Гармония разных тональностей

      Будильник с оглушительным звоном рассеивает пелену тишины и темноты. На улице, будто по его указанию, сильный ветер, что каждую ночь играет с опавшим снегом, успокаивается, давая возможность снежинкам красиво и нежно падать на деревья, подоконники и окна сладко спящих людей. Запылившиеся электронные часы с ярко-горящими цифрами перестают тревожить покой спальной комнаты, чьи углы хранят в себе крапинки ушедшего солнца. Деревянные шкафы тихо поскрипывают дверцами, чувствуя слабые потоки ветра, а висящая на вешалке одежда с каждым днём покрывается все более толстым слоем невидимого инея.       Рука парня, словно механическая, повторяет одни и те же движения каждые сутки. Отбрасывает одеяло, не согревающее нутро, замёрзшее год назад; вынимает из-под кровати мягкие тапочки и при выходе в коридор заранее включает свет в спальне. Ноги сами по себе перемещаются из одного помещения в другое. А тело выполняет привычные для него движения, необходимые для обычного утра каждого человека. Умывание перетекает в переодевание. Ступни моментально проскальзывают в носки, пальцы с привычной ловкостью управляются с пуговицами на рубашке и застёжкой ремня в штанах с флисом.       Со светом люстры спальня должна была стать теплее, открыть многие секреты, но каждый день демонстрировала лишь полнейший беспорядок как в комнате, так и в душе. Она служила олицетворением всех его раздумий, ошибок, терзаний и сомнений. Под подушкой и частично на полу валялись разные маленькие фотографии, когда-то сделанные на старый, но профессиональный фотоаппарат, отданный в подарок прекрасной лазурной стихии несколько месяцев назад. На снимках смеялись, веселились, а иногда смущались два парня, чья дружба была их сокровенной тайной. И эти образы, которые давно изменились, стали взрослее, не выходили из пламенных объятий сердца именно в том возрасте.       С прищуренным от тяжести век взглядом, одетый в костюм парень, пытаясь не смотреть на острые осколки его ушедших воспоминаний, сметает ладонью каждое фото под кровать. Не замечает, когда режется одним уголком, когда алая капля крови падает на белую картонку, но возвращается в реальность, заметив текст под красной кляксой, который перекрыть было никак нельзя. Паникуя, он поднимает маленький ночной снимок и краем рукава темного пиджака смахивает каплю. Заметив еле заметные, написанные карандашом кривые буквы, парень тысячный раз читает про себя пару слов, сжимает губы в тонкую линию. Его взгляд спустя секунду снова каменеет, а пальцы лёгким щелчком отправляют картонку к ее собратьям дальше покрываться пылью и, желательно, пеленой забвения.       «Минхо и Феликс». Не сосчитать, сколько раз он пытался вычеркнуть это из своей памяти за прошедший год. Когда-то их можно было соединить, увидеть в них нечто единое, нерушимое, одержимое внутренней музыкой и желанием. Пути общего нотного стана перекликались, менялись местами, длительностью тех событий, побед и поражений, что испарились вместе со временем. А теперь существовали две раздельные, одинокие вселенные. Он. И Феликс.       Стремительно выходя из комнаты и погружая ее в знакомую и в последнее время любимую темноту, Минхо пытается забить голову и мысли готовкой завтрака, проверкой своего рабочего расписания и варкой кофе. Ничего не выходит. С того самого мгновения, как на глаза попались корявые, кое-как написанные, но любимые корейские символы, невидимая нить, окрашенная синим цветом тоски и тревоги, как марионетку тянула его к музыкальной комнате, где стояло его необычное средство излечения от разных душевных терзаний.       Отдавшись своему внутреннему порыву, Минхо следует в закрытую комнату и с сомнением наблюдает за черным, большим роялем и хрупкой, изящной скрипкой со смычком, лежащей на его крышке. Нос щекочет пыль, которая образовалась из-за долгого воздержания от игры на клавишном инструменте, поэтому он сначала идёт открыть окно, запуская внутрь прохладный, отрезвляющий воздух, а после подходит к своей давней подруге. Держа ее в руках, чувствуя струны, режущие подушечки пальцев, хрупкий с кучей волосков смычок, Минхо уже сейчас начинает погружаться в свой мир сонат, фантазий и увертюр, пока смотрит различные ноты, валяющиеся рядом.       Шелест бумаги, упавшей на пол из-за его неаккуратности, заставляет обернуться, отложить музыкальный инструмент и подойти к стене, чтобы поднять всего лишь трёхстраничную партитуру для дуэта на фортепиано. Вот только пойти назад, оставив помятый листик, Минхо не мог, будто кто-то невидимый не позволял ему даже оторвать взгляда от рукописных нот с слишком теплым названием «Musical history of 13 years». Внутренняя дрожь охватила тело, сердце же, будто увидело свою недостающую часть, рвалось навстречу к этой музыке и умоляло его сесть на чёрную кушетку и сыграть пьесу, написанную для него, а после и дополненную им самим.       Полностью окунаясь про себя в чудесные и нежные звуки, вспоминая каждый аккорд и прием, Минхо, как заворожённый, шел к инструменту и в воздухе шевелил пальцами левой руки, не желая при настоящей игре допустить хоть одну оплошность. Наверное, это произведение являлось самой короткой ленточкой, мимолетной тридцать второй, тонкой дорогой, что могла воплотить все его веселое, беззаботное, яркое и счастливое, иногда тревожное, сложное время вместе с ним, человеком, любовь к которому до сих пор не могла погаснуть. Красное и пылкое пламя, брызжущее искрами, почти потухло и сейчас сияло голубыми отблесками когда-то мощного огня. И эти ноты, подаренные им, связывали их души так крепко, что во время игры чувствовалось чужое присутствие рядом. В памяти возникали их встречи, ставшие вдохновением для создания данных нот. И лучшего лекарства, как фантомные объятья, утекающие сквозь пальцы прощания, долгожданные прогулки, хрупкие, но трепетные ночи, он найти не мог.       Начальная тональность — ре мажор; размер — две четверти; веселая мелодия, начинающаяся с отрывистых аккордов в правой руке, и их первая встреча в столь юном и любимом возрасте.

