое дыхание, ее полуприкрытые веки и ощущения в себе. Его в собственном теле, которое предательски отзывается, истекая вязким соком, чувствуя каждый сантиметр плотной кожи, каждую венку на каменном члене, каждый влажный толчок. Тонет и вязнет в стыде, позволяя ему врываться в тугих порывах в промежность, выкручивая низ живота яркими и приятными импульсами, вспышками томительными и вожделенными наполняться. Так только с ним. Всегда было. Даже от этого мучительного шепота, она трещит по швам, расходится по частям. Даже от грубости, которая чужда ей, незнакома ранее. Будто он поменялся основательно, и его трепет весь вытлел и выгорел в нем за прошедший год. Даже так ей хорошо. Она неустанно твердит об этом гортанным визгом, приглушенным и стыдливым. Так чтобы никто не слышал. Не стал свидетелем их обоюдного животного желания. — Я с ума по тебе схожу… Он хрипло шептал это, вгрызаясь в ее губы, заставляя их гореть от немыслимого, пьянящего давления. Она практически лишалась воздуха, под гнетом жадных поцелуев, лишалась рассудка, когда он двигался грубее, чтобы она чувствовала его в себе как можно сильнее и очевиднее, в ответ одаривая лишь стыдливыми воплями, которые сама в себе душит. — Я так соскучился… Он низким рокотом шипит ей куда-то в скулу, татуированными фалангами сдавливая бедра, в которые бесконтрольно вбивается, одежду сминая до треска. Она путается пальцами в его влажных, горящих смолой волосах, подставляясь под хаотичные и разбросанные поцелуи везде, где только он хотел, ломая собственное выражение лица под мучительное. Яркая пульсация, жар. Его шепот, так много задушенного шепота, густой страсти, клубящейся под ногами, и рваной амплитуды в дрожащем теле. — Моя… Слово будто запечатывается на ее теле, как и его концентрированный запах. Приятной негой рассекает тело, заставляя всё больше и больше сжиматься вокруг него, сдаваться нарастающему вожделению. Пику, который преодолевается совсем скоро под томительные вздохи ненасытного мужчины. Она хорошо помнит, как он вкладывает в слово своё самое незамедлительное действие, рассекающее помещение отчаянными хрипами. Бьётся в ней, толкается так, что слова подчеркиваются этими действиями. — Скажи, что только моя… Он лихорадочно шипит это как мантру, сквозь рваный рокот и тонны несвязных фраз. Их столько, не разобрать вовсе. Так много, и так мало одновременно. Ей нравится, как он задыхается, буквально ломается, чтобы не сорваться и не перейти на унизительный скулёж, входя глубоко, сильно, нестерпимо. Девушка лишь обреченно сдается этому сумасшествию, прекрасно понимая, что как только вошла в чертово пространство маленького туалета диалога не получится. Понимала, когда грубо была припечатана к стене, рухнув на край умывальника хватаясь за всё что могут найти пальцы. Понимала, когда он безмолвно начал разрывать края ее рубашки, припадая к ключицам без лишней полемики, сжимая груди под настырными ладонями, попутно ткань собирая. Поняла, когда и не сопротивлялась вовсе, млея, сразу же глаза под веками спрятала и вопли испустила, хватаясь за него, теплом напористого тела пропитываясь. — Я щас… Пальцы приложились к закусанной губе. Джи утонула в воспоминании, наливаясь румянцем, стеснительно разглядывая пространство перед собой, особенно хорошо прокручивая в мыслях его финальные движения. Он будто изнывал, умирал и оживал одновременно, напрягаясь всем телом, подбираясь. Пальцами жестко сминая бедра, просяще ломая собственное дыхание на низкий бас. Будто мир переворачивался, тело, которое он имел растворило его на мелкие частицы, разнесло на атомы, а потом мучительный сладостный стон ей подарил. Такой же замученный и выразительный, вогнавшись в неё с остервенением, и замерев в глобальном напряжении, не покидая ахуительно сладкое тело. Изливаясь, проникая