Noli me tangere

      Обратная дорога в монастырь всегда давалась Руслану тяжелее всего. Возвращаться туда после отчитки — значит чувствовать себя выпотрошенным весь оставшийся вечер. Воспоминания о чине изгнания не покидали его. Мразотно проступали в сознании темными пятнами, как проступает кровь через плохо наложенный бинт. Молодой мужчина шел по раскисшей дороге, но перед глазами все еще стояла та каморка в доме прицерковном. Там пахло кислым потом, горелым войлоком и сладковатой гнилью, которая всегда сопровождает одержимость в женском теле. Девушка лежала на лавке, привязанная расшитыми полотенцами, чтобы не переломала себе кости. В бледном лице не было ни кровинки, а из перекошенного рта исходил чужой, многоголосый звук. Этот голос знал о Руслане все. Он хрипло перечислял все его грехи на латыни. «Этот-то, в рясе, глядите… он же вас всех, божьих одуванчиков, на дух не переносит. Он вами брезгует, а вы ему ручку лобызаете…» — хрипело существо, глядя на него неморгающими расфокусированными глазами. И Руслан, сухо читая молитвы чувствовал, как внутри него поднимается тупая, усталая злоба. Злоба на то, что он вынужден возиться с этой грязью, что он снова слышит правду о себе из самых нечистых уст, и что эта правда не обжигает его, а лишь раздражает, как муха, севшая на лоб.       Каша под ногами чавкала, втягивая сапоги. Монастырские стены, мокрые от вечной сырости, не обещали тепла. Его встретила привычная суета: сестры в серых платках сновали с охапками застиранного белья, спеша развесить его до темноты; послушник с кривым носом тащил ведро с помоями, оскальзываясь на буграх грязи. Мимо просеменил казначей — тучный иеромонах с одышкой, и воздух вокруг него на мгновение сгустился, став приторно-пряным. Руслан физически ощутил этот шлейф: запах лежалых денег, старой кожи, присыпанной тальком, и едва уловимый «аромат» перегара, замаскированного ладаном. Дух монашеского быта, замешанный на страхе перед разоблачением и потных, нестиранных подрясниках, ударил в ноздри, вызывая тошноту, подкатившую к горлу желчной волной.       Руслан — элитный экзорцист епархии, гениальный эмпат, выгоревший до состояния ледяного цинизма. Видит людей насквозь и его тошнит от них, ведь видит он прозрачные сосуды с гноем. Проходя мимо молодого монаха Антония, известного своей кротостью, Руслан буквально почувствовал его грех. Под полой рясы, где грубая шерсть терлась о немытое тело, клубился запах влажной земли и увядших роз, смешанный с солью запретных юношеских снов — так разила подавленная похоть, перебродившая в скрытый блуд. От монахини Серафимы, смиренно кланявшейся ему в пояс, тянуло уксусом и жженой пробкой — так пахла зависть к более удачливым в послушаниях сестрам. Это был круглосуточный смрад, бесконечное разложение. Руслан живет с этой ношей на плечах, как жил какой-нибудь прокаженный в шестнадцатом веке в маске позора с намертво прижатым языком.       Мужчина выбрал монастырь не для спасения. Он ушел в монахи, чтобы выжечь в себе способность любить. Любовь была для него самой страшной болезнью, ибо она требовала веры, открытости и прощения. Руслан верил в Бога не как в любовь, а как в систему, как в абсолютную власть, которая способна удержать этот гниющий мир от распада. Экзорцизм был единственным ремеслом, которое подходило ему: изгонять бесов из других оказалось несравнимо легче, чем заставить замолчать собственного демона.       Сейчас ему хотелось лишь одного: тишины кельи. Там не было сраных людей, был только строгий угол с иконами, почерневшими от времени, массивная деревянная кровать, застеленная белым одеялом без единой складки, стол, на котором лежал требник с засаленными углами. Там не пахло ничем, кроме сухого дерева и воска. Руслан был благодарен хотя бы за то, что от него самого не воняло грехом, иначе сейчас комната бы пропиталась запахом горькой плесени, горячей пыли, жженой резины и крови. Так пах гнев.       Иеромонах займется рутиной: будет долго и тщательно мыть руки, стирая с ладоней невидимую слизь чужого тела, а затем сядет переписывать ветхие листы монастырской летописи. Этот механический, бездушный труд успокаивал его лучше всего. Выводя ровные буквы, он восстанавливал в себе баланс бесстрастной машины. ***       У стены дровяного сарая колол дрова послушник. Это был новенький. Тихий парень, которого привела сюда не святость, а бегство. Парня звали Данила Кашин. Его серые будни состояли из черной работы и глухого одиночества. Он таскал ведра с углем, разбивал лед на дорожках, и никто не слышал от него ни слова жалобы. Даня пришел в монастырь не как раб Христов, а как затравленный зверь, ищущий нору. Он не сопротивлялся боли, он принимал ее. В моменты, когда рядом совершается смертный грех или страдание, у Дани без внешних причин открываются кровоточащие раны на запястьях и ступнях. Иногда, в моменты сильнейшего душевного страдания, начинает кровоточить бок. Он ощущает чужие грехи как физическую агонию в своем теле. Он сбежал в монастырь, потому что не мог жить в миру: проходя мимо какого-нибудь онкологического центра или хосписа, он упал бы без сознания от чужой боли.       Сейчас, пока Данила колол скользкие березовые чурки, где-то на другом конце монастыря, в келейной тишине, умирал старый схимник, и его предсмертная тоска удушливым облаком легла на данину грудь. Но это было терпимо. Хуже было другое.       Воспоминание. Это случилось в глухой деревеньке, где детство кончилось в одно удушливое июньское воскресенье. Стояла духота перед грозой. Даня, тогда еще просто мальчик с чуткой душой, пошел в церковь помочь с уборкой, потому что служба уже кончилась и в храме было пусто. Он задержался, протирая подсвечники, и услышал странный, приглушенный стук из ризницы, похожий на возню зверя. Потом глухой, отчаянный вскрик. Осторожно ступая босыми ногами по холодным плитам, он приблизился к двери. Щель была узкой, но через нее было видно достаточно.       Там совершалось непотребство. Священник, тот самый отец Михаил с седой бородой и голосом медовым, держал женщину. Это была мать школьного друга Дани, тихая библиотекарша, пришедшая за какой-то помощью. Ее платок сбился набок, глаза — стеклянные от ужаса и неверия. Это было не просто нападение, это был ритуал унижения. Даня оцепенел. Он видел, как сильные руки впивались в хрупкие плечи, как женщина пыталась вырваться, моля шепотом, и как этот шепот перешел в хрип, когда священник, испугавшись шума, зажал ей рот слишком сильно и слишком долго. Борьба длилась недолго. Тишина, наступившая после, была страшнее самого акта насилия. Это была тишина убийства. Тяжелое тело сползло на пол, а убийца, часто дыша, поправил рясу и перекрестился, глядя на распятие.       Даня зажал себе рот руками и сполз по стене, не в силах ни закричать, ни убежать. Он промолчал. Всю ночь мальчик пролежал в постели, глядя в потолок, а губы его шептали одну-единственную молитву. Он просил Бога покарать грешника. Молитва была такой силы, такой недетской ярости, замешанной на чужой крови и собственном предательском молчании, что она была услышана. Возмездие не замедлило, оно было чудовищным, потусторонним. Священник умер спустя три дня. Его нашли в собственной постели: тело было выгнуто дугой, лицо застыло в маске животного ужаса. Кожа на груди, там, где билось сердце, была покрыта странными, напоминающими ожоги пятнами. Врачи сказали — обширный инфаркт в крайне редкой форме, но в деревне зашептались.       Именно в ту ночь, когда гроб с телом убийцы стоял в храме для отпевания, у Дани впервые открылись раны. Запястья зажгло так, словно в них вогнали раскаленные гвозди. Кровь стекала теплыми струйками. Боль была невыносимой, но телесная боль была лишь эхом той душевной пытки, которую он испытывал, чувствуя страдания деревни: скорбь родственников убитой женщины, темную, липкую радость тех, кто ненавидел священника, и уныние тех, кто потерял в нем пастыря. Все это влилось в него отравленной рекой. Так парень получил свой дар, который считал проклятием. Теперь, когда рядом совершался грех или клубилось страдание, его плоть разверзалась, свидетельствуя о том, что в мире нет справедливости, а есть лишь агония, которую кто-то должен нести. Мир отчищался, когда несчастный невольно брал на себя чужие страдания, но никто об этом не знал. ***       Язык двигался на каком-то скотском автоматизме, выталкивая в духоту храма слова о беззаконии и покаянии, а сам Руслан в этот момент ненавидел. Ненавидел этот момент службы лютой ненавистью, когда служка гасил паникадило и мир съеживался до колеблющихся язычков лампад. Храм погружался в душное марево. Тьма сгущалась в углах. Свечной чад, тяжелый дух ладана и воска — это была основа. На нее ложились запахи молящихся. Стоило погасить свет, и братия, паломники, богомольные старухи — все они распускались в своей богопротивной сути.       Руслан читал шестопсалмие, и его голос как всегда звучал ровно, бесстрастно, но внутри него разворачивалась пытка. Он чувствовал, как слева, из-под серых платков, тянет кислым, едким запахом зависти — так пахнет старая дева, глядящая на чужого ухоженного младенца. Справа, от черных ряс, накатывал запах похоти, которую монахи замаливают, но которая все равно сочится сквозь поры, стоит им прикрыть глаза в темноте. И поверх всего слоился горько-кислый страх. Страх смерти, страх жизни, страх того, что Бог не простит. Этот смрад проникал в гортань, оседал на корне языка, и Руслан физически ощущал, как его тошнит. Он читал дальше, глотая желчь. Уксус, ноты железа от чьей-то застарелой язвы, гниль... Вдох. Выдох. Строчка псалма.       И вдруг Руслан сделал вдох и не почувствовал ничего. Абсолютный ноль. Чистый воздух. Как будто в прокуренной, заплеванной камере смертников внезапно распахнули окно в свежую ноябрьскую ночь. Это был прекрасный запах ничего. Сердце пропустило удар. На автомате, продолжая выпевать слова, смысл которых был утерян им навсегда, Руслан повел носом. Он втягивал воздух, пытаясь понять источник. Он был где-то слева. Не на клиросе, не среди духовенства (уж их-то букет гниющих душ он знал наизусть), а там, в глубине, где в темноте клубилась серая масса послушников и мирян.       Он читал, не сбивая ритма, но голова чуть повернулась, ноздри чуть заметно раздувались. Эта тишина, это блаженное онемение обоняния длилось от силы пять секунд. Адский замес снова сомкнулся с очередным вдохом. Но этих пяти секунд хватило, чтобы Руслан почувствовал странное, давно забытое возбуждение, похожее на голод.       Экзорцист закончил чтение почти вдохновенно, но с той ледяной интонацией, которая заставляла молодых иереев ежиться. Когда вспыхнул свет, болезненно резанув по глазам, Руслан больше не мог различать запахов — в свете они смешивались в общий шум. Он всматривался в толпу, начинающую движение к выходу. Паломники текли серой рекой, мелькали косынки, платки, черные подрясники. Руслан уже отчаялся, чувствуя, как привычная желчь подступает к горлу. Но у самых дверей образовалась небольшая заминка. Один человек задержался, опираясь плечом на косяк, словно ноги отказывались его держать. На вид — молодой, крепкий парень. Не старец, не больной. Дане в этот момент было так тяжело... Чужие грехи, впитанные за службу, ворочались внутри, но раны под бинтами, на счастье, только саднили, не раскрываясь кровавыми ртами. Он стоял, чуть прикрыв глаза, и в этом жесте была бесконечная, нездешняя усталость. Скула, подсвеченная огоньком лампады, вычерчивала прекрасный, почти иконописный профиль. Он несколько раз тяжело, с присвистом вздохнул, глядя куда-то в сторону, в темноту притвора, будто видел там то, что другим не дано. Руслан замер. Он не знал, этот ли парень был источником той стерильной, чистоты, но профиль, выхваченный из мрака, врезался в память. Парень качнулся вперед, отлип от косяка и исчез в черном зеве выхода.       