***

      Минхо сидел при входе в здание и скучающе рассматривал обстановку места, где проводился его первый серьезный конкурс. Почему-то преподаватель вместе с родителями считали, что для третьего класса музыкальной школы он — своеобразный гений, так как играл произведения на пару классов старше, а поэтому был должен посоревноваться в способностях с другими детьми. Когда Ли спрашивал, просил пояснить, из чего сделаны такие выводы, ему пытались объяснить, показать на примере ровесников их разницу в игре, но Ли все равно хлопал глазами и чего-то кардинально другого не слышал. Ну, играет он в десять лет без фальши, четко слышит все ноты и не соскальзывает со струн, зная, где проводить смычком, чтобы издать нужный звук. Преуспевает во втором обязательном инструменте — пианино, не видя в нем ничего сложного. Что в этом такого? Внутри сидело убеждение: «Так же сможет играть каждый, кто столько же времени трудится дома. Наверняка таких, как я, целая куча».       Рассматривая величественные колонны, высокую лестницу, ведущую на второй этаж, странные статуи каких-то женщин и мужчин с музыкальными инструментами, Минхо скучающе мотал ногами и ждал своего преподавателя, который подтверждал его нахождение в списках. Думая, что все будет как на экзамене: он придет, сядет на стул, дождется своей очереди, сыграет и уйдет домой, — сейчас Ли мечтал лишь поскорее освободиться и вернуться в свою комнату, снимая с себя всю тесную одежду. К сожалению, утром его попытки убедить родителей, что обычные штаны и майка тоже вполне подходят для конкурса, не удались. Видите ли, это не официально-деловой стиль… «Какая им вообще разница, в чем я одет? Мою же игру оценивают, а не внешний вид», — возмущался про себя Минхо, решая переключить внимание со скучного здания на взрослых и детей, которых было слишком много.       Ли знал, что мероприятие вроде как международного уровня и тут будут люди с разных стран, но не думал об их таком огромном количестве. Больше всего бродило девочек. Все они боязливо держались возле взрослых и постоянно оглядывались по сторонам, рассматривая каждого прохожего. Кто-то крутился, рассматривая свою юбку, некоторые крепко сжимали руки родителей и чуть ли не плакали. А почему, понять было сложно.       Среди корейцев мелькали иностранцы, и именно они сильнее всего интересовали парня. Их широкие глаза, разный цвет глаз, а у кого-то даже странный макияж вызывал недоумение. Звуки же, с помощью которых они переговаривались, он считал странными. Наверное, так у носителей звучал английский, вот только, изучая его в школе первый год, Минхо совсем ничего не разбирал. Половина слогов в чужих диалогах как будто вообще отсутствовала. Их преподаватель, который совсем по-другому говорил, хоть раз сам слышал, как разговаривают иностранцы? Теперь парень сомневался в этом. — Минхо, пошли, у нас где-то полчаса до открытия блока, а нужно ещё проверить настройку скрипки и сыграть кусочек, — преподаватель, возникший будто из воздуха, взял его за руку и повел наверх, совсем не обращая внимания на его планы. — Так вагон времени, зачем так рано подниматься… — промямлил Минхо, выворачивая шею назад к толпе, — и вообще, что такое блок? — Как бы тебе объяснить… В общем, период конкурса, когда играют только скрипачи. Сейчас же между собой соревнуются пианисты. Мы можем послушать их немного, если хочешь. — Да не, скукота, лучше сразу играть, — пожал плечами мальчик и попытался поспевать за мужчиной, не пропуская ступенек.       Когда они пришли к указанному кабинету, Минхо опять стоял и ждал преподавателя, который о чем-то договаривался с другим, и это надоедало. Ему хотелось побыстрее сыграть и уехать от такого столпотворения, а оказывается все, что здесь происходит, — лишь ожидание. Увидев просторный и, самое главное, пустующий коридор слева от себя, мальчик, ухмыльнувшись, начал потихоньку отходить от подоконника, а после побежал, мысленно показывая учителю язык.       Он вообще не хотел сюда приходить, его даже не спросили, просто сказали за несколько месяцев: «У тебя скоро важный конкурс, будем отрабатывать твою экзаменационную сонату».       Может, ему и без этих соревнований хорошо. Не нужно тратить на музыку ещё больше времени, чем требуется. Учишь то, что надо для перехода в следующий класс, и не переутомляешься. Конечно, ему нравилось играть, и идти в музыкальную школу его никто не заставлял, но и он не рассчитывал тратить свои силы на что-то помимо простой учебы.       Забежав в другое крыло, Минхо со смешком выдохнул скопившийся в груди воздух и огляделся вокруг. Пол был покрыт длинным и нешироким ковром красного цвета, вытянутые окна скрывали за собой странно сделанные занавески, часть ткани постоянно морщилась по бокам и не выпрямлялась. Всего вдали виднелось две двери из дерева, за которыми слышались овации и голос какой-то женщины, объявляющей следующего участника, а в самом конце находилась белая дверь с зелёной наклейкой бегущего человечка.       Подумав, что в свободное от репетиции время можно провести в зрительном зале, и это будет явно интереснее, чем ещё одно ожидание учителя, Минхо, только собираясь дёрнуть за ручку, нахмурился и прислушался к ниоткуда возникшим звукам детского плача. Поджилки затряслись, а в голову начали закрадываться мысли, что старое здание может скрывать за своей историей чье-то убийство. Вчера перед сном, прокравшись в гостиную, Ли случайно посмотрел какую-то передачу, в которой рассказывалась история разных старинных зданий, где жили призраки. Вдруг здесь тоже кого-то лишили возможности дышать несколько сотен лет назад?       Боязливо развернувшись в сторону всхлипов, Минхо с дрожащими коленками начал подходить к одной из занавесок, что ближе всего находилась к белой двери с зеленым человечком. Ли сглотнул. Сердце в груди отбивало чечетку, казалось, что оно вот-вот проломит ребра и выпрыгнет наружу, а разум буквально упрашивал мальчика развернуться и побежать к преподавателю — Ким Гуку — за помощью. Но также вспоминались его слова маме, когда он заверял ее в том, что нет ничего такого в ее с отцом отсутствии в зрительном зале во время выступления. Минхо полчаса ей доказывал, что уже далеко не маленький и не боится в одиночку с учителем куда-то пойти. Сыграть при огромной толпе ему тоже не страшно. Если он сейчас убежит, значит, вчера он сказал маме неправду и на самом деле трус?       Мальчик боязливо и медленно потянул руку к плотной ткани, ощущая каждый шорох собственной одежды, удар крови в голове. Рука, казалось, превратилась в лед, а пальцы едва слушались. Что, если за занавеской и правда ждет что-то ужасное? Например, вчерашняя страшная девочка с черными волосами и голубым от воды телом? Или какой-то монстр, который, по рассказам родителей, чаще всего бродил по улицам ночью и забирал в свое логово тех детей, кто вовремя не лег спать?       Собрав всю волю в кулак, Минхо резко, но все же с опаской, дернул занавеску в сторону. Она легко распахнулась, открывая небольшую нишу между стеной и оконным проемом, скрытую от посторонних глаз, вызвала поток лёгкого, холодного воздуха, который был спасением в середине лета внутри душного здания. Минхо выдохнул, но тут же почувствовал прилив неловкости. Там, свернувшись калачиком и спрятав лицо в коленях, сидел мальчик, вроде его одногодка. Его темные волосы, доходившие до висков, были растрепаны, а плечи под такой же, как у него, рубашкой мелко подрагивали. Лицо было опухшим и красным от слез, а в руках он крепко сжимал ноты, которые стали скомканы по краям. Незнакомец всхлипывал так тихо, что только в полной тишине можно было услышать эти звуки. Призрака не существовало. Убийства, совершенного сотни лет назад, тоже. Только испуганный мальчик, который, наверное, ждал своей очереди или только что выступил.       Минхо не знал, что делать. Убежать, будто ничего не видел, или поинтересоваться у ровесника, все ли с ним хорошо. Однако при всех своих размышлениях, у него получалось лишь стоять на месте и в растерянности открывать и закрывать рот. Этот мальчик для него стал неким открытием. Он ещё ни разу не видел, чтобы кто-то плакал перед или после экзамена, а конкурс же не сильно отличался от него, да? Или только ему не приходила даже мысль о том, чтобы спрятаться от всех из-за… чего-то. В принципе, гуляя по паркам вместе с родителями, бродя по коридорам школы с приятелями во время перемен, ожидая сольфеджио в холле музыкальной школы, Минхо не встречал плачущих в таких местах людей. — What… do you need? — всхлипнув, вроде на английском спросил мальчик, но Ли не понял ни единого слова. Осознав, что просто так он уже уйти не сможет, парень с протяжным вздохом сел рядом и отпустил занавеску, которая теперь скрывала их двоих. — Do you speak Korean? — как можно понятнее пытался произнести Минхо. Мальчик нахмурился, странно на него смотря несколько секунд, а потом вроде понял, что он хотел ему сказать, и в отрицании покачал головой, спешно вытирая слезы с пухлых, веснушчатых щек, которые Ли рассматривал, как какое-то чудо. — I'm from Australia, — медленно и тихо сказал мальчик и, убедившись, что его поняли, продолжил, — my name is Felix. — My…name is Minho, — пытаясь вспомнить правильное построение предложения и иностранные слова, ответил парень, улыбнувшись новому знакомому.       Феликс, словно отзеркаливая ворвавшегося в его тайник музыканта, дёрнул уголком губ и неожиданно засмущался, вновь обращая взгляд в пол. Наверное, ему не хотелось, чтобы его кто-то видел, здесь он желал спрятаться от каждого встречного, успокоиться, прийти в себя. Но теплое касание чужого плеча и искренняя улыбка подействовали намного лучше, испаряя слезы и вызывая интерес, жаль только корейского он совсем не знал.       Минхо, внимательно наблюдая за поведением мальчика, не знал, что предпринять, чтобы окончательно его успокоить. Обычно он пытался всех рассмешить, если им было грустно, но Феликс не понял бы даже одного его слова. В памяти мгновенно возникло воспоминание, когда мама его обнимала, мягко смахивая слезы с щек, и что-то тихо напевала, покачивая на коленях. В те моменты, непонятно почему, ему всегда становилось хорошо, всякие сожаления и грусть отступали, а что-то теплое расплывалось в груди, перетекая к кончикам пальцев на руках и ногах.       Ещё раз взглянув на сжатого парня, Ли, прикусив губу от неловкости, невесомо обхватил его плечи руками, похлопывая маленькими ладошками по плечам. Облокотил голову на чужую макушку, пытаясь максимально передать свою поддержку через касания, и начал тихо мычать мелодию, которую слышал от мамы.       Результат не заставил себя ждать. Феликс развернулся к нему лицом, крепко обнял и уложил подбородок на плечо, ткнув мокрым от размазанных слез носом в шею. Создавалось ощущение, что его хотели задушить, настолько сильно мальчик вцепился пальцами в рубашку. Но, наблюдая за эмоциями на чужом лице, Ли довольно улыбался, видя, как щеки на чужом лице сдуваются, губы прекращают быть похожими на бантик, а все слезы в глазах уходят, позволяя закрыть веки.       Минхо не знал, сколько времени прошло, когда он услышал голос своего учителя из соседнего помещения. Понимая, что если в скором времени его не будет рядом, ему попадет, Ли запаниковал. Ему не хотелось бросать мальчика расстроенным, но также не особо радовала возможность ближайшие недели слушать чужие возмущения и жалобы, которые непременно последуют от родителей.       Отстранившись от Феликса, Минхо, не зная, как это сказать по-английски, отодвинул тюль и указал пальцем на дверь, ведущую в зал, а потом приложил два пальца к месту на руке, где у взрослых обычно находятся часы. Мальчик, посмотрев в указанном направлении, на чужое запястье, задумался, но спустя секунду понял, что ему хотели сказать, и кивнул, выбираясь из-под ткани вместе с Ли. — Thank you very much, — медленно, чтобы его поняли, тихо сказал Феликс перед тем, как ещё раз крепко обнять парня и убежать за белую дверь, которая скрывала лестницу вниз.       Минхо же, хмыкнув, побежал в другую сторону к своему учителю в приподнятом настроении. Он был рад, что смог помочь кому-то, а также немного заинтересован этой ситуацией. К сожалению, из-за плохого знания английского, ему не удалось расспросить Феликса, но и все мысли о странном мальчике он предпочел отложить до вечера после своей игры. Как оказалось, до начала конкурса среди скрипачей оставалось совсем немного времени, хоть его это, в отличие от Ким Гука, теперь не особо волновало.