во всю её суть, растворяясь в ней. Она хорошо помнит, как он приходил в себя, задерживаясь в ней, не торопясь разрывать контакт с ее телом. Отдаваясь пульсацией внизу живота, и дышал, лбом прикоснувшись к ее, глаза едва приоткрыв, восстанавливая дыхание, как и она. И оставалось лишь дышать друг в друга. Наполнять тела взаимным жаром, губы припухшие, и сотни раз вылизанные держать приоткрытыми, будто подрагивающими. Он смотрел на нее в приглушенной тьме, мерцал тоскливым светом, и щеки ее собрал ладонями, волосы растрепанные собрав на лице. Будто сломался безвозвратно, основательно, и это действие казалось ей столь интимным и правильным. Будто обнажился наконец. Дал узреть себя такого, каким она помнила его. Влюбленным, измученным собственными чувствами. И от этого было так — же больно и так — же мучительно как тогда. — Это больше не должно повторится. Шепот слетает с губ такой-же. В той же интонации почти без звучания. Лишь скорбящие вибрации. Она повторяет себе сейчас тоже самое, что тогда сказала ему. И хорошо его наполненный, глубокий взгляд помнит. Искалеченный и будто разочарованный. Не в ней нет. В себе. В том, что будто бы дать чего-то не может. Того, что она желает и заслуживает. Не заслуживает. — Джи… Отчаянным зовом проносится в унесенных мыслях. В тот злополучный туалет, в ту нирвану, и в тот миг, когда она глаза свои тоскливые опускает, не выдерживая этого просящего взгляда. Она помнит, как он безмолвно, почти болезненно отстранялся, подтянув штаны на подкаченные бедра, и так же безмолвно покидал их пристанище, оставляя её наедине с глубокой, зреющей досадой. Будто принял её правила, согласился с её требованием. И это стало практически нестерпимым, и боль только сильнее, мощнее рассекает грудину, когда она натягивала джинсы и зачесывала растрепанные волосы, пропахшие им и его похотью. Помнит, как вцепилась ладонями за края раковины, подняв взгляд полный собственного разочарования. Такие у них теперь разговоры. Безмолвные. Наполненные неразборчивым шепотом и отсутствием здравомыслия. Так теперь решается любое соприкосновение, и от этого тошно и гадко. От этого противно. Слабость к нему выражается в отсутствии гордости, и позволении брать своё, где бы он не хотел и как бы не желал. Давать, а взамен не получать ничего, кроме глаз, что ускользают во мрак, стоит лишь получить желаемое. Глаз что мерцают лишь похотью и туманом, в котором видны очертания не пережитых обид. Глаз, в которых холод начал искрится дымкой из лживых чувств. — Джи! Ее веки затрепетали. Она вдруг отчетливо слышит, как меняется томная интонация собственного имени на более требовательную. Ее зовут. Требуют. Выдёргивают из фантазий, принуждая свалиться в жестокую реальность, разбившись об землю. Она подняла рассеянный взгляд в сторону зова, фокусируясь на машущем ей визажисте. — Ты чего там ворон ловишь? — девушка в маске, демонстрирует ей только строгость во взгляде, держа в руке пушистую кисть для макияжа. — Иди сюда, помоги мне! Джи Су смаргивает последние блики коробящих воспоминаний, и плетется к маленькому пространству, оборудованному под студию. Чонгук сидел на высоком стуле, сложив руки вместе и буквально вытянул шею, ждущий продолжения процесса нанесения макияжа. Его взгляд упал в сторону вошедшей. Той, что слегка замялась, вобрав в себя весь импульс чужого взгляда, глаза увела, глянув на женщину, что в быстром темпе возилась с косметикой на столе. — Не могу найти нужный тон, и кисти не все взяла, блять. — женщина выругивается и кидает взгляды из стороны в сторону, обводя глазами многочисленные флакончики. — Похоже нужно за сумкой в автобус нестись, а времени уже почти нет. Джи игнорирует заинтересованность, следующую за ней по её траектории, подходит к работнице, смотря на реквизит, чуть