Вечером в келье, уже проваливаясь в тяжелый сон, Руслан снова и снова прокручивал этот миг. Сквозь дремоту он вспоминал, как дрогнули его ноздри. Пять секунд тишины. Прекрасный, ничего не значащий запах пустоты. И человек, опирающийся на дверной косяк. Руслан лежал, глядя в потолок, и понимал, что не может уснуть не от смрада, которого в келье не было, а от голода. От голода по этой тишине. От желания ощутить это снова. ***       В келье было холодно. Даня не зажигал свечи — глаза устали от дневного света, а в темноте, предметы обретали мягкие, нережущие очертания. На деревянном табурете стоял медный таз, и вода в нем казалась черной, хотя была просто прозрачной до стерильности — ключевая, ледяная, набранная час назад из монастырского источника. Лунный свет сочился сквозь узкое окно и падал прямо в воду. Даня долго смотрел в этот таз, собираясь с силами. Потом, медленно он начал поднимать рукав подрясника. Грубая черная ткань липла к запястьям — за день под бинтами выступило немного сукровицы, и она успела подсохнуть, склеивая слои. Он потянул манжет вверх и поморщился: ткань потянула за собой край повязки, и та отозвалась тупым, ноющим толчком боли. Раны молчали весь день. Почти. Но на всенощной они заговорили. Даня аккуратно, миллиметр за миллиметром, отделял марлю от предплечья. Бинт отходил с тихим, влажным звуком. Под ним открывалась кожа: слишком розовая, новая, тонкая. Края раны разошлись чуть сильнее, и Даня на секунду прикрыл глаза, борясь с головокружением.       Он знал этот тип боли. Сегодня к нему прикоснулся не просто чужой грех. Сегодня в храме, пока служба катилась к своей кульминации, пока гасили свет, Даня вдруг почувствовал его. Там, на клиросе. Сначала это было похоже на то, как если бы в жарко натопленную баню впустили струю ледяного сквозняка. Даня стоял среди паломников, уже привычно пропуская сквозь себя чужие страдания, как вдруг, поверх всего этого, в него ударило другое. Это была боль такой силы, что у Дани под бинтами зажгло мгновенно. Руслан. Данила не знал его имени тогда. Он почти не видел лица — храм погрузился в спасительную тьму, и только лампады дрожали у икон. Но эмпатия не нуждается в свете. Там, на возвышении, стоял человек полный ледяной, древней, как сама преисподняя, агонии. Этот человек носил в себе такую бездну презрения ко всему живому и одновременно такую муку от того, что он это презрение вынужден терпеть, что Даню едва не вывернуло наизнанку. Это длилось пять секунд. Потом боль отступила так же внезапно, как и появилась. Парень понял мгновенно, всем своим существом, настроенным на чужую боль: этот человек опасен, потому что его внутренняя агония была так велика, что если подпустить его близко раны Дани просто разорвутся. От сочувствия. От неспособности вместить то, что этот человек в себе таскает.       Вода в тазу дрогнула, когда Даня опустил в нее руки. Холод был таким резким, что на секунду перебил боль. Даня зачерпнул воду ладонью, поднес к предплечью и начал промывать рану. Вода стекала по коже, окрашиваясь в бледно-розовый. Он шипел сквозь зубы, когда вода касалась краев стигматы. Это было похоже на прижигание, но Данила продолжал. С ледяным, почти отстраненным выражением на лице, которое так не вязалось с его рыжими волосами и мелкими мягкими веснушками.       Когда он закончил промывать, кожа вокруг ран была чистой и покрасневшей от холода. Даня достал из небольшого сундучка у изголовья свежие бинты. Бытовуха. Из ночи в ночь. Левая рука — виток за витком. Правая — виток за витком. Марля ложилась плотно, но не туго, скрывая под собой доказательства того, что мир болен и что кто-то должен эту болезнь нести.       Даня поднял глаза и посмотрел в окно. Где-то в глубине монастыря, в такой же холодной келье, сейчас, возможно, не спал тот человек с клироса. Данила понадеялся, что эта случайная встреча, с этим невероятно темным источником боли, так и останется случайной встречей. ***       Прошло несколько дней. Руслан не находил себе места. Монастырь стал вдруг лабиринтом, и в каждом его закоулке он искал «тишину». Человека, что был причиной этой тишины. Руслан искал его на трапезах — и не находил. Всматривался в лица послушников на утренних службах — и не узнавал. Запах тоже молчал. Воздух снова стал тем, чем был уже много много лет: коктейлем из человеческих слабостей.       Физически Руслану становилось хуже. Он почти не спал. Еда казалась безвкусной, молитва — пустой. Он стоял перед аналоем в своей келье и пытался выдавить из себя слова, которые выучил еще в семинарии, но губы двигались беззвучно, а в голове крутилось только одно: где? где? где? Этого не могло быть. Чистый воздух в храме ему почудился. Не бывает таких людей. Не бывает такого ничего. Но оно было. И Руслан, как зверь, единожды попробовавший человеческой крови, уже не мог забыть ее вкус.       Он стал раздражителен до крайности. Срывался на служках, огрызался на братию, а однажды так посмотрел на настоятеля, что тот осекся на полуслове и поспешил закончить разговор. Руслан чувствовал, как внутри него закипает та самая, знакомая до тошноты, ледяная ярость. Ярость от бессилия. От того, что мир снова обманул его, показал уголок рая и захлопнул дверь перед носом.       Молитва не помогала. Он вставал на колени и пытался просить. Просить прощения за свою одержимость. Просить забвения. Просить, чтобы этот чистый запах стерся из памяти. Но Бог, если он и был, молчал так же, как всегда молчал для Руслана — презрительно, издевательски.       Но Руслан был не только священником и не только эмпатом. Он был экзорцистом. Гончей, натасканной на бесов. Он умел искать, даже когда не знал, что именно ищет. На пятый или шестой день, злой, осунувшийся, с темными кругами под глазами, он отправился в монастырский лазарет. По делу. Брат Мисаил, немолодой уже монах, начал заговариваться на молитве. Впадал в транс, выкрикивал что-то на неизвестном языке, а после трясся в ознобе и не помнил себя. Настоятель просил посмотреть. Беснование или истерия — Руслан должен был определить и, если потребуется, изгнать.       Лазарет располагался в южном крыле, в маленькой комнате на пять коек. Пахло здесь так, как всегда пахнет в местах, где лечат... ну, пытаются: карболкой и сушеной ромашкой. Руслан переступил порог и на секунду задержал дыхание — не от брезгливости, а чтобы дать себе время привыкнуть. Его ноздри дрогнули. Пот, застарелая лихорадка, гной где-то в углу — но все это было фоном. Привычным. Вполне даже приемлемым.       Брат Мисаил лежал на первой койке у окна. Он был укрыт до подбородка серым одеялом, и только глаза его мутные, бегающие, выдавали внутреннее неблагополучие. Рядом стоял лекарь, старый монах с засученными рукавами. — Отец Руслан. — Кивнул он. — Хорошо, что вы пришли. Он опять с утра… — Вижу. — Оборвал его Руслан и подошел к койке.       Сел на табурет рядом с кроватью, взял Мисаила за запястье — пульс частил, сбивчивый. Руслан закрыл глаза и втянул воздух. Запах страха — это было ожидаемо. Запах физической болезни — какой-то желудочный недуг, усугубленный постом. Но под этим, глубже, он искал то, что умел находить безошибочно: запах присутствия. Тот особый, ни с чем не сравнимый смрад, который оставляет после себя бес. Его не было. Руслан открыл глаза, посмотрел на Мисаила и увидел то, что и ожидал. Расширенные зрачки, тремор конечностей, бессвязность речи. Но в ауре, в том, что он умел видеть поверх зрения, не было тьмы. Только болезнь. — Не беснование, — сказал он тихо, отпуская запястье монаха. — обычная истерия на фоне истощения и, возможно, воспаления в кишечнике. Покажите его врачу в городе. Пусть посмотрят желудок. И кормите. Пост для него сейчас — яд.       Лекарь закивал с облегчением. Руслан уже вставал, собираясь уходить — душный воздух лазарета начинал давить на виски, но вдруг замер. То самое. Прекрасный запах ничего, который Руслан уже начал считать галлюцинацией. Он ошарашенно взглянул на Мисаила, но тот был обычным, это не то.       В углу, за печкой, стояла еще одна кровать, почти невидимая из-за ширмы. И оттуда тянуло. — Кто там? — Спросил Руслан, и голос его прозвучал глухо, как из-под воды.       Лекарь проследил за его взглядом и пожал плечами: — Послушник новый. Упал за трапезной. Говорит, слабость. Но я смотрел, у него руки все в чем-то… — В чем? — Руслан повернулся к лекарю, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего старый монах отступил на полшага. — В бинтах. Не показывает. Говорит, обжегся на кухне. — Лекарь понизил голос и добавил, почти шепотом: — Но там не ожог, отец. Я тридцать лет ожоги лечу. Там другое.       Руслан не ответил. Он сделал два шага к ширме. Три. Обогнул ее и остановился у изножья койки. Тот самый парень. Он спал. Крепко, но не спокойно — между рыжеватых бровей залегла тонкая складка, губы были чуть сжаты, будто он и во сне продолжал нести какую-то ношу. Рыжие волосы рассыпались по серой наволочке. А лицо — то самое лицо, которое Руслан запомнил в дверном проеме, — было усыпано мелкими бледными веснушками. Они покрывали переносицу, скулы, даже уходили на виски, и от этого парень казался подростком, хотя в чертах лица угадывалась взрослость.       Руслан смотрел на него и не мог отвести взгляд. Воздух вокруг этой койки был другим. Смрад все еще ощущался, но был в разы слабее. Это обвалакивало.       Парень вдруг пошевелился во сне. Вздохнул тяжело и отвернулся к стене, спрятав лицо. И тогда у Руслана подкосились ноги. Он сделал шаг назад, потом еще один, и, не попрощавшись с лекарем, не сказав ни слова, вышел из лазарета.       Экзорцист сделал несколько шагов, прежде чем понял, что не может идти дальше. Он привалился спиной к каменной стене и поднял перед собой руки. Пальцы дрожали мелкой, унизительной дрожью. Не от страха или слабости. От чего-то, чему он не знал названия. Мужчина смотрел на свои руки и не узнавал их. Он, элитный экзорцист епархии, человек, который вытаскивал бесов из одержимых с той же равнодушной методичностью, с какой другие вытаскивают рыбу из сетей, стоял сейчас в темном коридоре и не мог унять дрожь в пальцах.       Кто этот парень? Что с ним? Почему так? Руслан сжал кулаки, аж ногти впились в ладони. Дрожь не унималась. Но стало предельно ясно: он сделает все, чтобы узнать ответы на свои вопросы. Руслан не отступит, потому что охотничий азарт, смешанный с чем-то куда более темным и личным, уже вцепился ему в горло и не отпускал. ***       Руслан сидел в своей келье, придвинув керосиновую лампу ближе к бумагам. За окном глухая осенняя ночь. Огонь потрескивал в печи.       Перед ним лежала тонкая папка из желтого картона, завязанная на тесемки. Внутри обнаружилось несколько листов, напечатанных на машинке: буква «а» западала, «о» оставляла жирный оттиск. Видно, печатали в местной поликлинике.       