***

      Музыка не меняла своей тональности, две строчки, посвященные их первой, неожиданной и в каком-то смысле судьбоносной встрече, повторялись два раза благодаря репризе. Минхо ещё с первых нот перестал существовать в этой темной, холодной комнате, в которой летал леденящий зимний ветер, задувая внутрь недавно выпавший снег, теперь валяющийся на подоконнике. С прикрытыми глазами он был в своем детстве, будто заново проживал все те события юности, что давно укоренились в его памяти, не давая возможности выкорчевать их оттуда.       Под ребрами, как шестнадцать лет назад, скреблось чувство непонимания и жуткого любопытства. И если тогда оно было вызвано непривычной для него открытостью и искренностью ровесника, который без стеснения сначала сильно плакал при нем, а потом крепко обнимал, будто нашел в незнакомце свой спасательный круг в ту трудную минуту, то сейчас медленным, тягучим потоком в сознании мелькал только один вопрос: «Как он там?»       Один мотив перешёл в другой. Припоминая, когда они встретились в следующий раз, Минхо с теплотой улыбнулся. Раньше он думал, что мелодия должна была стать немного грустной, лиричной. Но сейчас, немного ухмыляясь новому потоку, уносившему его в прошлое, понимал, что скачущие по разным октавам ноты, короткие паузы и постоянно меняющиеся голоса правой и левой рук прекрасно погружали в яркую картинку осени. Времени года, которое усыпляло все вокруг, но точно не их ребяческие мысли, планы и опасные авантюры.

***

      В спешке кидая в чемодан необходимые ноты, теплую одежду и разные средства, которые ему на кровать положила мама, Минхо в какой раз за последние пару месяцев подслушивал разговор родителей. Они никак не могли полностью смириться с тем, что им приходится отпускать своего двенадцатилетнего ребенка за границу с преподавателем. На их работе все было очень строго, и после лета, во время которого все брали отпуска, начался полный завал, из-за которого пропадал даже смысл спрашивать о возможности нескольких выходных дней.       Ли по этому поводу не слишком грустил, так как опека взрослых уже немного надоедала, а вот возможность одному повеселиться как следует, встретить кого-то интересного была невероятно заманчивой. Он, безусловно, любил обоих, но это его первая поездка за границу в одиночку, если не считать Ким Гука, от которого можно с лёгкостью сбежать, а поэтому предвкушение наполняло его полностью.       Вспомнив об одной важной вещи, Минхо побежал в гостиную, где сидели мама с папой, тихо переговариваясь. Схватил небольшую книжечку и захотел вернуться в комнату, но заметил на своем пути преграду в виде вставшей с кровати матери. Приняв самый невинный вид, Ли спрятал руки за спину и улыбнулся, будто до этого ничего не произошло. — Минхо, что это у тебя за спиной? — скрестив руки на груди и прищурившись, улыбнулась мама, ловко забирая книжку себе, несмотря на чужие протесты, — и зачем там тебе сборник английского, с которым ты занимаешься у репетитора? Ты же не в Англию летишь. — Знаю, — буркнул мальчик, пытаясь забрать у мамы словарик, — а как мне в России с кем-то общаться? Не на русском же… А английский там должны знать, может, я что-то забуду из слов. — А если честно? — хмыкнула женщина, присаживаясь на корточки, чтобы посмотреть сыну в глаза, — ты же знаешь, что мне лучше говорить правду. Минхо, опустив взгляд на сложенные в замок руки, выдохнул и отбросил отросшую челку в бок. Вот почему всегда, когда он пытается как-то обмануть родителей, они об этом узнают? — Ну, помнишь, после прошлого серьезного конкурса я тебе рассказывал про мальчика из Австралии… — Ох, конечно, но, Хо, это было два года назад! — мама издала смешок и погладила сына по голове, возвращая ему книгу, — ты думаешь, он тоже запомнил тебя? Да и с чего ты взял, что он будет на этом конкурсе? — Если я запомнил, то и он должен! — Минхо топнул ногой и насупился, потом звонко смеясь от пальцев матери, щекотавших его бока, — просто на всякий случай… Если мы встретимся, я бы хотел попробовать поговорить с ним, ведь у меня хорошо получается, правда? — Конечно, мой хороший, — с милой улыбкой на лице похвалила мать сына, проведя рукой по его темным волосам, — беги дальше собираться, через полчаса всё проверю! А потом папа отвезёт тебя в аэропорт. — Хорошо! — хохоча, ответил Минхо и в обнимку с книгой направился к себе.       Непонятно почему, но время до выезда и отлёта самолёта пролетело слишком быстро. Возможно, всему виной постоянные перебежки из комнаты в гостиную, а может быть, основную роль сыграла его фантазия. В спокойные от родительской паники минутки Ли лежал на кровати с прикрытыми глазами и представлял, что его будет ждать там, в Москве. О других странах он и так мало что знал, Россия и вовсе представлялась одним огромным знаком вопроса. Какие там люди? Что они едят? Где живут? Какие развлечения для них привычны? Есть ли там площадки, парки, любимый фаст-фуд? Все это, не переставая, вертелось у него в голове, и найти ответы хотелось больше всего.       Ещё давно, когда Ким Гук вместе с мамой и папой впервые поговорили об этой поездке, ему не удалось узнать почти ничего. Только то, что там очень способные дети, и чтобы обойти их и австралийцев, нужно тренировать технику своей игры и день, и ночь. После его победы на конкурсе два года назад, некоторые известные люди заинтересовались им, стали ждать новых успехов, по словам учителя. Но шанс вновь продемонстрировать свое мастерство игры пришел только сейчас.       Если честно, Минхо немного пугала поездка. Он никогда не был в других странах, совсем не представлял, как там проходят конкурсы, судейство, не знал, чего ждать. Ему все ещё непонятна эта гонка за призами, каким-то одобрением со стороны других, славой, однако слушать похвалу в свой адрес он любил. О полноценных днях в школе пришлось забыть так же, как и о прогулках с приятелями. Теперь почти все его время занимала музыка, и Ли до конца не знал, рад он этому или нет.       В то время, как самолёт приземлился в московском аэропорту, Минхо с широко раскрытыми глазами до сих пор смотрел в иллюминатор, пытаясь все разглядеть. Пока небесное судно постепенно останавливалось на огромном дорожном поле, пилот что-то говорил в рацию, а люди вскакивали со своих мест, брали сумки и уже толпились в небольшом коридорчике, ожидая открытия дверей.       В самом аэропорту Минхо ни на шаг не отходил от Ким Гука, крепко сжимал его ладонь и постоянно вертел головой, осматривая разные магазинчики, где на вывесках красовались странные буквы, куда-то бегущих людей. Здание было таким огромным и в нем столько всего находилось! В ларьках продавалась разная еда, игрушки, какие-то сувениры, среди которых виднелась странная, разрисованная кукла, из которой какой-то взрослый доставал точно таких же, но меньше. Везде стояли охранники в синей форме, а приборов с выдачей багажа насчиталось около пяти. С потолка свисала целая куча электронных панелей с указаниями вылетов и прилетов самолётов с разных стран, а плитка под ногами была настолько чистой, что разглядывалось собственное отражение. С двух сторон эскалаторы были полностью заполнены людьми, по центру же, перед выходом, стояла причудливая в виде шара с отходящими от него линиями скульптура, которая примагничивала не только его взгляд, но и всех детей, проходивших мимо.       Минхо совершенно не знал, что ожидать от этого города, но с нескрываемой радостью на лице спрашивал своего учителя обо всем, что тут видел. К сожалению, Ким Гук мало что знал о России, и для него самого многое считалось диковинкой, но некоторую информацию Ли смог с него выудить. Например, та странная кукла называлась матрешкой, была вроде каким-то символом этой страны. Для него раньше Сеул считался самым большим городом на планете, но, узнав, что Москва в четыре раза больше, Минхо в шоке раскрыл рот, прилипая к стеклу такси.       