слышно проговаривает, будто боится, что он услышит ее тревогу сквозь дрожащую интонацию. — Я могу сходить. Так проще. Чем реже видит его, тем легче переживать свои нервозные колебания. Проще утопать в истерике, в немой панике. Так, чтобы он не видел её, а она вовсе была безмятежна, не видя его такого. Собранного, красивого, немного сонного, но одетого в свой классический черный наряд, украшенный сценическим реквизитом, и россыпью блестящих камней и эполетов, блистательный, сногсшибательный и смотрящий будто сквозь неё. Выдергивающий нерв за нервом, отрывающий каждую новую восстановленную клетку нервных волокон, деформирующий всю её решимость и готовность. Всем своим умопомрачительным видом вынуждающий сдаваться гнёту концентрированных чувств. Только не взаимных, а лишь собственных. — Нет, нет. — разочарованно отрицает визажист, головой машет, попутно впихивая в руку девушки флакончик с гримом. — Ты не найдешь. Надо самой идти. Джи Су дезориентировано следит, как женщина врезает в неё свой панический взор, в котором читалась абсолютная увлеченность рабочим процессом и слегка поддается панике, складывая дважды два, прикидывая вероятности, в которых придется остаться с демоном один на один. Тем, что сзади, дыру в ее миниатюрных лопатках сверлит, и возможно даже ухмылочки посылает в воздух, видя, как очевидно расшатывается девичья нервная система вблизи него. — Так, ты нанеси базу, я пока схожу за вещами. Джи не успевает должным образом отреагировать, лишь потрясенно разворачивается за пронесшимся мимо ураганом, смотря в спину уходящей. Глаза вернулись к объекту, неподвижно сидящему в том же положении, и безмолвно ждущему чего-то. Её? Она глянула на флакон в руке, принимая всю шаткость и безвыходность своего жалкого положения, опуская забытый стакан с кофе на столик, повернувшись спиной, выискивая глазами палетку с базой. Не найдя нужную вещь, тихо выругивается, нажимает на дозатор флакона, нанеся немного на запястье, подняв глаза в зеркало, которое отражало фигуру за спиной. Смотрящую на нее неотрывно, долго, не отводя пронзительного, будто изучающего взгляда. Всё пространство сузилось до его облика в отражении. До его взгляда, полного одинокой печали, что переливала через края очерченного и манящего образа. Джи тихо выдохнула критическое беспокойство, оборвав зрительный контакт. Сконфуженный взор упал на собственные руки. Она все еще держала на весу флакон, который подрагивал в такт ее перенапряжению. Ты всё ещё осталась тряпкой, Джи Су. Просто делай свою работу. Просто. Делай. Она ставит флакон на стол, вынужденно поселяя отстраненную и наигранную легкость в черты. Безразличие, которого не испытывает и поворачивается. Подходит, набирая кончиками пальцев легкий крем. Парень не шевелится. Так же смотрит на неё, зрачками своими потемневшими пронизывает, слегка голову задрав, для ее большего удобства. Свою. Ее первое прикосновение расходится током по лицу. Легкое, непринужденное. Она едва касается уголков его глаз, ведет к щеке, пропитывая гладкую кожу легкой текстурой. Ему холодно и не от крема вовсе. От пальцев ее ледяных. Тонких, почти прозрачных. Призрачных, ледяных прикосновений, почти не ощущаемых. Ему холодно от ее выражения этого отстраненного, от безразличия наигранного и жестокого. Слишком жестокого в которое незамедлительно верит. Работу. Его глаза неотрывно следят за ее каменным лицом. За хотя бы малейшей долей ее замороженных эмоций, которые замурованы глубоко внутри, запрятаны от его собственных глаз под слоем вопящего безразличия, заперты под дюжиной железных дверей. Он вдруг ощущает безудержное желание поселить в ее лице хотя бы малейшую долю реакции на его прямой взор. Она следит за своими пальцами, оглаживает осторожно его маленький шрам на щеке, и на это аккуратное