Он поправил лампу и начал читать. Кашин Данила Владимирович Год рождения: 1975 (20 лет) Место рождения: г. Вязники, Владимирская обл. Дата поступления в монастырь: 3 сентября 1995 г. Статус: послушник Семейный анамнез: Отец — Кашин Владимир Викторович (1949–1989), инженер-строитель. Скончался от острого инфаркта миокарда, когда пациенту было 14 лет. Мать — Кашина Светлана Сергеевна (1951–1992), бухгалтер. Скончалась от двусторонней пневмонии, осложненной дыхательной недостаточностью, когда пациенту было 17 лет. Пациент — единственный ребенок. С 17 лет — сирота. Социальный анамнез: Воспитывался в православной семье, с детства посещал храм, прислуживал в алтаре. После смерти матери находился на попечении прихода. Окончил 11 классов местной школы (1992 г.). От поступления в техникум / ПТУ / ВУЗ отказался, мотивируя желанием посвятить жизнь церковному служению. В монастырь поступил добровольно, по рекомендации благочинного. Психоневрологический анамнез: В возрасте 12 лет (1987 г.) перенес острую психологическую травму (подробности в материалах дела не раскрываются, однако зафиксирован эпизод реактивного мутизма длительностью 7 суток). Наблюдался у психиатра. Диагноз: затяжная реактивная депрессия (код по МКБ-9: 300.4 — депрессивный невроз). Назначена терапия амитриптилином (25 мг 2 раза в сутки). К 16 годам — стойкая ремиссия. Медикаментозная терапия прекращена. Рекомендовано динамическое наблюдение 1 раз в 6 месяцев. Отмечена склонность к самоповреждающему поведению — поверхностные самопорезы в области предплечий. Последний зафиксированный эпизод — в 18 лет. Со слов пациента, с момента поступления в монастырь самоповреждения не практикует. Соматический статус: Хронических заболеваний не выявлено. Общее физическое развитие соответствует возрасту. Отмечена склонность к анемии легкой степени. Жалобы на общую слабость, головокружения, эпизоды обморочных состояний неясной этиологии. Рекомендовано дообследование в условиях стационара (пациент отказался). Характеристика от настоятеля подворья: «Послушник Данила отличается усердием в молитве и труде. Характер замкнутый. К братии относится с любовью, но держится отстраненно. Странностей в поведении не замечено. К исповеди прибегает часто, но на исповеди немногословен. Впечатлителен. В монастырь поступил, по моему мнению, не столько из желания монашества, сколько из невозможности жить в миру по причине крайней душевной хрупкости. Считаю его благочестивым, но нуждающимся в духовном руководстве. На момент составления характеристики (октябрь 1995 г.) здоров, исполняет послушания».       Руслан закрыл папку. Перечитал последний абзац. Душевная хрупкость. Он вспомнил, как парень опирался на косяк, как тяжело вздыхал. Склонность к самопорезам. Сирота с семнадцати. И при этом — тот самый, невероятный, единственный за много лет источник чистейшего воздуха в его, руслановой, зловонной вселенной. Он спрятал папку в ящик стола, где лежали старые письма из епархии, задул лампу. В темноте еще долго смотрел в потолок, чувствуя, как внутри ворочается нечто тяжелое.       Следующие дни проходили в попытках встретится с ним. Руслан приходил на общую трапезу, чего раньше почти не делал, являлся к утрене, вставал так, чтобы видеть вход. Ходил через тот двор, где послушники обычно кололи дрова или чинили что-нибудь. И постоянно натыкался на одно и то же. Данила исчезал. Опускал взгляд, быстро разворачивался, уходил. С каждым разом внутри Руслана росло глухое, злое отчаяние. Он видел, как парень напрягается при его приближении. Видел, как тот бледнеет, как прикусывает губу, как невольно прижимает рукава подрясника к запястьям — туда, где под тканью, как он уже знал, прятались шрамы. Даня боялся. Боялся каким-то особым... способом чтоли? Экзорцист впервые не знал, что с этим делать.       Он попытался подойти один раз прямо. Нагнал Кашина после вечерни, когда тот почти бегом направлялся к выходу в полутьме храма. — Послушник. — Окликнул он.       Даня замер. Плечи напряглись. Он обернулся медленно, нехотя, и поднял глаза буквально на секунду. Руслан успел заметить в них дикую усталость и что-то еще, знакомое ему по досье, — ту самую «душевную хрупкость». — Отец Руслан, благословите... — Выговорил тот нечетко и спешно и, не дожидаясь ответа, коротко поклонился, скользнул за дверь.       Руслан остался стоять в пустом храме. Сука. ***       Прошло около десяти дней. На утренней службе Данила упал в обморок. Это случилось во время Херувимской. В какой-то момент его качнуло — он схватился за притолоку, но не удержался и рухнул на каменный пол. Раздался глухой стук, женский вскрик, шепот братии. Двое монахов подняли его и унесли в лазарет. Служба продолжилась, но по храму уже поползло.       Руслан услышал все к вечеру того же дня. Он сидел в трапезной, — снова пришел, уже по привычке, хотя знал, что Дани там нет и не будет — и до его ушей долетали обрывки разговоров с соседних столов. — Юродствует, не иначе… — Какое там юродство — прелесть. Бесы его крутят, говорю тебе. — Говорят, он и в келье у себя по ночам воет. — Не воет, а молится, но все равно нехорошо. — А руки? Руки-то его видели? В бинтах. Зачем бинты, если не режет себя? — Может и режет. Это уже к экзорцисту надо.       Руслан отложил ложку. Поднялся. Прошел через трапезную, и разговоры смолкли сами собой — так всегда случалось, когда он проходил мимо. Черная ряса, прямой стан, лицо, не выражающее ничего, кроме усталого презрения. Братия отводила глаза. Он вышел в коридор и направился в лазарет. Лекарь дремал на табурете у окна. На койке у стены спал Даня. Руслан подошел ближе, остановился у изножья. Парень был бледен до синевы под глазами. Руслан стоял и смотрел. *** — Это не бес, — сказал экзорцист, стоя перед настоятелем в его кабинете, больше похожем на чулан с иконами. — это болезнь какая-то...       Настоятель, сухонький старик с умными, усталыми глазами, смотрел на него поверх очков в тонкой металлической оправе. На столе перед ним горела лампада под красным стеклом. — Лекарь сказал то же самое, — ответил он. — слабость, анемия, возможно, сердце. Что вы хотите, отец Руслан? — Я хочу забрать его к себе под наблюдение.       Настоятель вздохнул: — Братия будет роптать. Вы знаете, что о нем говорят. И о вас — тоже. Если вы возьмете его в свою келью… — Я — экзорцист епархии. Если я объявлю, что это не беснование, а болезнь, требующая покоя и наблюдения, никто не посмеет спорить. — Но в келью, Руслан? Один на один? — Да. Мне нужно изучить кое-что.       Настоятель долго смотрел на него. Потом кивнул. — Делайте как знаете. Но будьте осторожны. Вы сами, говорят, не в лучшем состоянии.       Руслан не ответил, уже шел к двери. ***       Келья Руслана находилась в дальней части братского корпуса — туда почти не долетали звуки и запахи монастырской жизни. Стены были сложены из светло-серого отесанного камня. На стеллаже у стены теснились книги в кожаных переплетах — не только богослужебные, но и медицинские трактаты, анатомические атласы, пара потертых трудов по психиатрии. У окна — массивный письменный стол, заваленный бумагами. В углу, на низком столике, — спиртовка, медный таз для воды, чистые тряпицы, бутыль с карболкой. Кровать была застелена белым одеялом, поверх лежала волчья шкура — единственная роскошь, которую Руслан себе позволял. Когда в келье зажигали свечи, камень теплел, и помещение становилось почти уютным.       Сейчас в этом уюте сидел Даня. Его привели час назад. Руслан сам явился в лазарет, сам объявил свое решение — и братия, как он и ожидал отступила. Экзорцист епархии знал свою власть и пользовался ею без стеснения.       Теперь Даня сидел по-турецки на его кровати, положив руки на колени, сгорбившись. Сосредоточенное лицо его толком ничего не выражало. Страх — Руслан чувствовал его не способностью чуять грех, а простым человеческим зрением. Страх читался во взгляде синих глаз исподлобья. И еще какая-то дерзость, проглядывающая сквозь испуг. Звериная настороженность, готовая в любой момент обернуться укусом.       Руслан сел напротив, не приближаясь слишком быстро. Он рассматривал парня. Рыжие волосы в беспорядке, бледные веснушки на переносице, тени под глазами, сквозь все это просвечивала странная, нездешняя красота, от которой у Руслана снова — как тогда, на всенощной, — сбилось дыхание. — Ты знаешь, почему я тебя забрал?       Даня помедлил. Потом ответил, и голос его был ниже, чем Руслан ожидал, с легкой хрипотцой. — Потому что вы что-то во мне почуяли. Как собака чует кость.       Руслан удивленно поднял бровь: — Ого. Со мной так не разговаривают. — А вы привыкли, что перед вами либо лгут, либо трясутся. Я не лгу и пока не трясусь. — Пока? — Пока.       Руслан невольно усмехнулся. Парень был умен, говорил с ним так, как мало кто в этом монастыре осмеливался и, кажется, был намного опаснее, чем можно было бы предположить по досье. — Ты упал в обморок на службе. — Наконец сказал Руслан. — Дважды за неделю. Сначала за трапезной, теперь в храме. Братия шепчется. Юродство, прелесть, беснование... Хочешь, чтобы тебя отчитывали? — Нет, — быстро ответил Даня. — не хочу. — Тогда помоги мне разобраться. Снимай рубаху.       Даня замер. Взгляд его стал острым, и в этом взгляде боролись страх и какая-то упрямая гордость. — Зачем? — Я должен посмотреть. — Сказал Руслан ровно. — Ты лежал в лазарете. Лекарь сказал, у тебя руки в бинтах. Сказал, ты говоришь про ожоги, но это неправда. — А если не сниму? — Тогда я буду настаивать. У меня есть полномочия. — Полномочия раздевать послушников? — Парень изогнул бровь и тень улыбки тронула его губы.       Старший опять усмехнулся. Дерзость парня не раздражала — скорее, удивляла и странно подкупала. Даня все еще колебался. Руслан не торопил. Он сидел на табурете напротив, чуть ссутулившись, сложив руки на коленях, слегка склонив голу в бок. Пламя свечи на столе колебалось от сквозняка, и тени плясали по камню стен. — Я просто посмотрю, ничего больше.       И тогда Кашин, не сводя с него настороженного взгляда, начал расстегивать пуговицы. Медленно. Ткань сползла с плеч, открыв грудь и руки. Экзорцист в который раз отметил, как красив этот парень. Молодое, стройное, но не хрупкое или худощавое, тело, ярко выраженные ключицы, очерченные плечи. И бинты. Плотные, от запястий до локтей, с проступившими сквозь марлю пятнами. Бурая, въевшаяся кровь и свежая, алая — совсем недавняя.       Руслан поднялся и шагнул ближе, взял его за запястье — крепко, но не грубо. Данила напрягся, но не отдернулся. — Сиди смирно.       Свободной рукой мужчина взял со столика острый нож для бумаг. Лезвие было узким и очень острым. Бинты разошлись, открывая предплечье.       Руслан замер. Это была не резаная рана, не ожог, не след ножа. Ткань была разорвана как будто изнутри, края были рваными, неровными, но чистыми. Ни гноя, ни воспаления. Только глубокая, сухая рана, похожая на те, что изображают на иконах мучеников. Руслан поднял глаза на Даню. В его груди что-то сжалось — не то ужас, не то благоговейный восторг. — Что это? — Спросил он глухо. — Ты режешь себя?       Даня мотнул головой. Глаза его блестели, но голос оставался твердым. — Никогда не резал. Оно само. — Как это — само? — Вы подумаете, что я сумасшедший, — в его голосе мелькнула та самая дерзость, приправленная горькой иронией. — поэтому я не расскажу. Вы уже решили, что я душевнобольной, но это не так.       Руслан отложил нож и опустился на табурет. Он смотрел на этого странного послушника и чувствовал, как внутри него самого разворачивается что-то похожее на... нужду? Азарт? Любопытство? — Рассказывай. Меня ничто не удивит. — Я чувствую чужие грехи, — с тяжелым вздохом казал он. — и, кажется, не только грехи. Чужие страдания. Когда кто-то рядом мучается, у меня открываются эти стигматы. Иногда болят сильнее, иногда меньше. Когда я упал на службе, там был человек, который… — Он осекся. — В общем, было больно.       Руслан молчал. Потом поднялся, не говоря ни слова, и отвернулся к столу. Его спина в черной рясе на секунду заслонила свет свечи. Бабочки в животе резали внутренности. Он взял таз, бутыль с чистой водой, налил. Потом достал старую простыню из сундука и начал рвать ее на длинные полосы. Когда бинты были готовы, он вернулся к Дане. Опустился перед кроватью на колени. Взял его руку — на этот раз мягче, почти бережно. Смочил чистую тряпицу в прохладной воде и начал промывать рану.       Даня вздрогнул и застонал сквозь зубы. — Терпи, — сказал Руслан тихо. — я не сделаю больнее, чем нужно.       Он поднял глаза и встретился с чужим взглядом. Его собственные темные глаза горели сосредоточенным, почти лихорадочным огнем. Так смотрят на того, кого долго искал и наконец нашел. Даня выдержал этот взгляд. Потом сказал тихо: — Мне не от касаний ваших больно. Знаете, отец… я чувствую ваши страдания. У вас внутри чернота.       