О конкурсе он совсем позабыл, намного интереснее было рассматривать огромные парки, усеянные опавшей листвой, детские площадки с горками и качелями, высокие зеркальные здания, нежели думать о предстоящей репетиции в номере. Но кое-что за время дороги мальчика сумело разочаровать. На улицах не бродили медведи, которых он хотел увидеть вблизи, а потом, может, и попробовать погладить! Как оказалось, они не являлись домашними животными у русских, что немного огорчало.       Доехали до отеля они где-то за час. Учитель сильно устал, меняя валюту, беседуя с русским на ломаном английском, объясняя парню, чтобы он без него не тратил бездумно деньги, врученные родителями. Минхо же с любопытством пытался поглотить в себя как можно больше информации, чтобы потом по приезде рассказать родителям абсолютно все.       Номера были большими и красивыми, на пятом этаже. Только зайдя, мальчик сразу бросился к окну, прилип к нему щекой и высматривал магистраль, по которой мчались машины. Живя в квартире на первом этаже далеко от центра Сеула, он ни разу не видел с высоты красоту вечернего города, а тут прямо перед носом сияла дорога, небольшой тротуар возле нее, чуть дальше мост через реку, где отражались жёлтые огоньки. Забытая им скрипка в футляре валялась на огромной кровати напротив телевизора, а учитель стоял сзади и с тяжёлым вздохом пытался докричаться до Минхо, который будто оглох.       Дальнейшее знакомство со страной происходило только на территории отеля. Ким Гук строго-настрого запрещал мальчику куда-то выходить до конкурса и постоянно следил за ним. Нельзя было и лишнего шага в сторону дверей сделать! Даже когда Ли просто подошёл к сувенирному магазинчику в холле, чтобы купить по просьбе родителей магнитик, а для себя чудаковатую матрешку, учитель пронзил его взглядом и проводил до самой двери в номер, где они потом занимались пять или шесть часов.       Несколько дней назад Минхо думал, что поездка выдастся забавным приключением: поездками в парки, прогулками вдоль реки, возле которой вечером частенько играла неизвестная ему, но прикольная музыка. Теперь же он сидел в подготовительной комнате перед объявлением его блока и дулся, отказываясь ещё раз проигрывать надоевший каприс, увертюру и партит. Он, как и в прошлый раз, был более чем уверен в своих силах, ещё ни разу не сталкивался с тем, чтобы его кто-то мог опередить, почти всегда победа была довольно очевидной. Да и что изменится от этого проигрыша некоторых тактов? Несмотря на все, что ему говорил Ким Гук, Минхо был убежден, что лучше играть невозможно.       Во время игры мальчик без страха смотрел в зал и, если честно, пытался разглядеть там знакомое, наверное, немного повзрослевшее лицо. После приезда в отель, не теряя надежды найти того пианиста, Ли в перерывах от занятий бродил по коридорам разных этажей, чаще, чем нужно, заходил в обеденный зал, высматривая Феликса. В груди теплилась надежда, что он тоже живёт здесь, хоть Минхо и не знал, как преподаватели выбирали место заселения. Ему так хотелось расспросить его о том дне. Почему он плакал? Что случилось? Просто поговорить с ровесником, с которым в тот день особого диалога не сложилось.       Задумавшись, остальную часть партита Ли играл на автомате. Давно заученные движения, скольжения руки по грифу получались после множественных проигрываний сами собой. Но, очнувшись от чьего-то громкого кашля из-за кулис, Минхо зажимает не ту струну. На весь зал, в котором была превосходная акустика, погружающая пространство в эхо инструмента, раздался противный звук. Люди, что до этого сидели с прикрытыми от удовольствия глазами, сморщили лица, кто-то прикрыл уши руками. Он, смотря на обстановку в зале, хмурые и подсвечиваемые лампами лица судей, до которых раньше не было никакого дела, почувствовал, как начали потеть ладони. Теперь струны не приятно давили на подушечки пальцев, а как будто резали их, оставляя красные следы. Руки окоченели, ими было невозможно двигать с той точностью и уверенностью, как раньше. Сердце вырывалось наружу, настолько быстро билось, словно мечтало освободиться из плена грудной клетки. Глаза в панике, передавая дикий ужас, метнулись на гриф скрипки, следя за каждым движением смычка, очередной постановкой пальцев. «Это всего лишь одна ошибка, надо успокоиться, хорошо закончить, и тогда ещё не всё потеряно!» — убеждал себя Минхо, понимая, что осталась одна страница.       Такты летели один за другим, неосознанно он ускорил темп, хотя в мыслях всплывали слова учителя, что это намного хуже неверно сыгранной ноты. Его внутренняя паника читалась всеми, кто сидел в зале. Парню казалось, что над ним тихо насмехаются соперники за кулисами, желают ещё нескольких ошибок, чтобы победить. От злости на себя Минхо забыл конечную динамику партита и вместо тихих последних нот издал громкие, с лёгкой отдышкой, завершающий раз проведя смычком по струнам.       Опустив инструмент, он не радовался овациям, утешающему шепоту Ким Гука за кулисами, лишь смотрел на свои дрожащие ноги и даже не мог нормально поклониться. Хотелось плакать от обиды. Вот зачем начал думать о чем-то другом во время игры?! Обещал же родителям, что как всегда принесет кубок и поставит его к остальным, полученным на родине. А на что теперь ему надеяться? Вряд ли все остальные участники сделают такие же ошибки, как он, или сыграют ещё хуже. Хотелось кого-то обвинить в его промахах. Другую страну, город, волнение, да даже Феликса, но ведь не они играли сейчас на сцене, а он.       Все оставшееся время до награждения Минхо сидел в комнатке с другими участниками. Те, выступив, не захотели слушать программы других в зале, сидели рядом с родителями и ели купленную для них еду. Разговаривали с набитым ртом, что-то обсуждали между собой, либо же спали на плече у мамы или папы. Русские ребята ни с того ни с сего перезнакомились и, отпросившись, вышли в коридор во что-то поиграть. Прикусив губу, Ли взглянул на Ким Гука, который пытался как-то его подбодрить все это время, но отвернулся, не раскрывая рта. Какой смысл отпрашиваться, если там его все равно никто не поймет?..       Время как будто замерло, каждая минута длилась вечность, но хмурое выражение лица не сходило. Слез не было, как и криков, плача, но внутри сжирала обида и надежда. Хотелось верить, что даже с такими ошибками он удостоится какого-то места. Раньше Минхо ни разу не проигрывал, верил, что его череда побед никогда не прервется, ведь внутри горела уверенность в своей игре, способностях. Уступать другим неприятно, но в то же время это же не последний конкурс. Детский разум постепенно успокаивался, обнимал плачущее сердце и навязывал мысли поскорее отсюда уйти. Надоели все эти радостные, веселые лица, щебечущие вокруг своих детей взрослые, игры, в которых он не мог принять участие.       Награждение шло долго, ведь кубки вручали всем отделениям, которые сегодня были. Сначала озвучивали места пианистов. С надеждой глядя на сцену, чтобы найти того мальчика, с кем он мог поговорить, поиграть, перестать быть одним, Минхо раздосадованно опускает голову, слыша лишь странные и длинные имена и фамилии. После дарили призы детям, играющим на флейте, а потом скрипачам. Ли с надеждой глядел на высокую женщину в длинном платье и ждал себя, но, очевидно, его в списке призеров не существовало. Молчаливо выходя из зала, парень думал, что учитель был прав. На этот раз соперники были серьезными, жаль только он их раньше всерьёз не воспринимал. — Минхо, постой, — преподаватель взял мальчика за руку перед лестницей и отвёл в сторону к большой колонне, подпирающей белую крышу. — Что? — спросил Ли, наблюдая, как Ким Гук садится на корточки, смотря ему в глаза. — Хочу сказать, что ты молодец, — тепло улыбнулся мужчина, — все музыканты сталкиваются с проигрышами, каждый не один раз встречается с достойным соперником. Главное — вынести из этой встречи урок. Невозможно всегда побеждать, как бы ни хотелось. Других детей не стоит видеть своими врагами. Они, скажем так, учителя, от которых ты можешь перенять что-то хорошее. Кто-то играет эмоционально, у немногих превосходная точность, некоторые очень харизматичны, другие умеют собраться и в нужный