касание получает ответное. Трепетное и легкое. Ее бедро пронзил невесомый трепет, вынуждая кожу покрыться крупными мурашками. Совершенно, бесспорно, это были пальцы. Теплые. Его пальцы. Они слегка влажные и мягкие на ощупь. Бесцеремонно, и нагло касаются ее атласного бедра, взрывая кожу импульсами, вырывая из девичей груди изумленный выдох. Ее ошарашенный взгляд, обращенный на собственные пальцы, замер, как и они тоже, тут же переметнулся на невозмутимое и серьезное лицо парня, вглядываясь в зрачки темнеющие, таящие в себе скрытый от ее разума посыл. Она будто напряглась всем телом, оторвав дрожащие подушечки пальцев от его щеки, чувствуя, как ладонь ложится на ее оголенную кожу, и едет выше, слегла подбирая подол юбки. — Прекрати…— ошеломленно проглатывает девушка, не сдерживая паническую дрожь, осевшую в голосе. Он съедает ее жалкую просьбу, метнув затуманенные глаза к ее губам. На каких-то инстинктах ведомый, с наслаждением смотрит на розовую кожу, которая трясется и воздух тяжелый срывает будто с его собственных губ. Она так близко, так чертовски близко, дразнит его, мучает, держит какую-то выдуманную маску, которую он с удовольствием готов сорвать с фарфорового лица, чтобы насладиться правдой. Утопить девичью лживость в правде, которую он чувствует. Видит ее глаза и будто сам пропитывается тем, что пытаются скрыть. Черт...как же бесит... — Это ты прекрати…— дарит шепот ей в ответ, тот самый, в котором растворял ее душу совсем недавно, заставляя плавиться от своих же касаний, как сейчас. — Надевать эти гребаные юбки. Знаешь же, что крыша едет от твоих голых ног. Он бы трогал её, будь она одета в лыжных костюм, трогал бы, если бы даже несколько пар джинсов надела. Он бессовестный лгун. Еще там, в зале обещал отпустить, и не делает это до сих пор. Он знает это. Всё знает. Он подумает над этим потом, когда наркотик по имени " Кан Джи Су" перестанет досаждать хотя бы своим невозмутимым присутствием. Она в ответ лишь зажигает внутри взгляда мятежный огонь. Старается отступить, дернуться, выпутаться из не нужных объятий. Он напрягает пальцы, принуждая ее оставаться на месте. — Мы договорились, Чонгук. — холодный и колкий взгляд касается его лица, она опускает пальцы к его руке, бессовестно сжимающую теплую кожу, крепко обхватывает мужское запястье. — Убери, кто-нибудь может увидеть. — Мы? — он кривится в неправдоподобном удивлении. Такое сладкое обращение из ее дрожащего рта. Мы. Приятными волнами ласкает в груди парня, который прекрасно видит, как влияет на нее. Она не давит на руку, не пытается ее убрать. Лишь держит, и мелкая, но ощутимая дрожь пронизывает ее, как только он смещает руку чуть выше, касаясь пальцами полоски ее белья. Она качнулась, словно концентрированной эйфорией накрыта, в кокон закутана из приятных ощущений, выкачивающий из ее мозга весь рассудок. Она натужно выдохнула, будто тело от подскочившего напряжения освободила. С испугом качнулась, пальцы уронив на его плечо, сжимая, будто падает. И ресницы ее трепещут, в глазах срамных туман растекается и душит, душит, душит... Их обоих душит своими искрами бешенными. Сжечь грозится и пепел развеять. — Мы, ни о чем не договаривались. — рассекает воздух, завороженно следя, как ломается ее лживое выражение, как проваливается рассудок в тьму, куда он ее тянет за собой, как губы пытаются контролировать дыхание. Он смотрит на них. Ждет, что она сама его попробовать захочет. Ждёт, что сама прильнет к нему, послав к черту свою напыщенную гордыню. — Хочешь всё закончить вот так? — Заканчивать нечего. — девица почти не дышит, обессиленно выдавливая из себя подобие ломанных звуков, ощущая, как бессовестно он сжимает ее упругую задницу. Слегка сильнее, для большего проявления столь легкого касания. Для констатации пошлого факта. Для