Агнец

Белый. Белый. Белый. Белый. В голове лишь одно слово. Вокруг лишь один цвет. И тишина. Мама и папа далеко. Хотя папу я давно видел. Да и тогда он спал. И вокруг было много красного. Это же просто краска из папиной комнаты, ведь да? Что-то внутри холодно сжимается. Мама говорит, что папа просто уснул. Что-то, что сжимается, говорит, что папа не проснется. Но я не хочу думать. Не хочу верить. Не хочу принять. Я закрываю глаза и снова вижу папу. Но теперь вокруг него не зелёное поле, а красное. Я открыл глаза. Белое. Показалось. А маму я вижу часто. Иногда нас даже оставляют вместе. Тогда она кладет мою голову на колени и начинает перебирать мои волосы. Они всегда чистые. Здесь все чистое. А руки у мамы холодные, нежные. И голос у мамы тихий. Она любит рассказывать о далеких странах, о великих героях, о добром Боге. Иногда я спрашиваю, почему Бог не спас нас и почему папа уснул так надолго. Мама молчит. А охранник за дверью иногда усмехается. Но тоже не отвечает. А сейчас нет ни мамы, ни охранника. Даже доктор ушел. Доктор всегда улыбается. Доктор говорит нежно. Доктор может подарить конфеты. Доктор делает больно. Я боюсь доктора. Мама тоже боится. Хотя всегда нежно улыбается, когда я спрашиваю ее. Но я знаю, что она боится. Я не хочу, чтобы мама боялась. Хочу есть. Но ужин так далеко! А если просить сестричку, она только будет смеяться. Или тоже сделает больно. Не как доктор, а просто. Когда-то сестричка давала кусочки хлеба. А теперь никогда. Мама говорит, что ее убрали. Но куда? И как это, убрать человека? И почему другие еще здесь? Мама говорит, это разные люди. Но они ведут себя одинаково. И ходят в одинаковых белых одеждах. И говорят одинаково. И смеются. Они всегда очень страшно смеются. Кроме той. Может, их было две? Добрая и нынешняя. Не знаю. А еще мама вздыхает, когда я называю ее (или их?) сестричкой. Говорит, что это не так. А как тогда? Но всегда, когда я спрашиваю, мама вздыхает еще печальнее. Но почему? Не знаю. Я не хочу, чтобы мама грустила. Мама часто грустит, но редко говорит, почему. Хотя я всегда спрашиваю. А еще мама называет меня солнышком. Она говорит, что солнышко — это большой теплый шар, который помогает людям. А еще из-за него делается светло. А без него темно. Но тогда выходят маленькие братики и сестрички солнышка, звезды, и светят вместо него. Я плохо помню солнышко и его семью. Я плохо помню не белые стены. ... Наконец-то! Еда! Нас кормят хорошо, но после последнего эксперимента доктора очень хочется есть. С трудом оторвав взгляд от желаемого, смотрю на того, кто принес. И замираю. Это доктор. — Здравствуй, мой маленький друг, — доктор не зовет нас по именам, — Хотя мы сегодня уже виделись… Неважно, неважно. Доктор странно себя ведет. Слишком резко. Может, в нем тоже сидит кто-то, кто вечно сжимается? — Ты, наверное, до конца не поймешь всего, что я скажу сейчас. Это и не очень важно, пожалуй. Да, — доктор всхлипывает, — А ведь завтра я также к тебе приду. Только не принести еды. А сделать больно… А точно ли я делаю это ради науки, а не своего внутреннего монстра? Плевать, плевать, — его тон заставляет вздрогнуть. Доктор замечает это и продолжает, уже тише, — Я хочу попросить прощения. Я не знаю, какой из этих меня настоящий. Я столь многого не знаю, — доктор заплакал. Все же иногда бывают моменты, когда доктор не улыбается. Тогда он плачет. Иногда роняет скальпель прямо посреди операции. Или просто заходит ко мне. Потом он дает конфеты. У него всегда с собой есть конфеты. Тогда я думаю, что больше не будет больно. А на следующий день доктор снова улыбается. И снова больно. Только больнее. Хотя операция может не меняться. — Доктор.? — я не особо рассчитываю услышать ответ. Я ошибаюсь. — Да… да… Что такое? Что, мой ангел? Мое спасение, моя жертва, мой агнец… Доктор берет мои руки. Доктор наклоняется. Доктор целует мои кисти. У доктора мокрые от слез губы. Мама говорит, что целуют только те, кто любит. Получается, доктор меня любит? Что-то внутри снова сжимается. И шепчет, что потом снова будет больно. Но я пытаюсь не слушать. Не бояться. Опять. Как уже пытался. У меня всегда получалось. У меня всегда получается. А доктор замирает. Не говорит. Не движется. И даже не плачет. Только дышит. Тихо-тихо. Тихо. Тихо. … Проходит время. Наверное, минуты. Если у меня есть минуты. У доктора есть. У мамы есть. Только мало. Чаще мама говорит о годах. Доктор начинает двигаться. Отпускает мои руки. Вскидывает голову. Смотрит. — Ешь. Я ем. А он смотрит. Почти так же, как и папа. Только что-то снова сжалось. Я все ем. А он все смотрит. Смотрит смотрит смотрит смотрит. Только теперь не на меня, а куда-то далеко-далеко. Так иногда смотрит мама. Она всегда нежно улыбается, когда я спрашиваю. И не отвечает. Говорит, что пойму. А я не хочу понимать. Мне страшно.