момент выложиться на полную. Не расстраивайся слишком сильно, ошибки бывают у всех, вопрос только в том, когда ты их допустил и понял свою неправоту. Тебе повезло, ведь у тебя ещё долгий путь впереди, намного хуже падать с пьедестала, многого достигнув. Зато ты теперь на себе прочувствовал проигрыш и знаешь, что на земле существуют такие же способные дети. В следующий раз будешь относиться к другим серьезнее, начнёшь слушать их игру, чтобы что-то понять, осознать, а потом улучшить в себе. Конкурс — не только соревнование, но и полноценный мастер-класс, где дети с разных стран чему-то учатся друг у друга, ну и, конечно, пожинают плоды своих усердий. Понятно? — Да, — Минхо улыбнулся и кивнул, — пойдёмте в отель? Я умираю от голода! — Хорошо, — Ким Гук взял его за руку и пошел вниз по лестнице, — только я оставлю тебя в ресторане и пойду на встречу с другими преподавателями. — Зачем? — Мы тоже обсуждаем ваши выступления, рассказываем о занятиях и так же учимся чему-то новому, ведь у всех свои методы преподавания. — Ааа, понятно…       Минхо молчаливо шел по мокрой из-за прошедшего дождя улице и обдумывал слова учителя. Не сказать, что он был со всем согласен, но теперь точно знал: проигрыш — не конец света, и в следующий раз покажет все свои возможности. Неудачный конкурс забывался с каждым шагом вперёд, а оглядываясь, Ли видел обычное здание. Время в Москве завтра подойдёт к концу, когда он сядет на борт самолёта, а значит, оставшиеся часы стоит провести так, как хотелось. Погрузившись в мысли, Минхо весь путь до отеля придумывал план побега. А если Ким Гук будет некоторое время занят беседой с другими учителями, то у него появится замечательный шанс хотя бы немного погулять в парке неподалеку и, может, развлечься.       Когда учитель завел его в зал с едой и оставил, уйдя на свое своеобразное собрание, Минхо, взяв с собой в пакетик несколько пирожных, аккуратно вышел из ресторана и прошел к длинному коридору. Там, в самом конце, находилась большая дверь какого-то зала, куда продолжали заходить взрослые люди. Они широко улыбались друг другу, жали руки или целовали их, если учителем была женщина, и совсем не обращали внимания на детей, которые решили ждать их на мягких кушетках в коридоре. Крепко сжимая угол стены от волнения, Минхо оглянул толпу и замер, заметив знакомое лицо. «Как здорово! Вот и компания нашлась!» — подумал парень, подбегая к рассматривающему ковер мальчику. — Привет! — воскликнул на английском Ли и гордо улыбнулся, заметив недоумение на чужом лице. — Привет… — растерянно ответил Феликс на корейском, удивляя этим Минхо. — Ты учил корейский?! — Ну да, хотел подружиться с тобой, — мямлил мальчик, сворачивая в трубочку край рубашки. — Я знал, что ты меня запомнил! — воскликнул Минхо, а потом, вспомнив об ограниченном времени, наклонился к Феликсу и прошептал на ухо, — не хочешь пойти погулять? Думаю, ты тоже первый раз здесь. — Но я обещал учительнице ждать ее здесь… — Да ладно тебе, — Ли взял мальчика за руку и повел за собой, замечая, что тот не сопротивлялся, а послушно следовал за ним, — рядом есть парк, я по пути видел, погуляем там немного и вернёмся, никто и не заметит. Остановившись от чужого рывка, Минхо внимательно наблюдал за Феликсом, который, сжав губы и сведя брови к переносице, обдумывал затею. Придя к какому-то выводу, мальчик озорно улыбнулся и сам потянул его к выходу. — Побежали!       Звонкий смех раздавался по переулку, соревнуясь в громкости с громом, гремевшим над Москвой. Высокие, заливистые нотки двух ребят сливались друг с другом. Хлюпанье луж после детских ног служило их аккомпанементом, а короткие фразы «Стой!», «Давай быстрей!», «Дай руку!» отдавались легкими щипками струн. Парк был пуст, дугой расстилающиеся тропинки поглощали эхо ребяческих голосов, а все люди пережидали ненастную погоду в домах, будто от пары капель дождя могла исходить опасность. Шелест октябрьских, увядающих листьев не поспевал за бегущими мальчиками. Их не волновала взрослая, немного печальная мелодия угасающих со временем вещей, для них ярким светом горел новый друг, с которым наконец-то можно пообщаться, смешивая два языка, последняя возможность насладиться чем-то новым, радость свободы от репетиций, упрёков совести и бесконечных партитур. Играя в догонялки, Минхо с Феликсом по очереди гнались друг за другом и не замечали омрачения природы. Облака все сильнее сгущались над головами, солнечные лучи не могли доходить до земли, а ветер, набирая скорость, куда-то спешил, нес с собой пыль и торопил всех домой.       Ли пытался догнать австралийца и с яркой улыбкой, что забыла горечь поражения, смеялся от души. Скромный мальчик, плачущий два года назад, сейчас бежал, что есть мочи, и показывал ему язык. Его темные, такой же длины волосы путались между собой и немного прилипали ко лбу, карие глаза поглощали чужой смех и хранили его в себе, сверкая от радости. Веснушки немного потухли, теряя цвет, улыбка же не сходила с лица. Худое тело с лёгкостью несло мальчика по дуговой дорожке мимо оранжево-красных деревьев и пустых деревянных скамеек, а ноги вовсе не заплетались, даря долгожданную победу.       Устав от бега, они решили посидеть на одной из лавочек, поедая украденные со стола пирожные, и поболтать перед возвращением в отель. Никто не знал, сколько прошло времени, искали ли их учителя по всему отелю, но внутри царила полная уверенность в том, что все в порядке. — Почему ты плакал тогда? — с набитым ртом первым задал вопрос Минхо, пытаясь не уронить часть сладости изо рта. — Страшно было выходить играть, на этот раз я отделался лёгкой дрожью в руках, — облизывая пальцы от остатков сливок, ответил Феликс, — места, к сожалению, никакого не занял. — Я тоже, — выдохнул печально Ли, наблюдая за болтающимися ногами, — наделал много ошибок и впервые провалился… — А я темп менял постоянно, один кусочек вообще забыл… Этот конкурс — полный провал. — Ну, почему, — хмыкнул Минхо, — мы наконец-то смогли поговорить. — И правда, — улыбнулся Феликс, — ты, кстати, на каком инструменте играешь? — На скрипке. — Круто! Можно потом что-нибудь вдвоем сыграть! — Ага, выучим какое-нибудь произведение, при следующей встрече найдем пианино и сыграем! Кстати, как тебе Сеул, Москва? Может, ты ещё где-то был? — Не знаю, — пожал плечами Феликс, — я особо не гулял ни там, ни здесь, но по дороге из аэропорта что-то видел. Интересные города, много разных зданий, но больше всего путают буквы, они везде разные! — Но корейские-то ты уже знаешь, — ухмыльнулся Ли, убирая грязный пакет в карман штанов. — Знаю, но они все равно странные, хотя русские чуднее. Мальчики рассмеялись, и в тот же момент хмурое небо пронзила яркая молния в сопровождении рокота грома. — Вау, ты видел это?! Такая большая! — воскликнул Минхо, показывая пальчиком на место, где только что сверкнул электрический разряд. — Ага… — Феликс открыл в шоке рот, а потом быстро его закрыл, задавая новый интересующий вопрос, — ты купил что-то здесь? — Родители попросили привезти им магнитик, а ещё я взял ма…матресику?.. — Матрешку, — хохотнул мальчик, — а я шапку со свисающими ушами, она забавная. — Это которая огромная и пушистая? — Угу. Небо снова прервало детский разговор. На нем сверкнула белая стрела, после которой, словно по щелчку пальцев, пошел сильный и холодный дождь. — Нужно бежать в отель! — крикнул Минхо, боясь, что из-за шума капель, разбивающихся о землю, его не услышат. — Давай спрячемся под мою кофту, иначе наши учителя догадаются! А ее я спрячу у себя в номере попозже.       Кивнув, Ли вместе с Феликсом отошёл под дерево. Пианист с ловкостью выскользнул из-под одежды и, расправив ее, вручил другой конец новому другу. Накрывшись, они взялись за руки и со смехом побежали обратно, перепрыгивая лужи. Город почему-то плакал, провожая их обратно, а мальчики с улыбкой прощались друг с другом в холле отеля, замечая выходящих из зала учителей. Эта встреча не последняя, и почему-то каждый был в этом уверен, ведь уже ждал следующей, чтобы еще о многом расспросить.