остроты ощущений, до сведенных пальцев и потерянного рассудка. — Придешь ко мне в номер после съемок? — Чонгук игриво натягивает на лицо выражение наглого победителя, играющего не по правилам. — Обсудим, что нам нечего заканчивать. Она знает, что разговоров не будет. Если придет, то точно не разговаривать. Это хорошо вырисовывается на его лице. Он даже не скрывает той колючей похоти, не утаивает своих низких желаний, и при этом бесцеремонно смещает пальцы, касаясь тонкой ткани трусов между ног. Вздрогнула, выдыхая скопившееся напряжение ему в довольное лицо. Она стала его заложницей, стала той самой рабыней о которой говорил Тэхён. Стала безвозвратно и от этого больше сердится, сдавливая его запястье, пытаясь отодвинуться от начинающихся мягких поглаживаний между ног. — Я хотел бы чего-то большего, чем парочка быстрых перепихонов непонятно где. — бархатно проговаривает парень, созерцая, как веки ее тяжелеют, как лицо ее расслабляется, и приобретает долю подобной похоти, которой он ее тело одаривает, поглаживая осторожно полоску белья за которой скрыта самая желанная и чувственная зона, которая теплеет и увлажняется под подушечками. — Перестань…— захлебываясь, лавируя на грани, неосознанно прижимаясь ближе, с плеча пальцы к загривку перемещая, ломая выражение на обреченное. Его смольные волосы запутываются в пальчиках. — Я не хочу… Врет и вызывает лишь победный оскал, вынуждая понять свою ложь и принять ее. Она почти свела колени, пальцы его ближе впуская, которые бессовестно ласкают ее через тонкую ткань надавливая сильнее и более бессовестно. Пропитываются ею. Ее соком, ее ложью. Она выглядела так, будто сама на грани тех животных инстинктов, будто здесь и сейчас готова забить на то, что в любой момент могут заявиться кто угодно, и просто взгромоздиться в его объятия, на его колени, содрать с себя белье, насаживаться на его пальцы, о которые непроизвольно терлась теперь уже сама, вырывая из груди тихие вопли, которые прямо сейчас ускользают из нее подобием сдерживающего выдоха. — Ты течёшь…— довольно изрекает Чонгук, видя, как она почти прикрыла веки, и приблизилась к его губам, оставляя на них легкое и едва ощутимое касание. Прерывая своё постыдное занятие отстраняясь первым, оставив действие безответным, на свои влажные пальцы глаза опуская, подняв снова взгляд озорной на ее розовеющее лицо. — И при этом ведёшь себя как сука. Она вдруг осознает, что стала безвольной пленницей его похоти и издевательств. Что сломлена под гнетом его садистского влечения, а в глазах ее меркнет распущенность, к которой он её подвел и глумился, ярко ухмыляясь. Она растерянно отшатывается, выпуская локоны его волос, и понимает, что в этот момент жестоко раздавлена, поддавшись, и унижение накрывает ее с ног до головы вакуумом. Показал ей наглядно, что она его игрушка. Что стоит ему коснуться, и она будет выть отрицания. Именно выть, отдаваясь ему, где он хочет и как хочет. Даже в стенах, где толпы людей делают его всемирным идолом, а она просто поехавшая по нему девочка на побегушках, потерявшая остатки гордости. — Сука здесь только ты. — шипит, отшатываясь злобно глядя в искаженное ухмылкой лицо, за затылок его толкнув в сторону, вкладывая в небрежный жест обиду. Ей остается только повержено, практически разгромлено оправить юбку и отвернуться к столику, в гневе утопать в возмущениях, пальцами флакончики перебирать, пока он в излюбленном жесте в щеку языком упирается, не скрывая колкой ухмылки. Ехидно смотрит, почти с наслаждением. Она чувствует его взгляд лопатками и со стыда сгорает. В помещение врывается запыхавшаяся женщина, тащит сумку, попутно маску с лица стягивая. — Ну как вы тут? — сумка с грохотом на столик падает, женщина оглядывается на присутствующих, попутно на своей панической скорости