Руслан замер. Его пальцы, державшие влажную тряпицу, на секунду сжались сильнее, чем нужно. Даня охнул. Руслан ослабил хватку. — Я сам — сплошная чернота.       Раны на запястье Дани отозвались — из глубины, из самой сердцевины, выступила свежая кровь. Капля скатилась и упала в медный таз, расплываясь в воде розовым облачком. Руслан смотрел на это облачко и чувствовал, как внутри него что-то трескается. — Ты поэтому меня избегал? — Спросил он. — Тебе плохо со мной? Больно? — Да. — Впервые в его голосе не было ни дерзости, ни страха. Только усталая, обнаженная честность. — Я вас боялся. И боюсь. Не потому, что вы злой. А потому, что если я впитаю всю вашу боль, я просто умру. Моего тела не хватит, чтобы вместить столько.       Руслан печально отвел глаза. Посмотрел в таз, где вода уже стала бледно-розовой. Потом снова поднял взгляд на Данилу, на его лицо, освещенное свечным огнем. — А мне легче рядом с тобой. Я ощущаю смрад грехов много лет. Я не помню, каково это — дышать чистым воздухом, но когда ты рядом, запахи исчезают. Ты для меня — тишина. Долгожданная.       Свеча на столе догорала. Тени на камне становились длиннее. Руслан все еще держал руку Дани, и та дрожала в его пальцах. И он сам, Руслан, закаленный экзорцист, прошедший через ад, почувствовал, что пальцы его тоже дрожат. Тени сгустились, укрывая их обоих от мира, в котором не было справедливости — а была лишь агония, которую кому-то приходилось нести. Впервые за бесконечно долгое время Руслан подумал, что, возможно, он не один. — А как это случилось? — Спросил мужчина. — Как ты получил свое... проклятие?       И Даня рассказал. Двенадцать лет. Вечерняя служба. Мальчик, оставшийся в храме после всех. Приглушенный стук из ризницы, щель в двери... — Я понял тогда... — сказал Даня, и голос его был замогильный. — Я понял, что моя молитва убила его. И я не знал, что с этим делать. Я не знал, благодарить Бога или проклинать себя... Тогда открылись первые раны. Как будто моя же молитва вернулась ко мне. Как будто Бог сказал: «Ты просил возмездия — теперь ты сам будешь возмездием. Ты будешь чувствовать каждую чужую боль и грех и платить за это своей кровью».       Руслан кивнул — коротко, понимающе. — А вы, отче?       И он рассказал, но не сразу. Сперва он долго смотрел в окно, потом перевел взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Руки экзорциста. Руки священника. Руки человека, который когда-то давно, в другой, почти нереальной жизни, был просто Русей. — Мне было шестнадцать. Семинария. Не эта — другая, ближе к Москве. Я тогда еще верил в Бога, в церковь, в справедливость. И еще я верил в одного человека. Его звали Леша. Он был старше меня на курс. Высокий, чернобровый такой, с руками как у пианиста. Мы встретились на послушании в библиотеке: я расставлял книги, а он их подписывал. Наши пальцы столкнулись на корешке старого Евангелия, и меня ударило будто током. Я понял все в ту же секунду. Это был грех, так говорил ректор на лекциях по нравственному богословию: «Содомский грех — мерзость перед Господом. Мужеложники Царствия Божия не наследуют». Я знал это. Знал — и все равно тонул. Мы прятались с ним два года. Он целовал меня так, что я забывал собственное имя. Я держал его лицо в ладонях и думал: «Господи, если это грех, то почему ты создал меня таким?» Но церковь знала ответ. Грех — это выбор, и мы выбрали. Потом нас выследили, кто-то из своих доложил инспектору, начались «душеспасительные беседы». Лешу забрали в отдельную келью на «исправление». Я приходил к нему, когда удавалось. Он менялся на глазах. Из нежного, доброго, умного, немного печального парня он превращался в тень. Его исповедовали по три часа. Ему, я узнал это позже, давали таблетки. Феназепам там, аминазин... И еще что-то, от чего у него тряслись руки и путалась речь. Ему говорили: «Ты болен. Ты должен исцелиться. Покайся, и Господь исцелит тебя от этой скверны». А он не знал, в чем каяться. Он не чувствовал себя больным... Он чувствовал себя влюбленным. В ночь перед его смертью мы поссорились. Страшно. Он пришел ко мне в келью тайком. Глаза у него были дикие, затравленные. Он сказал: «Руся, я больше не могу. Давай уйдем. Прямо сейчас. Бросим все. Я не выдержу». А я... я испугался. Не за него, а за себя. Я думал, что быть священником — это выше, чем быть с ним. Я думал, что Бог важнее. И оттолкнул его. Буквально уперся руками в грудь и оттолкнул, сказал: «Ты грязный содомит. Ты слабак. Лучше бы ты сдох, чем мы жили в этом грехе». Никогда не забуду этот взгляд. Там не было обиды, было облегчение, как будто я только что дал ему разрешение. Он повесился в общей умывальной. Я нашел его первым. В умывальной пахло сыростью и старым мылом, а из коридора, от домовой церкви, тянуло ладаном. Запах смерти и ладана смешался в моих ноздрях в одно невыносимое целое. И тогда я взмолился. Я рухнул на колени и закричал всем нутром. Я подумал: «Господи, дай мне чуять грех, чтобы я больше никогда не пропустил его рядом с собой, чтобы я мог выжечь его прежде, чем он убьет тех, кого я люблю. Господи, сделай так, чтобы я всегда знал, где прячется зло. Чтобы я не опоздал снова, чтобы не убил снова». Я думал, что прошу прощения и защиты для других. Я не понимал, что проклинаю себя. И Он услышал. Или не Он. Неважно... меня услышал тот, кому понравилась моя молитва отчаяния. С того утра я начал чувствовать запахи. Сперва — едва заметно. Запах гнили от преподавателя нравственного богословия, который по ночам пил и бил жену. Запах кислого пота от ректора, воровавшего из семинарской казны. Запах мускуса от инспектора, тайно посещавшего баню с дурной репутацией. Запах тухлого мяса от однокурсника, который доносил на всех подряд. Я думал что это пройдет, но нет. Запахи становились только сильнее. Я узнал, чем пахнет зависть, похоть, гнев, уныние... Чем пахнет трусость — та самая трусость, что когда-то убила моего Лешу. — Ты понимаешь? — Руслан поднял глаза на Даню, и в них не было слез. — Лешу не гомосексуальность убила, его убила трусость. Моя и его. Моя — потому что я предал его в последнюю ночь. Его — потому что он не выдержал... Я ушел в монахи, чтобы выжечь в себе способность любить. Чтобы никогда больше не повторить того, что я сделал с Лешей. Я стал экзорцистом, я выслеживаю чужую одержимость, потому что не могу справиться со своей. Каждый день я чувствую, чем пахнут люди вокруг. Их маленькие подлости, тайные грехи, гниль. Моя молитва, как и твоя, была услышана слишком буквально, и теперь я заперт в этом и не могу выбраться. Где бы я ни был — я везде чувствую запах греха. Кроме тебя. Ты — единственный человек за десять лет, от которого ничем не пахнет. Ты — тишина. И когда я увидел тебя, я понял: это либо мое спасение, либо последний круг ада. Но я не имею права приближаться к тебе. Я — проклятый. Я убил единственного человека, которого любил, и теперь обречен нюхать гниль до самой смерти. Я не знаю, могу ли я быть рядом с тобой, не отравив тебя.       Где-то далеко, в звоннице, часы пробили полночь. Ветер за окном стих, и только печь в углу тихо потрескивала, дожигая последние дрова. — Вот и все, — сказал он глухо. — теперь ты все знаешь.       Даня молчал. Потом медленно, словно ему мешала какая-то невидимая материя, протянул забинтованную руку и коснулся пальцев Руслана. — Не надо... — Выдохнул он.       Даня болезненно поморщился, но руку не убрал. В его глазах не было ни страха, ни отвращения. Только глубокая, понимающая печаль. — Вас тянет ко мне... потому что я облегчаю ваши страдания. Может, я смогу взять еще немного? Хотя бы на время. — Юноша привстает и проводит откровавленными пальцами по чужой скуле.       Этот жест невероятен. Тот, кого мучают, предлагает помощь мучителю. Руслан тихо стонет, от усталости, жалости, благодарности и еще чего-то, прикрывает глаза, жмется к теплой руке, что легла ему на щеку. Он прижимает ее своей ладонью и осторожно целует запястье. *** — Здесь будешь спать. — Сказал Руслан, устанавливая раскладушку, выданную ему ворчливым завхозом. — У печи теплее, а то стены холодные, а тебе мерзнуть нельзя.       Даня стоял у двери, кутаясь в подрясник, и смотрел на это сооружение. На старую раскладушку, на два одеяла, одно из которых принадлежало старшему, и на то, как Руслан собственноручно взбивает ему подушку. — Ого, это для меня? — Нет, для патриарха. — Огрызнулся Руслан, не оборачиваясь. — Конечно для тебя, не на полу же тебе спать.       Даня ничего не ответил. Но когда вечером, после долгой службы, он лег на эту раскладушку и почувствовал, как печное тепло мягко окутывает продрогшее тело, как пахнет сухой ромашкой от подушки и чем-то горьковатым, мужским — от верблюжьего одеяла, — у него защипало в глазах. О нем не заботились так с тех пор, как умерла мама. А теперь заботился человек, который, по его же собственному признанию, был «сплошной чернотой».       Руслан лежал на своей кровати у стены, глядя в потолок. Он слышал, как дыхание Дани стало ровным и глубоким, и чувствовал то, чего не чувствовал уже десять лет. Покой. Простой человеческий покой от того, что кто-то рядом дышит во сне. ***       Он вернулся заполночь. Даня не спал. Сидел на раскладушке, закутавшись в одеяло, и ждал, хотя мог этого не делать. Когда дверь отворилась и на пороге показался Руслан, у Дани все внутри сжалось. Парень никогда не видел у него таких глаз. Настолько пустых и выжженных. Монах закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и несколько секунд просто стоял, закрыв глаза. Потом оттолкнулся, сделал несколько шатких шагов и остановился у раскладушки, глядя на Данилу сверху вниз. — Можно? — Спросил он тихо.       Можно ли ему, проклятому, отравленному, только что доставшему беса из чужой души, приблизиться к единственному чистому человеку в этом монастыре? Можно ли ему просить утешения? Можно ли ему побыть слабым? Даня вместо ответа откинул край одеяла. Мужчина опустился на раскладушку — неловко, тяжело, а потом, повинуясь порыву, который был сильнее страха, налег щекой на чужие колени и замер. — Сделай что-нибудь, — прошептал он. — мне очень плохо. Мне так плохо, Данечка.       Это «Данечка» — уменьшительное, нежное, совершенно невозможное для этого экзорциста — ударило Данилу сильнее, чем любая боль. Его стигматы вспыхнули мгновенно. Запястья зажгло знакомым огнем, кровь потекла под бинтами. Но Даня лишь закусил губу и медленно, почти благоговейно, опустил ладони на голову Руслана. Его волосы были слегка влажными от осенней влаги на улице, пальцы Дани запутались в них, начали осторожно, едва касаясь, гладить. Старший выдохнул. Плечи его дрожали, но не от слез, а от изнеможения. — Так лучше? — Спросил парень шепотом. — Да... пожалуйста, не уходи.       Даня не собирался, несмотря на то, что внутренности его будто скручивало, впитывая то, что экзорцист принес с собой: черноту чужой одержимости, ужас беса, смертельную усталость. Он гладил его по голове, перебирал волосы, касался висков. Руслан лежал лицом к его животу и обвивал руками стройный стан. — Расскажи что-нибудь. Твой голос...       И Данила заговорил. Он рассказывал о матери — о том, как она читала ему вслух сказки по вечерам, о том, как в детстве собирал яблоки в монастырском саду и как одно лето они стояли такие сладкие, что сок тек по рукам. О том, что он любит зиму больше, чем лето, потому что зимой воздух будто чище. Руслан слушал молча. Головная боль отступала, растворялась в тихом голосе послушника, в его теплых пальцах, в запахе чистоты, который исходил от него. Даня улыбнулся в темноте, продолжая гладить Руслана по голове — медленно, нежно, как гладят раненого зверя. — Спите. — Шепнул он. — Я здесь. Я никуда не уйду.       И Руслан заснул. Впервые за много лет без кошмаров, запаха гнили и одиночества.       