***

      Музыка продолжает литься из-под его пальцев. Каждая триоль, залигованная нота, пауза протекают сквозь его тело, наполняют детской теплотой, наивностью и даже глупостью. Проникнув в те дни, Минхо будто слышит удары тех дождевых капель по окну, видит под веками хмурые тучи и улыбчивых мальчишек, которым хотелось веселиться, играть, шутить, но в то же время знать хоть кого-нибудь, кто понимал музыку, как они, видел ее в окружающих вещах. Осознание этой нерушимой связи пришло далеко не сразу, только когда оба немного подросли. Сейчас же мир без громких трезвучий, различных штрихов и проходящих насквозь произведений было трудно представить, ведь с каждым годом музыка всё больше завораживала обоих, постепенно плела свою сеть, забирая их себе.       Темп немного замедляется, мелодия становится разношёрстной, мажорные тональности переходят в минорные и обратно, путаясь между собой. Детство постепенно отдалялось, они взрослели. И сами не заметили, как стали подростками. Желания и мечты менялись каждый день, прежние привычки оставались в прошлом, занятия увеличивались во времени, убивая всю жизнь вне класса музыкальной школы, но их интерес друг к другу никуда не девался, вопреки трансформирующемуся миру. Будто был сплетенной из неразрывающихся нитей лентой, что разными концами проникла в их души, соединяя.

***

      Минхо стоял возле зеркала в своем номере и пытался что-то сделать с непослушными волосами, которые следовало уложить по приказу учителя, что должен был прийти с минуты на минуту. Ким Гук с родителями ещё дома, обсуждая его успехи в освоении всей программы музыкальной школы на год раньше, тихо жаловались друг другу на проблемы подросткового возраста. По их мнению, поведение менялось чуть ли не каждый месяц, а предпочтения в произведениях — и того чаще. Только они выучили пьесу, как Ли переключился на быструю увертюру. Начали разбирать ее, через неделю в мыслях играл какой-то навороченный этюд. И каким-то образом, пока они откровенничали о его музыкальных путаницах, разговор перетек в рассказ родителей о том, как сложно стало управляться с ребенком, усмирять его пыл, заставлять его следить за собой. Минхо же в это время скептично закатывал глаза и не понимал, что в нем так кардинально изменилось. Ну, подумаешь, отросли волосы, зачем их стричь? Можно же было как-то уложить или вовсе закрыть на них глаза, ему-то не мешает.       В свои пятнадцать он почти не обращал внимания на внешность, не придавал значения отстраненности, переменчивым вкусам, вспышкам гнева. Это просто взросление, да и челка, доходившая до густых бровей, ему шла. А вот музыка, которая раньше была лишь дополнением к обычной жизни, стала спешно занимать в ней центральное место, вытесняя все остальное. В какой-то момент, он и сам не заметил, отработка тремоло или флажолета казалась интереснее обычной прогулки по улице, просмотра телевизора. Минхо пытался учиться всему и сразу, беспрерывно играл дома по шесть-семь часов лишь одну сонату, доводя каждую ноту до идеального звучания. Парень экспериментировал с приемами, слушал игру Вивальди, Ойстраха, Корелли и пытался копировать их стиль, технику, в конце концов понимая, что его навыков не хватало. Он слышал себя в разных произведениях, из-за чего и хотел попробовать каждое на слух.       После обидного проигрыша в детстве больше оставаться в числе неудачников ему не хотелось. Наоборот, внутри кишело желание быть услышанным. Все ребяческие мысли разбились вдребезги о новые мечты и цели, одной из которых было занятие призового места в очень известном на весь мир конкурсе в Америке, что проводился раз в пять лет. Впрочем, именно к нему спустя год после провала в России он начал готовиться, выбирая программу, предназначавшуюся для людей, учащихся в консерватории. И хоть идеальный слух неплохо помогал в разучивании нот, избежать каждодневных занятий не удалось. Благо на четырнадцатилетие родители подарили ему небольшой сенсорный телефон, который только недавно вышел в продажу, и новое устройство, в котором можно было найти любую музыку, очень выручало. Раньше приходилось искать в определенное время по телевизору передачу с игрой великих классиков, а теперь за несколько секунд он мог услышать все, что желал.       Готовясь два года к конкурсу, Минхо собирался не спеша и почти не нервничая. В голове постоянно звучали проблемные места, под веками виднелась каждая страничка нот, а утром его скрипка уже успела отмучаться часовой репетицией. Оставалось только как-то уложить непослушную челку и переодеться в концертный костюм. Дальше время понесется с невиданной скоростью. В жилах текла оправданная уверенность в своих силах, хоть пальцы немного подрагивали от предвкушения вида большой сцены и зала, заполненного людьми, среди которых будут эксперты с пяти разных стран. Вот его шанс выделиться среди серой массы обычных детей, мечтающих покончить с музыкой после окончания школы, и упускать его жуть как не хотелось.       В итоге время сборов, наставлений от Ким Гука и ожидания своей очереди игры заняло около трёх часов. Минхо был рад, что играл в числе первых. Две девушки, выступавшие перед ним, по его мнению, не произвели особого впечатления на судей и зал. Конечно, все хлопали в конце исполнения программ, вот только их лица оставались серыми на фоне мерцающих над сценой софитов, а глаза не горели удивлением, наслаждением, радостью, одушевлением, хоть чем-то. И он собирался это исправить.       После произношения его имени и фамилии ноги непроизвольно стали ватными, будто размякли в какой-то воде и с трудом нормально двигались. Но паника не должна мешать ему, из-за чего перед выходом на центр сцены Ли пару раз выдохнул скопившийся в груди воздух, кончиками пальцев провел по струнам скрипки и с лёгкой улыбкой представил все свое выступление от начала до конца. Настроенная скрипка уже играла прекрасную музыку в голове, он же только стоял с прикрытыми глазами перед оголодавшими ожиданием людьми, взгляды которых ощущались на физическом уровне. Мелодия из мыслей начинала приобретать форму в реальности, когда смычок плавно коснулся струн, издавая несколько томных, длинных звуков пьесы.       Его программа была различной, как и он сам. Определиться с тем, что ближе, никак не получалось, поэтому Минхо вместе с учителем выбрал совершенно непохожие по стилю и звучанию произведения. Лирика заменялась чем-то резким и быстрым, заканчиваясь глубоким и многогранным. Каждая нота, будто под влиянием магии, разливалась по всему залу и проникала в сердца слушателей. Парень не открывал своих глаз. Смычок, так как он левша, был продолжением его левой руки, а сама скрипка — его ожившей душой. Наверное, этот конкурс стал первым, когда вместо заученных нот Минхо играл что-то иное, космическое, непостижимое человеческому разуму. Пустые, вымученные звуки заменились искренней любовью, выражаемой не словами. Он наслаждался вибрацией струн, громкими и тихими звуками, внутренним ощущением наполненности, а после полной растворимости в музыке. И совсем не замечал текущего времени, которое словно обходило погрузившегося в себя скрипача.       Ли мог бы играть ещё целую вечность, но и сам не заметил, как самое сложное осталось позади, а смычок последний раз задел струну, взмывая ввысь. Очнуться помогли оглушительные хлопки, а полностью прийти в себя — улыбчивые, плачущие, удивлённые люди, не утихающие даже после его исчезновения в кулисах.       Выслушав восторженные похвалы от ровесников, даже учителя, Минхо с полным ощущением счастья вышел в коридор, намереваясь провести некоторое время в одиночестве, но не заметил бегущего парня, врезавшись в него. Тихо ругнувшись и зажмурив глаза от неприятного ощущения, Ли в изумлении раскрыл глаза, когда услышал чужой голос, посылающий мурашки по всему телу. — Привет! А я как раз к тебе бежал, хотел поздравить с отличным выступлением! — Феликс, широко улыбаясь, будто сверкал под ярким светом, исходящим от огромной люстры над ними. — Что с твоим голосом?.. — затоможенно спросил Минхо, совсем забывая о своих прошлых планах.       