раскрывает замок. — Я не сильно долго? — Сильно. — буркнула себе под нос девушка, подняв глаза к зеркалу, замерев, уследив за тем, как нагло Чонгук подтягивает свои собственные пальцы к губам, нахально слизнув с них ее невидимое унижение. — Так, милашка, давай сюда своё личико. — женщина развернулась, вынудив Чонгука из циничности вынырнуть и собственное лицо глупой и детской улыбкой украсить, облокачиваясь ладонями на сидение стула между ног. — Давай, рассказывай, обижала тебя наша бестия? Джи развернулась полубоком, наблюдая весь спектакль с кислым выражением. Чонгук вдруг превратился в слегка глуповатого ребенка, кивая, лучистую улыбку даря женщине, подошедшей к нему. — Обижала, гадости говорила, что я бездарщина и несносная подушка для иголок. — продолжает дурачиться парень, указывая пальцем на свой пирсинг на губе. — Да-а? — женщина сделала упор на вопросе, метнув строгий взгляд к девушке, которая стоит там, и поверить не может, что он ведет себя как законченный идиот. А ему и не стыдно вовсе. Он будто получает не скрываемое удовольствие, выводя девушку из равновесия и бросая ее в лапы ступора. Он наслаждается, видя ее такой растерянной и ни капли не гложет его совесть. Джи оскорбленно хмыкнула, наблюдая за человеком, который в какие-то секунды мог превратиться вот в это. — Тогда может отправим эту буку тебе за кофем? Чонгук широко и удовлетворительно улыбается и их синхронный взгляд снова обращается к разбитой Джи Су. — Ну, сходи-ка за кофе, милая. — добродушная женщина одаривает Джи приветливостью. А в Джи растет и трепещет обида. Чонгук будто продолжает глумиться над ней, подчеркивая ее без того жалкое положение. Такое же жалкое в действительности, как и перед ним. Что она просто шестерка. Просто то самое «принеси-подай» и это будто бы тешит парня, игриво наблюдающего за тем, как она порывисто отворачивается, делая злобные шаги дальше от него. — Две ложки сахара! Джи замерла от влетающей в лопатки задорной реплики, подавив в себе желание вцепиться бесстыднику в волосы. Затопала прочь, уже предвкушая как насыпает ему двадцать две ложки в стакан. Действительно. Он поперхнулся, под тяжестью ее прямого и колючего взора, в котором явно отражалось пожелание подавиться. Отпил из стакана, глянул на неё перед самым выходом на маленькую импровизированную сцену для съемок своей хореографии. Всучил стакан, на который она не пожалела сахара, и ускакал сниматься с той украинской моделью, которую тщательно отобрали для клипа. Джи даже вздохнула, стоя там поодаль, окунаясь в ностальгическую тоску, когда она могла вот так стоять рядом с ним, под прицелом камер и ничего не бояться. Тогда он был другим. Они были. Она всё чаще задумывалась над этим, когда их обоюдная война начала набирать обороты. Как будто всё вернулось до момента, когда они только познакомились. Его выразительный взгляд приобрел оттенки горечи, в которой она купалась, когда смотрел на неё на следующий день. Она не пришла в его номер как он просил. Он натравил на неё старшего менеджера, буквально заставившего весь следующий день носить звезде кофе. Она не села в машину с ним. Он настоял на том, чтобы она занималась отпариванием его сценических костюмов. На что она потратила огромное количество времени, под приствольным взглядом главного костюмера. Он ругался на нее за неправильно настроенную температуру на отпаривателе и за небрежные стрелки на брюках. Вздыхал, крутился вокруг своей оси, руки в воздух вскидывал, бубня что-то пока девушка затравленно следила за его траекторией. Чонгук с довольной физиономией провожал ее, упершись плечом о косяк, ловя её безмолвные молнии в тяжелом взгляде. Она отказалась помогать стилисту в приготовлениях звезды к съемке альбомной фотосессии. Звезда на её глазах бессовестно клеил одну из