Даня сидел неподвижно. Бинты на его руках набухли от крови. Боль пульсировала в такт их общему дыханию. Но он смотрел на спящего Руслана, на его расслабившееся лицо, на тени под глазами, на чуть приоткрытые губы, и думал о том, что впервые видит этого человека без брони, циничной усмешки, без вековой усталости во взгляде. Сейчас это был просто человек. Сломанный, измученный, но живой. И в этот момент Даня понял, что пропал. Ему хотелось защищать этого человека. Хотелось, чтобы он никогда больше не возвращался с экзорцизма аж серым от боли. Хотелось расколоть его броню до конца, залезть под нее, согреть то, что там, внутри, давно остыло. Он не знал, откуда взялось это чувство — острое, почти материнское, смешанное с чем-то более темным и взрослым. Данила наклонился и легко, едва касаясь губами, поцеловал его в висок. — Я, кажется, люблю вас. Простите. — Прошептал Даня в его волосы.       Утром Руслан проснулся очень легко. Голова не болела, тело, еще вчера разбитое экзорцизмом, казалось почти невесомым. Он сел на раскладушке и увидел Даню, чьи колени все это время служили экзорцисту подушкой. Парень спал сидя, привалившись к стене, уронив голову на грудь. Старший хотел бы умилиться этой картине, да заметил влажные багровые рукава. Руслан встал. Осторожно, стараясь не шуметь, разжег печь, вскипятил воды в чайнике, достал свежие бинты. Потом опустился рядом с послушником, собираясь оценить потерю крови. — Вам лучше? — Спросил парень не открывая глаз. — Ты опять спрашиваешь обо мне. — Сказал Руслан с горечью. — А сам-то ты как? Дай руки.       Юноша послушно протянул ему запястья. Мужчина начал разматывать бинты — медленно, бережно, но когда открылись раны, он замер. Стигматы были глубже обычного. Края разошлись, и кровь еще сочилась, хотя за ночь должна была бы остановиться. Руслан поднял глаза на Даню. — Так плохо? — Вчера было очень много боли, но это ничего. Я справился.       Руслан хотел что-то сказать, но увидев слабую улыбку, осекся. Он встал, чтобы поменять воду в тазу, и взгляд его упал на ноги Данилы, торчащие из под одеяла. На тыльной стороне стоп, там, где кожа была самой тонкой, проступали темные пятна. — Даня... У тебя на ногах тоже. — Хм, я думал, мне показалось.       Руслан закрыл глаза. Внутри него боролись два чувства. «Ты виноват, ты сделал ему больно, ты опять разрушаешь» и еще что-то другое. Открыл глаза и спросил: — Ты можешь опустить ноги на пол?       Данила кивнул, но когда попытался пошевелиться, лицо его исказила гримаса. Руслан подхватил его за лодыжки и бережно опустил его ступни на край табурета. — Я посмотрю. Потерпи.       Он опустился перед Даней на колени. Раны на тыльной стороне стоп были такими же, как на запястьях: рваные, чистые, кровоточащие. Как от гвоздей. Руслан провел кончиками пальцев по контуру раны. Кашин вздрогнул, но не от боли. От прикосновения. Так к нему не прикасался никто и никогда. — Прости меня. — Гулко сказал Руслан. — За что? — За то, что ты вот так платишь за меня. За то, что я не могу дать тебе ничего взамен. — Вы даете мне все. Вы даете мне… себя. — Можно я позабочусь о тебе?.. Позволь мне. Пожалуйста.       Тот лишь молча кивнул. Пальцы экзорциста двигались медленно, нежно, он то и дело останавливался, давая Дане перевести дух, и спрашивал: «Больно? Еще немного? Ты как?» Даня отвечал коротко: «ничего», «нормально», «терпимо», но на самом деле ему было не больно. Ему было так хорошо, как не было никогда в жизни. Когда вода в тазу стала красной, а раны на стопах были чистыми, Руслан взял свежие бинты и начал перевязывать. Для этого ему пришлось поднять ногу Дани и держать ее на весу, и в этом жесте было столько бережности, что у Дани защипало в носу. — Готово. — Сказал Руслан наконец. — Теперь ты чистый. — Вы все время делаете меня чистым. А сами… — А сам я грязный? — Усмехнулся Руслан. — А сами вы не видите, какой вы. Стоите передо мной на коленях и промываете мне ноги, как в Великий Четверг. Как Христос апостолам. А говорите, что вы чернота.       Руслан замер. — Не богохульствуй. — Я не богохульствую. Я просто вижу вас. И я хочу быть рядом, даже если буду истекать кровью каждый день.       Руслан молчал. А потом поднес забинтованную стопу Дани к губам и поцеловал. Тот лишь охнул. Стигматы на стопах отозвались мгновенно: из глубины выступила капля крови, но парень не отдернул ногу. Он сидел и смотрел, как суровый экзорцист, лютый сыщик епархии, человек, от которого шарахалась братия, целует его ноги покаянно и благоговейно, с нежностью, о существовании которой в себе и не подозревал. — Я не умею благодарить. Я не умею быть… таким. Но ты… — Он запнулся. — Ты единственный, ради кого я хотел бы научиться.       Даня наклонился вперед, превозмогая боль в запястьях, и взял лицо Руслана в свои забинтованные ладони. Приподнял его голову, заставил посмотреть себе в глаза. — Вы уже научились. — ...Не называй меня на «вы». ***       Однажды вечером, после того как Руслан в очередной раз перевязывал ему руки, Даня задержал его ладонь в своей. — Что ты делаешь? — Держу тебя за руку. — Ответил Даня. — Неприятно?       Неприятно? Ему было так хорошо, что он почти физически ощущал, как рушится какая-то стена внутри него. Стена, которую он строил десять лет. Стена, за которой он спрятал все, что могло любить, чувствовать, надеяться. И вот теперь какой-то ненормальный рыжий послушник разбирал эту стену по кирпичику. — Мне не неприятно Мне… страшно. — Почему? — Потому что я не умею. Я не умею, когда ко мне прикасаются без страха. Я не умею, когда на меня смотрят так, как ты. Я забыл, как это.       Даня не ответил. Он просто продолжал держать его руку. Теплую, сухую, чуть дрожащую. И раны на его запястьях горели, но он не разжимал пальцев. — Я могу научить, могу помочь вспомнить... — Ты не понимаешь. — Прошептал он. — Я не могу позволить себе этого. Я не имею права. Я убил единственного человека, которого любил. Если я позволю себе снова, вдруг это повторится? Вдруг я...       Он не договорил. Даня сжал его пальцы крепче. — Ты не убьешь меня. Я уже мертв. Я умер тогда, в двенадцать лет... Все, что было потом, — это уже не жизнь. Просто существование. Но с тобой я впервые за много лет чувствую себя живым. Даже когда мне больно, когда кровь течет. Я живой. И это ты меня оживил. — Ты ненормальный... — Ты тоже. ***       Паломническая группа прибыла в монастырь ранним утром — автобус набитый женщинами в платках, стариками, несколькими солдатами. Они приехали молиться за русских парней, что воевали сейчас в Чечне, — за сыновей, мужей, братьев. В храме служили молебен, и Руслан стоял на клиросе, читая положенные молитвы, когда в притвор вбежал запыхавшийся послушник. Он шепнул что-то настоятелю. Тот переменился в лице. По рядам пробежал шепот, потом — женский вскрик, потом еще один. Известие было страшным: десятки убитых. Много детей.       Руслан стоял на возвышении и чувствовал, как смрад чужого горя ударил в него с такой силой, что перехватило горло. Запах скорби был самым невыносимым из всех, что он знал: он пах паленой плотью, мокрой золой, какой-то старой вещью умершего любимого родственника, от которого в груди щемит. Женщины рыдали, мужчины стояли с серыми лицами, и все это сливалось в единый, нечеловеческий стон, который, казалось, звенел в колоколах.       Руслан закашлялся сухим, рвущим горло кашлем и схватился за аналой. Глаза заслезились. Сквозь эту пелену он увидел, как некоторые люди падают на колени. Воздух стал невыносимым. Вдруг сквозь этот смрад он почувствовал другое. Какое-то искажение. Даня. Мужчина оттолкнулся от аналоя и, не обращая внимания на людей, почти бегом бросился к выходу. В дверях его зажало толпой, он рванулся сквозь нее, расталкивая людей плечом, — экзорцист, никогда не позволявший себе лишнего движения, сейчас бежал по монастырскому двору, скользя по снегу, не чувствуя мороза.       Он распахнул дверь и замер на пороге. Даня лежал на полу и был скрючен, как эмбрион. Кровь шла отовсюду: из запястий, где бинты размокли и расползлись алыми тряпками; из ступней, из бока, где на ткани белой рубашки расплывалось пугающе огромное красное пятно; и даже со лба стекала тонкая струйка, заливая глаза. Он не кричал, потому что уже не мог. Боль тысячи людей — скорбь матерей, ужас умирающих, ярость солдат, предсмертная тоска детей — все это одномоментно прошивало его нервную систему, и не было ни защиты, ни спасения, ни конца.       Руслан кинулся к нему. Упал на колени, схватил Даню за плечи, перевернул на спину, пытаясь заглянуть в лицо. — Даня! Даня! — Руслан тряс его за плечи, но тело в его руках было как тряпичная кукла. — Убей меня.       Руслан отпрянул. Лицо его исказилось такой мукой, какой он не испытывал никогда — даже тогда, в умывальной, глядя на тело Леши. — Нет. Нет, ты не… — Пожалуйста. Я не могу. Убей...       И Руслан, глядя на это истерзанное тело, на это лицо, залитое кровью, на эти умоляющие глаза, вдруг понял. Понял с такой ясностью, какой у него не было никогда в жизни. Он понял, что по-настоящему умрет за этого человека. Если бы сейчас нужно было вырезать собственное сердце и вложить Дане в грудь, он бы сделал это, не задумываясь. Если бы нужно было принять его боль в себя — всю, до последней капли, — он бы открылся ей без колебаний. Это была не жалость, это была самая настоящая жертва. Когда ты добровольно, осознанно, без принуждения кладешь себя на алтарь, потому что так велит тебе твоя суть, потому что ты не можешь иначе. Потому что этот человек стал твоей верой, твоим богом, облегчением. Он схватил Даню и сжал его в объятиях. Прижал к себе всем телом, вжимая в грудь, обхватывая руками со всей дури. — Я все за тебя отдам. Всю свою кровь, всю жизнь, всю мою сраную веру. Я тебя никому не отдам. Ты мой. Слышишь?! Мой! И я тебя не отпущу. Я тебя вытащу. Я тебя…       Он не договорил, потому что в этот момент что-то произошло. Даня почувствовал это первым. Адская, невыносимая боль, раздиравшая его тело, вдруг начала двигаться. Как вода она перелилась из одного сосуда в другой, она пошла из него в Руслана — через точки касания: через грудь, прижатую к его груди; через руки, обнимавшие его плечи. Она вытекала из него, оставляя за собой странную, звенящую пустоту. Раны на запястьях начали стягиваться. Даня чувствовал это физически: края разорванной ткани сближались, кожа регенерировала с немыслимой скоростью, ступни горели уже не болью, а холодком заживления, бок, где зияла самая глубокая стигмата, пульсировал и остывал одновременно. Даже лоб — кожа под потеками крови разглаживалась, и терновый венец перестал существовать. Кровь остановилась.       Через пару секунд он осознал, что перестал чувствовать боль Руслана. Ту самую черноту, которая раньше накатывала на него каждый раз, когда экзорцист был рядом. Ту самую, ради которой он истекал кровью, ради которой терпел и молчал, ее больше не было. На ее месте была тишина. Тишина, которую он раньше носил в себе для других, а теперь кто-то другой, впервые в жизни, создавал ее для него. Мир покачивался. Парень еще раз прислушался к ощущениям. Боли нет. Только горячее тело, что прижалось к нему со всей силы и бешенный стук двух сердец.       Руслан горел заживо. Когда боль Дани хлынула в него, он ожидал, что она будет похожа на все, что он испытывал раньше, но это было другое. Это была чистая агония — раскаленная и белая. Он застонал низко, утробно. Но сквозь эту боль, как ни странно, пробивалось дикое, животное, почти экстатическое удовольствие. Он держал в руках Даню. Живого и теплого. Он чувствовал, как его грудь вздымается, как раны его стягиваются, заживают, исчезают. Руслан, проклятый, отравленный, он сделал это. Он забрал его боль. Смог. От осознания этого, что он не только берет, но и дает, что он не только причина страданий, но и избавление от них, его захлестнула такая волна нежности и ярости, какой он не знал никогда. Он отстранился на секунду, только чтобы заглянуть в лицо Дани. Это лицо больше не было искажено мукой. Оно было спокойным, но в глазах, устремленных на Руслана, был полнейший шок. Секунда и взгляд его поменялся. Веки чуть прикрыли синие глаза, улыбка тронула его губы.       