Ли надеялся, что вновь встретится с этим парнем, но, повзрослев, начал сомневаться в этом, ведь не может одна случайность повторяться несколько раз. А тут прямо перед глазами стоял вытянувшийся, все тот же солнечный знакомый из детства, который стал ещё милее с их прежней встречи. Пухлота щек никуда не делась вместе с веснушками, почти что исчезнувшими с лица из-за зимнего времени года. Карие глаза источали знакомую доброту и открытость, а улыбка притягивала взгляд, заставляя ответить тем же. Да, возможно, новая прическа вызывала лёгкий смешок из-за косой челки, спадающей на лицо, но вместе со всем остальным смотрелась неплохо. Выделялся только низкий голос, вводящий в лёгкий ступор. — Сломался уже, — непринужденно пожал плечами Феликс, — зато у тебя такой же звонкий, ну, может, совсем чуть-чуть стал ниже. — Не замечал, — хмыкнул Минхо, начиная движение в сторону комнаты, где оставил свои вещи, и замечая парня, следующего за ним, — ты слышал, да? — Конечно! Я специально остался после награждения своего блока, надеялся, что среди скрипачей будешь ты. И вот, мое предчувствие меня не подвело. Уверен, ты займешь первое место, потому что играл превосходно. Знаешь, я сидел недалеко от судей, и все они потом бурно обсуждали твою игру, хотя при прослушивании тех девочек просто начинали ставить оценки. — Не тараторь, лучше скажи, как сам сыграл.       Минхо думал, что на этот раз пианисты будут играть после скрипачей, и теперь чувствовал лёгкое огорчение, так как не смог послушать чужую программу. Мысли о Феликсе не покидали его все эти три года. После того, как ему подарили телефон, он пытался найти его хоть где-нибудь, но ничего не получалось, из-за чего последней надеждой на новую встречу был этот конкурс. Может, прозвучит немного глупо, Ли просто тянуло к этому парню. Прошлой встречи и совсем небольшого разговора не хватило, хоть после он и был безумно счастлив от разговора с ровесником на английско-корейском языке. — Неплохо, ошибок не наделал, но у ещё одного парня была сложнее программа, поэтому я довольствуюсь вторым местом. Хотя, даже несмотря на это, двое судей похвалили и поговорили со мной, сказали, что в будущем могут взять меня в ученики, если захочу. Поэтому я более чем счастлив! — Феликс улыбнулся и смахнул упавшую на глаза челку, делясь своей позитивной энергией с Минхо. — Поздравляю, на таком конкурсе любое призовое место — огромный успех! — Ли приобнял парня за плечо и завернул к двери, открывая дверь, — не хочешь поговорить, пока я жду своего награждения? — Странный вопрос, — усмехнулся Феликс, — пошли.       Больше двух часов парни беспрерывно разговаривали, отмечая улучшения знаний языков друг друга. Произношение стало понятнее, предложения грамотнее, а лёгкие акценты совсем не замечались, так как внимание обращалось на истории, льющиеся из чужого рта. Минхо не мог припомнить хоть одного человека, с кем бы он мог говорить столько времени, не чувствуя скуку и желание отвлечься на скрипку. Ему было приятно, когда, что-то спросив, Феликс, не перебивая, с интересом слушал его, будто впитывал каждое слово. Но и он сам с не меньшим увлечением вникал во все подробности жизни парня, которые тот ему доверял. Казалось, темы просто не могли закончиться. Начинаясь диалогом о семье, детстве, прошлых увлечениях, их разговор перетек в музыку, дружбу с другими подростками, отношения. И даже если они не всегда были согласны друг с другом, чужое мнение интересовало и почему-то волновало. Любая новая информация мгновенно впитывалась головой и отправлялась в раздел долгосрочной памяти. Например, Минхо уже никогда не сможет забыть продемонстрированный парнем кусок из недавно вышедшей, но уже популярной песни, от которого мурашки разбежались по всему телу. Его низкий голос, выстроенный и стойкий издавал такие красивые звуки, что хотелось взять скрипку и на слух начать подыгрывать мелодию, хотя услышать продолжение. И если для Феликса его детское желание стать певцом казалось странным, то для Минхо оно было более чем оправданным, но, к счастью или сожалению, их по рукам и ногам связали любимые музыкальные инструменты, в которых они находили отдушину.       Раньше Ли не понимал причину, по которой интерес к парню не пропадал. Ни один человек не занимал его мысли на несколько лет, не собираясь из них исчезать. Все становились скучными или странными буквально спустя несколько месяцев общения. И, наверное, это звучит странно, но Минхо будто чувствовал свою родственную душу, осознав это сейчас. Для них двоих, может, не так уж и давно, музыка стала центром всего мира. Ничто не могло так успокоить, помочь уложить мысли, отстранить их от реального мира и окунуть в собственный. Чувства, слова, эмоции, события — все можно было передать через нее. И немного закрытым, странным для других детям музыка открывала новые горизонты, укутывала в свои еле ощутимые объятья, заставляла душу выворачиваться наизнанку. Для остальных одногодок их страсть к делу, занятия казались чудны́ми. Почти всем хотелось играть, гулять по городу до позднего вечера, встречаться с девочками и заниматься различным спортом. А они, будто гадкие утята, записали в лучшие подружки музыкальные инструменты, со временем не желая с ними расставаться.       Общаясь, парни, казалось, вовсе позабыли о том, что ждали результатов конкурса между скрипачами. Разговор длился бы ещё не один час, но их прервал учитель Минхо, который, заметив, что его ученик не один, сообщил о награждении через двадцать минут, и вышел, ожидая его за дверью. — Быстро же время пролетело, — сказал Феликс и встал, протягивая Ли руку, за которую тот сразу схватился, тоже поднимаясь со стула, — волнуешься? — Есть немного, — честно признался Минхо. — Предсказываю, ты займешь призовое место. Хоть и не слышал, как играют другие, но уверен в этом. — Спасибо, — парень улыбнулся, следя за пианистом, направившимся к двери, — кстати, подожди! Ты случайно не в отеле через дорогу остановился? — Да, в нем… А что? — Не хочешь вечером со мной фильм какой-нибудь посмотреть? Я планировал в одиночку, но с кем-то явно интереснее. — Без проблем, — хмыкнул Ликс, снова подходя к парню, — можешь записать мой номер? Сейчас нет времени обсуждать что, когда и во сколько. — Я и сам хотел предложить, — пробормотал Ли, доставая телефон из сумки, — запиши, пожалуйста. Феликс, взяв устройство, быстро набрал несколько цифр и положил его на место, подталкивая Минхо к выходу. — Все, теперь пошли! Опоздать не хватало.       Полностью успокоившись ещё в подготовительной комнате, Ли с ровным дыханием, лежащими на коленях руками и горевшими надеждой глазами сидел возле Ким Гука и ждал, пока назовут его имя. Все мероприятие прошло мимо него, парень был поглощен в мысли, из которых его вывело объявление судей о победе. Перепрыгивая через несколько ступенек при входе на сцену, Минхо не мог до конца поверить, что это правда. Кровь стучала в висках, ноги подрагивали от охватившего волнения, улыбка же непроизвольно появлялась на лице и не собиралась с него сходить ближайшее время. Грамота с подписями и печатями ощущалась тяжелее, чем весила на самом деле, как и кубок. Глаза перебегали с одного судьи на другого, пытаясь убедить хозяина в том, что это все реальность, а не сон. В зале сверкали щелчки журналистских камер, ослепляющих вспышкой, а яркая люстра из хрусталя горела как будто ещё ярче, отражая его счастье. Спускаясь обратно, Минхо понимал — все было не бессмысленно. Его постоянные занятия, пробы разного, отработки каждого мотива дали плоды, которые безумно нравились своей сладостью успеха. Главная цель этой поездки выполнилась ещё во время выступления, а победа стала приятным дополнением.       