стафф, оттягивая прядь волос, пропуская ее сквозь пальцы, косясь на девушку, что опустила глаза, и прошла мимо зоны отдыха, где отдыхал Чон Чонгук. Она не открыла дверь, когда он стучался поздно ночью в двери ее номера. Он игнорировал её весь следующий день, общаясь через других людей. Она небрежно всучила ему в тысячный раз переделанный кофе, который за утро был выброшен в мусорное ведро раз шесть. На столько небрежно пихнула стакан, что облила руку парня, мгновенно отпрыгнувшего назад, не дав одной из стафф завершить прическу для финальной съемки клипа. — Простите. — язвит выжатая за неделю девушка девушка, высокомерием смерив такого же выжатого парня, переглянувшегося с остолбеневшей стафф, у которой руки так и замерли в районе его головы. Чонгук злостью будто наполнился. Первый рванул, не выдерживая натиска глупой, затянутой игры «кто-кого». — Совсем дура безрукая? — ядом плюется ей в спину, вынудив ее замереть, остановиться и обернуться. Машет рукой, стряхивая кофе. Девушка, с которой он заигрывал двумя днями ранее только презрением своим в Джи ударила, скользким взглядом мазнув по остановившейся. — Что ты сказал? — Джи внимательно впилась уставшим взглядом в него. В его хмурое лицо, в его эмоции, что вырисовывались ядовитым откликом, смещались к бровям, делая их очевидно злыми. И будто он и вовсе не почувствовал ее усталости. Будто всё равно ему было, а баррикады только выше стали, выросли между ними. И осталось в подтверждение только на разных языках заговорить, копья и стрелы друг в друга бросать, рвы все шире делать и отвернуться друг от друга, забыв все чувства, что когда-то казались невообразимыми и самыми потрясающими друг для друга. — Я сказал, что лучше нужно делать свою работу. — глаза Чонгука будто презрением слепым налились. Кровью, которую он пьет из нее и не давится. Эмоциями злобными, которыми кормит ее, воспроизводит, делится, чувствует сам. — Что сложного в том, чтобы сделать один ебучий кофе и не разлить его своими дырявыми краблями? Прежде чем она ответила свое жалкое оправдание, к звезде его персональные церберы подбежали в виде главного костюмера. Прежде чем она ответила какую-то нелепость, между ними вспыхнула молния, опаляющая всё вокруг. Прежде чем она ответила, стафф обернулась на Джи, вселяя в лице абсолютное согласие с его словами. Глазами по Джи проползла, будто дыры в ней делала из которых фонтанировала бы грязь или ошметки кровавые. До ушей Джи доходят слишком наигранные вздохи. Пока все крутились вокруг апогея и миссии в одном лице Чон Чонгука, они взаимно созерцали друг друга и этот момент, в котором перед ним практически ползают, отряхивают ему одежду, салфетками пытаются помочь, она слышит кучу фраз, разящих ее беззащитный облик. "Боже, да что это?» " Весь костюм заляпала» «Да что же это такое?» " Как можно быть такой неряшливой?» "Чонгук, ты в порядке? Она не ошпарила тебя?» "Даже кофе не может налить?» «Да что с этой девчонкой?» " Чонгук, зачем ты ее взял? Она так все съемки погубит.» Возмущения, недовольства, вздохи, взгляд Чонгука. Холодный, практически мрачный и ненасытный, пока на неё льются тонны осуждений, будто бы еще чуть-чуть и у слов появится вес, чтобы прижать ее хрупкое тельце к земле. И она терпела всё это, терпела с неким вызовом смотря на главную достопримечательность Кореи, чувствуя все это вибрации о том, что она никто. Пустая, ненужная и бестолковая. А его обслуживают, носят на руках. Он питается этим и с неким презрительным удовольствием питается падением Джи. И она стойко вбирала в себя его лёд. Она им обжигалась, она обмерзала, и она пила всё что он мог предложить в этот самый застывший временной момент. Будто искала в нем что-то. То, что давным-давно умерло или угасло, но искала, у порно верила, что не поздно еще. Но лишь до