Тела отреагировали раньше, чем разум. По ним прокатилась волна самой настоящей эйфории. Острая, опьяняющая, как первый глоток вина после долгого поста. Организмы, только что прошедшие через ад, выбросили в кровь все, что у них было: эндорфины, адреналин и окситоцин. Эта смесь ударила им в головы, снося последние стены и барьеры между ними.       Руслан наклонился и впился губами в губы Дани. Тот застонал, но уже не от боли. Тянется вверх, впиваясь в губы Руслана сильнее в отчаянном, голодном поцелуе. Живыми, сильными руками он притягивает любимого к себе, бесстыдно открывая рот, прося и получая большего. Влажные звуки поцелуев и тяжелое дыхание заполнили келью. Данила вдруг оказался сверху. Усевшись на чужие бедра, по-хозяйски уложив руки на плечи старшего, он смог насладиться коротким мигом: Руслан взмокший, расстрепанный, с зацелованными губами смотрит на него снизу вверх, грудь его быстро вздымается, темные глаза блестят. В них плещется такая похоть и страсть... Ряса экзорциста была сорвана через голову. Данила прижимается, любя до синяков, пока Руслан разрывает тонкую ткань рубашки у него на спине. Кожа к коже, горячая, влажная, чувствительная, не знавшая до этого момента таких касаний. Руслан целовал каждый сантиметр тела любимого. Он смело хватает его за запястья, не боясь причинить вреда и целует зажившие руки. — В постель. Бегом. — Младший смеется, лихо вскакивает, рывком поднимая за руки возлюбленного, и тянет его к кровати.       Старший смотрит на него будто заколдованный, он не верит своему счастью. Его любимый Даня выглядит таким счастливым, бойким и здоровым. Раскрасневшийся, горячий, рыжий и такой естественный он напоминает дьяволенка-искусителя. — Ты такой живой... — Живой, благодаря тебе. — Шепчет парень, обвивая руками старшего, опрокидывая его на себя.       Мужчина нависает над Даней, опираясь на локти. Его спина блестит от пота в неровном оранжевом свете лампады. Данила лежит под ним, смотрит снизу вверх. От такого узел внизу живота затягивается пуще прежнего. Руслан опустился ниже, и их тела соприкоснулись по всей длине. Кожа Дани все еще была лихорадочно горячей, как после болезни. Кожа старшего была холоднее, такой контраст сводил с ума обоих. Руки движутся все ниже и ниже, бархат чужой кожи ласкает подушечки пальцев. Даня выгибается, тянется навстречу каждому прикосновению, слегка дрожа. Руслан находит это невероятно милым.       Это было похоже на ритуал. Не церковный, а какой-то животный, тот, что совершали люди до того, как придумали молитвы и Бога. Слияние двух существ, потерявших все: связь с Всевышним, связь с миром, связь с самими собой прежними. Они оба были изгоями. Были прокляты. Но сейчас, в этом диком соитии, они обретали друг друга — и этого было больше чем достаточно. Руслан двигался в нем, чувствуя, как тело Дани раскрывается навстречу. С каждым толчком, с каждым всхлипом, с каждым стоном они отдалялись от Бога. — Руся... — Шептал Даня, задыхаясь. — Русь, пожалуйста…       Не останавливайся. Их движения были неритмичными, сбивчивыми, но именно в этой неловкости было что-то щемяще-настоящее. В темных глазах Руслана стояла влага. Дорожки слез неприятно щипали, но только пока Данила заботливо не вытирал их. Он не знал, отчего плачет — от боли, которая все еще слабо пульсировала где-то на периферии, или от счастья, которое было таким огромным, что не помещалось в груди. — Мне ахуенно. — Ахнул младший внезапно и тут же испугался, будто ему сейчас прилетит за сквернословие. — Мне тоже...       Мужчина наклонился и поцеловал любимого. На этот раз не яростно, а медленно, изучающе. Их губы двигались в унисон, языки встречались, во рту был соленый привкус то ли от крови, то ли от пота. Ладони Данилы спустились ниже по ребрам, он чувствовал, как мышцы Руслана напрягались и расслаблялись в такт дыханию, чувствовал стук тяжелого сердца. Их тела двигались вместе то медленно и нежно, то быстрее и отчаяннее. — Умоляю, подожди, прошу...       Руслан испуганно замер. Он уже открыл рот, чтобы спросить «что не так», но Даня уперся дрожащими ладонями в его грудь и мягко, но настойчиво толкнул. — Я хочу... хочу сверху. Можно?       Руслан несколько раз моргнул. Этот рыжий послушник, еще час назад лежавший в луже собственной крови, смотрел на него с такой решимостью, с такой дерзкой нежностью, что отказать было невозможно. — Можно.       Они поменялись. Руслан лег на спину, чувствуя, как внутри все сжимается от предвкушения. Данила перекинул через него ногу и осторожно опустился сверху, прикусив губу от напряжения. Его ладони легли на грудь Руслана, замер так на мгновение, осваиваясь. Дыхание его еще не выровнялось, грудь вздымалась часто, и в полутьме кельи его кожа, влажная от пота, мерцала, как натертая воском.       Руслан смотрел на него снизу и не мог отвести глаз. Икона, блять. Дело было не в изможденности, не в страдании, нет, страдание ушло с этого лица. Щеки краснели живым горячим румянцем, губи припухли от поцелуев, влажноватые волосы падали на лоб колечками... Дело было в самом свете. Лампада на столе отбрасывала мягкое, колеблющееся сияние, которое ложилось на светлые каменные стены и на обнаженное тело Дани так, как ложится свет на старые доски икон. Тени были глубокими и мягкими. Лицо Дани, освещенное снизу, приобрело ту особую, нездешнюю симметрию, какую Руслан видел только на образах. Его глаза сейчас полуприкрытые, с влажными ресницами, казались бездонными, как у святых на фресках. А поза: колени, расставленные по бокам от бедер Руслана, прямая спина, руки на чужой груди, — все это напоминало не о страдании, а о каком-то благословении или преображении, хер его знает. — Ты как икона. — Прошептал Руслан.       Даня моргнул. Его губы дрогнули в теплой, застенчивой улыбке. — Разве я похож на икону? Я весь красный и потный. — Конечно похож. Тебя будто только что написали, краска еще не засохла.       Его ладони скользнули по бедрам Данилы вверх, к талии, к груди. Он гладил его, очерчивая каждый изгиб. Даня не был худым в том смысле, в каком бывают истощены больные. Его тело было стройным, но не костлявым; под кожей угадывались мягкие мышцы, как у начинающего гимнаста или пловца. Талия сужалась, но не до болезненной хрупкости, а до изящной, ладной соразмерности. Бедра были гладкими, округлыми, и когда Даня двигался, под кожей перекатывались тени, заставляя Руслана задерживать дыхание. Младший задавал темп — томный, обволакивающий, размеренный. Он поднимался и опускался, его бедра дрожали от напряжения, а Руслан держал его за талию, не направлял, а просто поддерживал.       А Даня в этот момент чувствовал то, чего не чувствовал никогда в жизни. Он был сверху. Он держал Руслана всегда такого недоступного, такого ледяного, такого пугающе-сильного в своих руках, и тот был открыт ему полностью и душой, и телом. Любимый лежал под ним, раскинувшись на смятых одеялах, и в тусклом свете лампады его тело казалось высеченным из теплого камня. Ему было всего двадцать шесть, в нем уже не было юношеской угловатости, но и до монашеской сутулости далеко. Широкие плечи; спина была прямой и сильной, грудь с мягким рельефом. В мужчине чувствовалась сила. Его руки, те самые, что сейчас лежали на бедрах Дани... Тяжелые кисти, широкие запястья, длинные пальцы. Парень знал: эти руки без труда сломали бы ему ребра, если бы захотели, но вместо этого они мягко гладили его бока, поднимались к талии, спускались обратно, очерчивая изгибы. От этого контраста грубой силы и невероятной нежности у Дани перехватывало дыхание. Его заводило это. Заводило знать, что Руслан, который мог бы причинить ему боль, не причинит ее никогда. Что его ладони выбрали ласку. Еще давно, когда тот впервые менял кровавые бинты на свежие и чистые...       Как же Дане нравилось это. Нравилось быть тем, кто задает темп. Нравилось чувствовать под ладонями, как уязвимо бьется сердце возлюбленного. Нравилось знать, что этот человек — холодный циник и гениальный экзорцист, сейчас лежит под ним, отдаваясь полностью, доверяя себя его рукам и его воле. Нравилось ощущать на себе взгляд черных глаз, с немой просьбой в них: не уходи, будь со мной. — Ты такой... красивый. — Прошептал Даня, немного осекшись, ведь не смог вовремя подобрать подходящее слово. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый.       Мужчина усмехнулся в попытке спрятать смущение, сглотнул, его кадык дернулся, и Даня наклонился и поцеловал его. — Я некрасивый. — Выдохнул Руслан. — Я старый, злой и сломанный. — Не смей так говорить. Ты нежный, — горячо зашептал Даня. — и ты мой, понял? Только мой. Никто другой тебя таким не видит. Никто не знает. А я знаю. И я хочу, чтобы так было всегда.       Он выпрямился, и его руки легли на плечи Руслана. В этом жесте не было власти, была защита. Даня хотел защитить его. От одиночества, презрения к себе, вечной, выжигающей все внутри вины. — Я никому тебя не отдам, — сказал Даня тихо, и его голос прозвучал невероятно твердо и решительно. — ни Богу, ни дьяволу. Я буду тебя защищать. Даже если ты этого не хочешь.       Руслан закрыл глаза. Его грудь поднялась и опустилась в глубоком, прерывистом вздохе. — Скажи еще раз, пожалуйста... чей я? — Спросил он хрипло. — Мой.       Мужчина провел ладонями по теплому, податливому животу Дани, погладил большим пальцем тонкую полосочку рыжеватых волос, уходящую вниз. Младший вздрогнул, потому что там, под кожей, внутри него, был он сам — горячий, напряженный, пульсирующий в такт сердцу. И через это прикосновение Руслан чувствовал его. Чувствовал движение. Чувствовал, как внутри, под теплой стенкой живота, он скользит, заполняя собой все пространство.       Старший замер, прислушиваясь к этому ощущению. Потом его пальцы чуть сместились вниз, где кожа была самой чувствительной, где под ладонью прощупывался едва заметный бугорок. Он нажал. Мягко, но достаточно, чтобы Даня охнул и выгнулся. — Здесь? — Прошептал Руслан. — Да… — Выдохнул Даня, и его голос сорвался в стон. — Да, здесь!..       Руслан нажал снова, чуть сильнее, и Даня застонал громче, запрокинув голову. От неожиданности он прогнулся в спине. Руслан смотрел на него снизу, не отрываясь. — Дань, ты... тебе?..       Он осекся, потому что парень вдруг открыл глаза и посмотрел на него так затуманенно, пьяно, с такой любовью, что у Руслана перехватило горло. Даня положил свою ладонь поверх его, туда, где только что были нажатия, и прижал еще крепче, жмурясь. — Тебе хорошо? — Спросил Даня, тяжело дыша. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось.       Ритм ускорился. Теперь уже оба не могли сказать, кто ведет. — Русь. — Прошептал он. — Я... — Я знаю, — выдохнул Руслан. — я тоже. Я тоже.       Бедра дрожали от напряжения, дыхание сбивалось, и каждое движение давалось все труднее. Он уже не мог держать темп, его тело, еще недавно такое послушное, теперь вздрагивало и замедлялось, а в глазах, устремленных на Руслана, читалась смесь наслаждения и сладкой, почти умоляющей усталости. — Я не могу больше...       Он не договорил. Старший подхватил его и одним движением перевернул их обоих. Даня охнул, оказавшись на спине, но Руслан не навис над ним, вместо этого он лег рядом, на бок, и потянул Даню к себе, разворачивая лицом. Теперь они лежали грудь к груди, живот к животу, ноги переплетены. Даня закинул бедро на Руслана, и тот вошел в него под новым углом, глубоко, до стона. — Так лучше?       Услышав одобрительный стон, Руслан начал двигаться, нагоняя темп. Его рука скользнула вниз. Данила застонал, запрокидывая голову, но тут же заставил себя опустить взгляд. Хотел видеть, как рука любимого скользит по его напряженному естеству, по всей длине, от основания до влажной головки.       