момента, прежде чем она разорвала зрительный контакт со своим мучителем и не ушла. Джи всегда думала, что горячий портвейн греет. Она отрыла рецепт в интернете, забаррикадировалась в собственном номере атакуя плиту, мешала свой шедевр половником, кидая корицу и думала, что это – то, что ей нужно на сегодняшний вечер. Портвейн оказался кислым и нифига не грел, Джи сидела на небольшом участке своего персонального бассейна, раскинув ноги по обе стороны шезлонга, накрытая пледом и утирающая слезы, смотря в голубую гладь бассейна. Она все равно сжимала пальцами стакан с дурацким пойлом, тихо вздыхала, впуская внутрь больше воздуха, чтобы хаос свой упорядочить и успокоиться наконец. Мысли об увольнении наседали всё больше, будто вот-вот и прикроют всё желание на созерцание Чон Чонгука плотной чугунной крышкой. Девушка скорбью напитывалась, игнорируя посторонние шумы. Кажется, кто-то стучал в дверь, кажется, звонил кто-то. Когда в очередной раз телефон завибрировал в кармане, она вытянула гаджет, узрев, наверное, сейчас единственное имя, и знала, что звонит, наверное, единственный человек, с которым она не прочь поговорить. Осталось лишь утереть лицо, подтянуть плечи, садясь ровно и натянуть приторно-приветливую улыбку на слой загробных эмоций, что мучают ее весь вечер. Нажать – принять и улыбнуться легко, так легко чтоб кошачьи глаза напротив ей поверили. — Юнги-ним! — приветливо машет своей ладонью маленькой. — Ревела опять? — медленно моргнул брюнет после недолгого разглядывания подруги, слегка отвлекаясь на ноут стоящий рядом с телефоном. — Нет... — врет девушка, чувствуя, как наигранная улыбка давит на скулы своей тяжестью. — С чего ты…? — Что на этот раз? Не поделили место у окна? — Юнги отстраненно что-то печатает в ноуте, поглядывая как скатывается настроение подруги прямо на его глазах. Джи лишь грустно хмыкнула, сильнее в плед закутываясь и сил на спектакль будто не осталось вовсе. Она просто смотрела как работает друг и слегка улыбалась, чувствуя долю тепла. — Я хочу домой, Юнги. — ее тяжелый тембр вынудил парня посмотреть прямо на нее, и в этом взгляде взаимном, будто всё на места встало, будто и говорить больше не нужно ничего, будто понимание – все что они имеют на двоих. — Так приезжай. — абсолютно серьезно произносит друг. — Я думаю дать ему еще один шанс. — с печалью в глаза улыбается девушка. — Кхм, тут кое-кто хочет поздороваться кстати. — Юнги кашлянул в кулак, слегка отъехав и на экране появилась довольная мордочка Тэ-Тэ, махавшего ей своей большой ладонью. —Джи-Джи-и-и, привет! Как ты?! Как Будапешт?? — его сияющее лицо вывело из ступора, девушка мгновенно натянула улыбку на лицо разглядывая веселого парня. — Здравствуй Тэхён-и, как я рада видеть тебя… И она действительно была рада. От Тэхёна также веяло теплом и домом. Они смогли проговорить так, беззаботно еще полтора часа. Тэхён рассказывал о Ёнтане, дурачился с Юнги, Джи смеялась с теплой грустью наблюдая как наигранно толкаются ее взрослые мальчишки. Джи с той же радостью ложилась спать, укутываясь всё в тот же плед, сонно помахав пальчиками в камеру. Она с той же радостью сонной шла открывать дверь, когда в нее настойчиво стучали утром. — Иду…иду-у…— бубнила сонная растрепанная девушка, поправляя на ходу пижаму с кактусами. И радость ее съела всю дымку сна, когда она дверь распахнула и проснулась моментально. Будто сон пулей выбили, будто его вытрясли и он улетучился в след за ее принятием. Она смотрела на него личико свое вытягивая от удивления, ладонью приложив к полотну своей двери, и казалась столь неземной и милой. И они замерли вот так на секунду, пока она имя не произнесла, которое звучало из уст только вчера. — Тэхён? Имя, которое когда-то звучало словно заклинание от всех бед. Имя, которое до сих пор любит.