Иногда Даня поднимал взгляд на лицо Руслана. Его черные глаза горели сосредоточенной, яростной нежностью. Он видел каждую эмоцию на лице Дани: как дрожат его ресницы, когда пальцы касаются особенно чувствительного места; как приоткрываются губы, когда он входит глубже; как на скулах цветет румянец. Даня прекрасен. Тот вдруг подался вперед и накрыл его губы своими нежно и благодарно. Их языки встретились, поцелуй стал глубоким, влажным, прерывистым от частого дыхания. Даня больше не мог сдерживаться. Его тело напряглось, выгнулось, и он застонал в рот Руслану: — Я сейчас!.. Русь, я сейчас, я... — Давай, малыш. — Выдохнул Руслан, не переставая двигать рукой.       Оргазм накрыл его, парень сотрясся в руках возлюбленного, изливаясь пульсирующими толчками прямо в его ладонь, и в этот же миг Руслан, чувствуя, как тело Дани сжимается вокруг него в этом животном ритме, тоже достиг вершины, неожиданно сладко застонав.       Они замерли, глубоко и часто дыша. Что-то внутри Руслана оборвалось. Последняя связь с тем Богом, которому он молился в юности, разрушалась с тихим звоном. Он больше не был священником. Он больше не был экзорцистом. Он был просто человеком, державшим в объятиях другого человека.       Старший медленно и бережно высвободился спустя время и накрыл их обоих одеялом. Даня уткнулся лицом в его грудь. Руслан гладил его по спине, по плечам, по влажным прядям волос. — Ты в порядке?       Даня устало и будто пьяно улыбнулся. — Я в раю. *** — Что нам делать дальше? Мы же согрешили? — Мне похуй. Этот грех спас и тебя, и меня.       У младшего аж похолодело внутри. Но он посмотрел в эти глаза, коснулся скулы своего любимого экзорциста и все прошло. — Мы больше не Его. — А мы вообще были «Его»? Мы изначально с тобой проклятые. Ну или... не знаю, как это работает. — Теперь ты не проклятый. — Сказал он тихо. — Ты любимый. Это единственное, что теперь важно. — Ты тоже любимый.       Руслан знает какие будут последствия, но все уже решил. Он ни за что не ошибется второй раз, выбрав церковь и Бога, а не себя и свою любовь.       За окном падал снег. В монастырском храме все еще плакали женщины. Где-то в Чечне все еще стреляли, умирали и убивали. Здесь же лежали два человека, потерявшие Бога и нашедшие его друг в друге. ***       Кабинет настоятеля тонул в вечерних сумерках. За узким окном догорал короткий, серый, февральский день. Стекло тихо дребезжало под порывами ветра. Лампада под красным стеклом бросала на стены дрожащий отсвет, похожий на разлитое вино, и в этом странном свете лицо настоятеля было особенно уродливым.       Руслан стоял посреди кабинета, выпрямившись, но внутри у него что-то мелко и противно дрожало. Он знал, зачем его вызвали. Знал с той самой минуты, как послушник постучал в дверь и сказал: «Отец, настоятель просит вас к себе». И пока он шел сюда через длинный холодный коридор, мимо косящихся братьев, он уже все решил. Он не будет лгать и оправдываться.       Настоятель не предложил ему сесть. Он сидел за массивным столом, сложив перед собой руки, и молча смотрел на Руслана снизу вверх. Молчание длилось долго. Руслан слышал, как потрескивает фитиль в лампаде и как где-то вдалеке монахи поют «Со святыми упокой». — Говорят, — начал настоятель наконец, и голос его был тихим и усталым, — что вчера, когда весь монастырь молился за убиенных, ты бросил службу. Убежал к себе. И там, с послушником Кашиным занялся содомским грехом.       Ему, кажется, было физически трудно произнести это вслух. Он смотрел на Руслана и ждал. Ждал, что же он скажет, что предпримет, ведь в данный момент вообще не знал чего стоит ожидать. — Да. Мы занялись с ним сексом. И я ни о чем не жалею.       Настоятель закрыл глаза. Протер глаза и щеки ладонями, тяжело вздохнул. И по этому вздоху Руслан понял: старик не хотел слышать правду. Он предпочел бы сладкую ложь. Не из страха перед скандалом, хотя и скандала он боялся, а сожаления. Ему не хотелось лишаться такого экзорциста. Такого сильного оружия епархии. — Какой же из тебя монах тогда? — Спросил настоятель, и в его голосе не было ни гнева, ни крика — только какое-то равнодушное разочарование. — Ты гребаный содомит.       Руслан не вздрогнул. Он смотрел настоятелю прямо в глаза. — Ты понимаешь, что ты натворил? Ты понимаешь, какие будут последствия? Ты — экзорцист епархии. Ты — лицо этого монастыря. Ты — человек, которому доверяли. К тебе приезжали за советом из соседних епархий. Ты отчитывал бесноватых, ты исцелял души, ты…       Он осекся и махнул рукой. — А теперь что? Позорище. Грязища. Ты знаешь, что за это сажают? Не в монастырский карцер, не на епитимью, а в тюрьму. Тебя. И его тоже.       Последние слова он специально произнес раздельно, как будто надеялся, что они пробьют броню Руслана. Но Руслан молчал.       Настоятель поднялся из-за стола. Он обошел стол и встал напротив экзорциста. Он был ниже его на голову, но в этом сгорбленном теле чувствовалась власть. — Ты думаешь, я не знаю? — Спросил он, и голос его упал до угрожающего шепота. — Думаешь, я не знаю, что с тобой было? В семинарии? Я знаю. Я читал твое дело. Я знаю про того парня.       Руслан моргнул. Внутри у него что-то оборвалось и полетело вниз. Только не здесь и только не сейчас. — Я знаю. — Повторил настоятель. — И я молчал. Я думал, что ты исправился, одумался, выжег в себе этот грех и встал на путь истинный, но ты... ты оказывается все тот же. Ничему ты не научился.       На секунду воцарилась тишина, но вскоре старик продолжил. — Слишком самоуверенно ты сказал, что ни о чем не жалеешь. Хочешь, чтобы я поселил в твоей душе сомнения? — Спросил старик, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на гнев. — Ты ведь хочешь пожалеть? Покаяться? Хочешь, чтобы я дал тебе шанс? — Покаяться в чем? — Спросил Руслан, и его голос был таким же ровным, как в начале разговора. — В любви к нему? — Это мерзость, Руслан. — Что мерзкого в любви? Мерзко ненавидеть. Предавать. Бояться собственной тени. Мерзко десять лет носить в себе вину за смерть человека, которого ты мог спасти, но не спас, потому что испугался.       Настоятель отвернулся, подошел к окну и уставился в темное стекло. — Ты можешь уйти. — Сказал он, не оборачиваясь. — Тихо и спокойно. Без суда и слухов. Я спишу это на нервный срыв. Ты хороший экзорцист, Руслан. Ты лучший. Я не хочу тебя терять... Ты должен будешь оставить его здесь. Даню. Ему еще можно помочь...       Он не договорил. Руслан понял без слов. — Ни за что.       Старик медленно обернулся. В его глазах больше не было сожаления. — Ты понимаешь, что тогда будет? Для тебя и для него? Я не стану вас прикрывать. Будет суд. Ты этого хочешь? — Нет, не хочу. Но я его не оставлю. Будете камнями забивать, забивайте нас вместе.       Он усмехнулся, развернулся и пошел к двери. — Ты совершаешь ошибку. Не такую, как тогда. Хуже. Потом уже ничего не исправить.       Ошибкой это быть не могло, Руслан знал, поэтому он просто молча вышел, и дверь захлопнулась за ним с громком стуком. Настоятель остался один. Постоял, глядя на закрытую дверь, потом медленно вернулся за стол, сел. Мысленно он дал ему полчаса.       Руслан шел через монастырский двор, и ледяной ветер бил ему в лицо. Февральское небо стремительно темнело, наливаясь синевой, а потом и чернотой; сумерки сгущались очень быстро. Снег падал редкими, сухими хлопьями, похожими на пепел. Двор был почти пуст. Несколько послушников, убиравших снег у трапезной, замерли с лопатами в руках и проводили его взглядами. Старый монах, чинивший четки на скамье у стены, поднял глаза и перекрестился — не то на Руслана, не то от него. Взгляды впивались в спину, как иглы, и каждый такой взгляд был пропитан тем, что Руслан чувствовал кожей: любопытством, страхом, осуждением, тайным злорадством. Неужели уже все знают?       Он ускорил шаг. Тревога горячая, влажная, как дыхание голодного дикого зверя, дышала ему в спину. Она была страхом за Даню. Где он сейчас? По идее он на службе в храме. С ним говорили? Его держат? Может быть, пока Руслан стоял перед настоятелем, к Дане уже пришли, и сейчас он сидит где-то в темной комнате, окруженный суровой братией, сжимая забинтованные запястья…       Руслан почти бежал. Дорога казалась вечностью. Снег скрипел под сапогами, ветер рвал полы рясы, черная мантия, расшитая серебром, билась за плечами и о ноги. Тошнотворные запахи сейчас были приглушены — после той ночи, после обмена болью, он чувствовал их намного слабее, но они все равно пробивались, заставляя желудок болезненно скручиваться в рвотном позыве.       Он добежал до кельи. Внутри было тепло, печь еще держала жар, и пусто. Данила ушел на службу. Его раскладушка была аккуратно застелена, подушка взбита, таз стоял у печи. Парень всегда оставлял после себя порядок. Руслан на секунду замер, вглядываясь в этот порядок, и внутри у него что-то сжалось. Он рванулся к сундуку. Откинул крышку. Внутри, под стопкой старых книг, лежала старая черная кожаная сумка. Он вытащил ее и начал собирать вещи. Документы, деньги, те самые, которые он годами откладывал, сам не зная зачем, думая, что в конце концов отдаст их на благотворительность. Мятые рубли и доллары лежали в плотном увесистом конверте. Он сунул его в сумку, не пересчитывая деньги. Потом в сумке оказались немногочисленные самые необходимые вещи.       Его руки дрожали. Мелко, противно. Он предавал все. Все, что строил десять лет. Сан, репутацию, власть, уважение — все, ради чего он когда-то отрекся от Леши. Теперь он отрекался от этого всего добровольно. Ради Данечки. Ради его рыжих волос, ради его теплого дыхания на своей груди, ради того, как он шептал «Руся» в темноте. Но страх никуда не уходил. Руслан боялся неизвестности. Настоятель говорил совершенно точно: «Потом уже ничего не исправить.» Назад дороги не будет. Но боялся он не за себя, а за возлюбленного. Ведь хотел подарить ему тепло, уют, уверенность в завтрашнем дне, а что он мог дать ему сейчас? Куда они пойдут? Где будут жить? Что будут есть? Он не знал. И от этого незнания внутри все сжималось в холодный, тугой узел.       Он застегнул сумку. Выбежал наружу и замер на пороге. Небо было уже совсем черным, бездонным, и только у самого горизонта догорала узкая, болезненно-зеленая полоска заката. Где-то далеко, в храме, все еще пели низкие голоса, тягучие, как мед, печальные.       Руслан прижался спиной к стене домика. Вся тревога испарилась, пришла решимость. Все будет нормально. Самое главное сейчас — это им обоим покинуть этот монастырь, а дальше уже придумается. В конце концов у Руслана в сумке конверт с внушительной стопкой денег. Вот без них было бы совсем худо. Он отлип от стены и забыл зачем вообще вышел. Вроде как нужно искать Даню, но... что он хотел-то? Мужчина дошел до поленницы и задумчиво уставился на покрытую льдом кору.       Вдруг из темноты, со стороны хозяйственного двора, послышались тихие легкие шаги. Руслан повернул голову и увидел стройную фигурку, закутанную в серый платок и старенький тулупчик. — Отче? Все в порядке? Вам не холодно?       Это была Лизонька. Милая девочка-сирота лет тринадцати с серьезными, не по годам взрослыми глазами. — Лизка? — Выдохнул Руслан. — Ты что здесь? — Я воду таскала с колодца... — Руслан тут же зажмурился. Ну какая скотина отправила ребенка на мороз воду таскать? — А тут вас увидела, вы такой потерянный. Извините, если лезу... — Да все хорошо, Лиз, будь другом, ты можешь мне вещей теплых принести? Валенки, шарфы, свитера какие-нибудь… Все, что можно унести.       Она кивнула без лишних вопросов. — Да, конечно. Я сейчас. — Лиза, — окликнул он, когда она уже повернулась уходить. — ты Даню видела? Кашина? — Видела. — Ответила она, обернувшись. — Я добегу до него. Скажу, что вы его искали. Вы не волнуйтесь, отче. Я быстро. *** — Привет. Нам нужно бежать. Заходи скорее.       Руслан втянул Даню в дом, едва тот переступил порог, и сразу захлопнул дверь, отсекая колючий ветер и снег. Данила тяжело дышал, он бежал через весь монастырь. — Да, я догадывался. — Сказал он, переводя дух.       В руках у него был мешок с добром. Лизка нагнала его у самого выхода из храма, сунула мешок в руки и быстро зашептала: «Быстрее, Кашин, быстрее к отцу Руслану, там что-то неладное, не спрашивай, беги». И он побежал.       Теперь, в полумраке кельи, они вдвоем развязали мешок и вытряхнули содержимое прямо на пол. Две пары высоких валенок, толстые носки грубой деревенской вязки, два свитера из собачьей шерсти, шарфы, варежки, еще какое-то шерстяное тряпье — девочка явно сгребла все, что нашла в сундуках. А на самом дне мешка, завернутые в чистое полотенце, лежали батон хлеба, еще мягкого, пахнущего дрожжами и печным жаром, и стеклянная литровая бутылка молока.       Даня невольно улыбнулся. Эта милая девочка позаботилась не только о тепле, но и о хлебе насущном. Будто благословила их в дорогу.       Они одевались быстро и молча. Руслан натянул свитер поверх рубахи, сунул ноги в валенки, обмотал шею шарфом. Младший сделал то же самое. Руслан помог застегнуть Даниле куртку, поправил ему шарф, чтобы тот прикрывал уши и не кололся. В ответ получил взгляд. Теплый. Спокойный. Любящий. — Готов? — Готов.       Экзорцист закинул черную сумку на плечо. Даня взялся за дверную ручку, и в этот момент вдруг осознал: они переступают этот порог навсегда. Они больше не вернутся. Домик с каменнымм стенами, печь-голландка, волчья шкура на кровати, раскладушка у огня — все это останется в прошлом... Открыл дверь. И они замерли. В метрах восьми от порога, поперек заснеженной тропы, ведущей к воротам, стояла толпа. Монахи и монашки, послушники, несколько паломников — человек сто пятьдесят, не меньше. Они не шли, не двигались, не говорили. Просто стояли. В руках у них горели свечи и фонари. Огоньки дрожали, колебались, и от этого лица казались живыми и мертвыми одновременно. Свет выхватывал из темноты фрагменты: чей-то подбородок, чью-то скулу, чьи-то глаза, горящие странным, нечитаемым блеском.       Ветер стих. Снег перестал. Февральская ночь застыла в неестественной, звенящей тишине. Только эти трепещущие огоньки в чужих руках, лица, подсвеченные снизу и мертвая тишина. Сцена была как из фильма ужасов. Не хватало только напряженной музыки.       Даня невольно издал тихий, оборванный стон. Он чувствовал, как собственный страх — ползучий, липкий и холодный — поднимается откуда-то из живота и сковывает ребра. Не страх перед физической расправой, а страх перед этим молчанием, перед этими лицами, перед этой толпой, похожей на собрание призраков. Они не кричали, не проклинали, не требовали — они просто смотрели. Руслан вышел вперед. Одним движением он заслонил Даню собой, хотя тот был выше него. — Пойдем...       Только снег хрустел под подошвами. Хрусть, хрусть, хрусть. Люди стояли не сплошной стеной, а как-то хаотично, полукругом, и чем ближе Руслан и Даня подходили, тем яснее становилось, что их, вроде как, не пытаются остановить. Когда Руслан приблизился на расстояние вытянутой руки, первые ряды начали медленно и неохотно расступаться. Пламя свечи дрогнуло от движения воздуха, и на чьем-то лице мелькнула тень — не то испуга, не то отвращения. Руслан не смотрел на них. Он смотрел вперед, на ворота, которые чернели в конце тропы двумя огромными створками. Его подбородок был задран, спина выпрямлена. Он шел не как изгнанник. Он шел как победитель.       Мужчина взял любимого за руку. Вот, смотрите. Вот кого я выбрал. Вот за кого я готов умереть. Даня почувствовал, как его холодные, дрожащие пальцы накрыла горячая, крепкая ладонь, и страх внутри него начал отступать. Через это прикосновение в него потекла уверенность Руслана — спокойная, неколебимая, почти дерзкая. Мы не бежим. Мы уходим и это наш выбор. Мы свободны.       Они прошли сквозь толпу, и она сомкнулась за их спинами, как вода за кормой. Теперь все лица, все огни, все глаза были обращены им в спину. Даня чувствовал эти взгляды кожей, они жгли. Но он не оборачивался. Он смотрел на спину Руслана и держал его руку.       До ворот оставалось несколько шагов, когда Руслан остановился. Обернулся.       Между ним и толпой стоял настоятель. Он вышел вперед, и теперь был один — без свиты и помощников. Его старческая фигура в черной рясе вырисовывалось жутковатым темным силуэтом на фоне отблесков фонарей и свечей. — Последний шанс, Руслан.       Голос старика прозвучал неожиданно громко и отчетливо из-за тишины, что была вокруг.       Руслан не ответил. Он сунул руку за пазуху и достал две вещи: свой параман — черный, зашитый по краям серебряной нитью, который носил на груди десять лет, и священнический крест. Он держал их в вытянутой руке, а потом разжал пальцы. Параман и крест упали на снег с тихим стуком. Кто-то в толпе возмущенно ахнул. Кто-то перекрестился. — Да будет так. — Сказал старик. И в этих трех словах было больше приговора, чем в целой судебной речи.       Руслан отвернулся. Даня, все еще держа его за руку, почувствовал, как пальцы экзорциста сжались. Все кончено.       Они подошли к воротам. Их открыли для них специально. Выход зиял голодным беззубым ртом. Впереди сплошная темень. Влюбленные приобняли друг друга и покинули монастырь. Ворота начали закрываться. Медленно, тяжело, с тихим устрашающим скрипом. Прежде чем створки сомкнулись, оба обернулись. На них смотрели сотни глаз. Все, кто пришел проводить их, просто стояли и смотрели. Ворота закрылись. Скрип железа стих. Засов с той стороны задвинули с глухим, окончательным лязгом. Они остались вдвоем на пустынной дороге, под черным февральским небом, с одной сумкой, и бешено колотящимися сердцами.       Даня выдохнул. Его колени дрожали. Он развернулся к любимому и крепко обнял его. Тот уткнулся ему в грудь. — Ты как? В норме? — У нас теперь только мы. Ты и я. Больше ничего. — А мне и не надо больше ничего...       Они стояли так несколько минут, не чувствуя страха, не чувствуя ничего, кроме тепла друг друга. А потом, не сговариваясь, разжали объятия, взялись за руки и пошли по дороге прочь от монастыря, от прошлого, в темноту, которая больше не пугала, потому что они были вдвоем. ***       Они поселились в Грузии, в городе на склоне холма, откуда открывался вид на бескрайнее, сияющее море. Руслан выбрал это место не случайно: его отец был грузином, и в тот тяжелый момент, он подумал, что неплохо было бы вернуться на землю предков. Он не был здесь никогда, но когда они сошли с поезда на тбилисском вокзале, влажный горячий воздух ударил в лицо, запахло пряностями, выхлопными газами и цветущим миндалем, и Руслан понял: он дома.       Дом, который они сняли, стоял на холме и был сложен из белого камня — старого, шершавого, кое-где увитого плющом. Две комнаты, крошечная кухня, веранда с деревянными перилами, увитая виноградом. Виноград был повсюду: он рос во дворе, свешивался с каменной ограды, карабкался по столбам. Летом гроздья наливались янтарным и фиолетовым, и воздух был густым от сладости. За домом, вниз по склону, убегала узкая тропинка к морю — дикому, каменистому пляжу, куда редко заходили люди.       Руслан, разумеется, больше не носил рясу. Все это осталось там, на снегу, у монастырских ворот. Первое время он чувствовал себя голым без привычной тяжести на плечах, но быстро привык. Да и новая одежда шла ему куда сильнее. Он носил светлые льняные рубашки с закатанными рукавами, темные брюки свободного кроя, кожаные сандалии на босу ногу. Иногда — светлую шляпу от солнца, которую Даня купил ему на рынке, смеясь и уверяя, что в ней он похож на старого киноактера. Черная ряса чертовски шла ему, в ней он был пугающе-красив, но в этой светлой, легкой одежде, на фоне белого камня и синего моря, он был красив иначе.       Он нашел работу, которая не имела ничего общего с церковью, но использовала все его навыки. Знание медицины, психологии, истории, языков — все это пригодилось. Руслан устроился в исследовательский центр, где занимались изучением традиционных методов врачевания: старинные грузинские травники, арабские медицинские трактаты, византийские лечебники. Он переводил, систематизировал, консультировал. Работа была тихой, кабинетной и его это вполне устраивало. Теперь он работал с текстами, а не с бешенными бесами; с травами, а не с вонючими проклятыми. И это исцеляло его самого.       Он стал выглядеть лучше. Ушла серая бледность, проступил легкий загар, глаза больше не горели лихорадочным огнем. Они стали спокойными. Иногда смеющимися. Даня, глядя на него через стол во время ужина, не мог поверить, что это тот самый человек, который когда-то смотрел на мир с ледяным презрением.       Данила поступил в университет на исторический факультет. Он всегда был умен и мудр, теперь же вдали от монастырского гнета и мук, эта мудрость начала распускаться, как цветок. Он выбрал специализацию по истории Кавказа и Византии, его завораживала древность и переплетение культур. Руслан помогал ему с латынью и греческим, которые знал еще с семинарии: они сидели вечерами на веранде, склонившись над старыми текстами. В этих моментах они были не просто любовниками — они были единомышленниками, двумя умами, настроенными на одну волну.       По вечерам Даня подрабатывал в маленькой винной лавке на склоне холма. Ему нравилось это место. Нравился запах винна и старого дерева, нравился старый Гиорги, хозяин, который разливал молодое вино из дубовых бочек и рассказывал бесконечные истории о каждом сорте. Дане нравилось перекатывать на языке названия: Саперави, Ркацители, Цинандали... Это было его отдушиной после долгих часов в библиотеке.       Оба перестали мучиться. И душевно, и физически. Вонь грехов и кровоточащие стигматы больше никого не беспокоили. Не потому, что мир перестал страдать — он страдал по-прежнему, — а потому что что-то изменилось в этих людях. То ли любовь, то ли солнце, то ли море, то ли все вместе перестроили их изнутри. Раны затянулись, оставив только тонкие белые шрамы на запястьях и ступнях. Руслан целовал их с благодарностью.       Их жизнь была простой. По утрам они пили кофе на веранде, глядя, как море меняет цвет от серого к синему, а потом к ослепительно-бирюзовому. Днем Руслан работал в своем кабинете, заваленном книгами, а Даня уходил на лекции или в библиотеку. Вечером они встречались дома или где-нибудь на улице, чтобы видеть залитые оранжевым и розовым светом улицы. Потом готовили ужин вместе. Ели на веранде под виноградными листьями. Говорили, ну или молчали, что было одинаково легко.       А по ночам они любили друг друга. Это было не так, как в ту первую, отчаянную ночь в келье на грани смерти и экстаза. Теперь их близость была другой: жаркой и неторопливой. Они занимались любовью почти каждый день. Иногда по утрам, когда солнце только вставало, иногда днем, в самый зной, когда ставни были закрыты; чаще всего ночью, когда море шумело внизу. Они знали друг друга до последнего изгиба, до последнего вздоха, но это никогда не надоедало.       Даня расцвел. Солнце выбелило его рыжие волосы до медового оттенка, веснушки покрыли не только лицо, но и плечи, и спину. Стройный, гибкий, загорелым, ни дать ни взять молодой ученый, сошедший с античной фрески. А Руслан, глядя на него, все еще не мог поверить, что это чудо принадлежит ему.       Руслан расцвел. Помолодел лет на пять, из-за чего стал выглядеть чуть ли не младше Дани. Набрал веса, стал больше улыбаться и просто жить эту жизнь. Данила отдавал ему ему всю свою заботу и тепло, ждал дома, и не мог представить себя без него.       Они заслужили это. Они заплатили за свое счастье сполна: кровью, страхом, отречением от всего, что у них было. И теперь, в краю вечного лета, в доме на холме, они жили так, как не смели мечтать: в комфорте, в тепле, в любви.