Окончательно придя в себя в номере отеля, Минхо после ужина уложил вещи в чемодан и обдумал дальнейший план на ночь. В его памяти сохранилось много новинок этого, две тысячи пятнадцатого года, но выбрать только три было слишком сложно. Поэтому, написав Феликсу, что он ждёт его на третьем этаже в триста пятой комнате, Ли с лёгким предвкушением и мандражом начинал переодеваться. Как просмотр фильмов может быть без каких-либо сладостей или снеков? Ещё при заезде возле отеля в глаза бросился небольшой магазинчик с выпечкой. Правда, что удивляло, на витрине Минхо заметил только что-то упакованное в коробочки, будто из-под рамена, а может, это он и был.       Стук в дверь разбил все догадки, привлекая к себе внимание. Парень, усмехнувшись быстрому приходу пианиста, открыл ему дверь и пропустил внутрь, параллельно рассказывая, что им нужно будет выйти на улицу. — Слушай, мы вроде переросли период побегов, — усмехнулся Феликс, опираясь на край тумбочки. — Да не для этого. Тут рядом магазин со вкусностями. По всем законам и правилам просмотра фильмов под рукой должна быть вкусная еда! — выходя из номера и выпихивая из него Феликса, спешно объяснял Ли. — Никогда о таком не слышал, но от предложения глупо отказываться, — хмыкнул Ликс и последовал за парнем.       Как Минхо и запомнил, магазинчик находился слева от маленького входа в отель, горя яркой надписью, зазывающей внутрь. И пусть они были ограничены в средствах, ассортимент позволял выбирать и переговариваться через стеллаж, действительно наполненный раменом. Запах стоял прекрасный. Аромат сладкой, только что изготовленной выпечки с помощью ветерка проникал в каждый угол. Терпкие ягоды сверху некоторых пирожных примагничивали взгляды парней и гипнотизировали их, заставляя неосознанно тянуться к ним. Яркие упаковки разных снеков, которые оба видели в первый раз, тоже будто упрашивали их купить и попробовать. Разнообразие было огромным, несмотря на размер магазинчика, однако, к сожалению, они не располагали большим количеством времени и денег, поэтому осмотр пришлось закончить, переходя к чему-то конкретному. — Попкорн будем брать? — крикнул Феликс, стоя возле огромного разнообразия взорванных зернышек кукурузы. — Давай, а что за вкусы? — подойдя с полной охапкой выпечки, спросил Минхо, — сладкий или соленый возьмём? — Я за соленый, сладкого нам должно хватить, — усмехнулся парень, указывая на круассаны, булочки и слойки в чужих руках. — Я не против, пошли на кассу.       Быстро оплатив угощения на вечер, музыканты не заметили, как добрались до номера Минхо и включили телек, удобно устраиваясь возле изголовья кровати и выбирая нужный им фильм. У каждого под спиной для мягкости лежала подушка. Хоть зима в этом году в Америке была не очень холодной, все равно ветер, проникавший в комнату из открытого на форточку окна, холодил прикрытые одеждой тела. Одеяло, которое до этого валялось в стороне, теперь каждой своей половинкой скрывало под собой ноги двух музыкантов. Для определенной атмосферы какого-то небольшого кинотеатра свет решили отключить, так что в полной темноте освещались только лица подростков, внимательно следивших за происходящим на экране.       Первый фильм прошел легко и очень весело. Комедия попалась неплохая, поэтому смех неоднократно продолжал отражаться от голых стен, и пусть виной этому были не только шутки главных героев киноленты, но и щекочущие бока руки. Еды под конец почти не осталось, из-за чего второй по плану просмотр начался с обсуждения купленных сладостей и попкорна. Фильм же в это время служил задним фоном, на который почти не обращали внимание. Однако спустя несколько минут парни начали вникать в какой-то боевик, с раскрытым ртом наблюдая за всеми героями, наложенными спецэффектами и графикой.       Время близилось к часу ночи, а по договоренности их еще ждал третий шедевр кинематографа. Неловкости не существовало с самого начала, даже если они виделись в последний раз три года назад в совсем юном возрасте. Подружившись за несколько встреч, парни с неким приятным удивлением понимали, что за это время узнали друг о друге больше, чем о людях, с которыми проводили время на родине. Чувствовали неизвестное притяжение и шли на его поводу, обсуждая всё больше личных тем. Ночь развязывала язык, делала из закрытого человека того, кто полностью распахивает свою душу без какого-либо страха. Но думать о мотивах, причинах так не хотелось. Впервые в другом человеке было найдено понимание, полное принятие вкусов, и это ещё больше связывало их общий узел, соединяющий одинокие в своей музыке два осколка из всего множества на планете.       Минхо чувствовал, как комната становится темнее. Диалог о чувствах между двумя героями в телевизоре казался странным и чересчур сопливым, но в то же время привлекающим глаза к следующим откровенным сценам поцелуя. Почему-то ноги под одеялом начали потеть, а все мысли заняла эта картина, взбудораживая каждый нерв в организме. Захотев незаметно посмотреть на реакцию Феликса, Ли вздрогнул, ощутив вес чужой головы на своем плече. Слегка повернувшись, чтобы сильно не тревожить друга, Минхо наблюдал за его прикрывающимися от тяжести и желания спать веками, мягкой щекой, изменившей форму из-за положения. Отчётливо видел на ней лёгкий румянец, появившийся, наверное, из-за происходящего на экране. Что-то теплое разливалось внутри спокойными волнами. Скромная улыбка сама по себе появилась на лице, пока он мягко проводил пальцами по чужим, щекочущим волосам, желая ещё сильнее усыпить друга. Минхо сравнивал нынешний вид Феликса с маленьким ребенком, которого после заботливый родитель должен был отнести в кровать. Его пухлые, приоткрытые губы подсвечивались экраном. В мыслях промелькнул вопрос: «А как это, поцеловать кого-то? Неужели, все будет так же, как рассказывается в фильмах? Дрожь в руках, учащенное сердцебиение, ощущение неизмеримого счастья? Или для этого необходима девушка? Если с парнем, то будет по-другому? Обычно и неволнующе?» Это неизвестное желание попробовать, испытать на себе главную роль героя немного пугало, но не останавливало любопытство вперемешку с затуманенным разумом. Поэтому, не осознавая до конца свои действия, Ли медленно приближался к губам парня. Долго смотрел в карие глаза напротив, следящие за каждым его действием, а потом закрывал свои, оставляя на розовых подушечках невесомый и мимолетный след горячего дыхания, спирающего грудные клетки.

***

      Лёгкая усмешка появляется на лице Минхо, пока пальцы ловко через гармоническую гамму переводят музыку в медленный темп, похожий на вальс. Ритм замедляется, мелодия не несётся со скоростью света, успокаиваясь и плавно растекаясь по потёртым клавишам рояля. А парень переходит границу, что навсегда разделила их историю на два периода — «до» и «после». Даже просто в написанных нотах он слышал их тогдашние сомнения, страхи и рвение друг к другу. А воспроизводя их, только глубже окунался в свои дебри души, где никому не было места, кроме них двоих.       Подростковый интерес, обычная глупость, не имеющая никаких последствий, следующие два года сменяются чем-то неосознанно нежным, однако опасным и рискованным. Правая рука будто живёт своей жизнью, совмещает медленное длинное арпеджио с игривыми, как лучик солнца, форшлагами и трелями. Появляется пунктирный ритм, схожий с их нестабильностью, путающими мыслями и некой отдушиной, найденной друг в друге. Зато левая нагнетает атмосферу, возрождает давно ушедший страх юношеских дней, олицетворяет множество людей, которые следят, не отрывают взгляд от них, впитывают каждое движение. Рука временно жила только на контроктаве и большой, перетекая с одной границы до другой и обратно, не давая отдохнуть и спокойно выдохнуть все волнение.       Дальнейшие промежутки их времени одной своей частью Минхо хотел пропустить, отдаленно понимал, вновь разбудит в себе все то, что пытался усыпить, однако не мог полностью. Пальцы словно приклеились, и ему просто не хватало решимости оторвать их от клавиш, которые пробуждали внутри убитое тепло, нежность и трепет сердца. Ему даже не надо закрывать глаза, чтобы ясно представить их следующую встречу. Ничто на свете не могло заставить его забыть самый волнительный за всю жизнь конкурс. И он был таким не только из-за выросших в мастерстве конкурентов, строгих судей и устоявшихся ожиданий. Большую роль в бешеной скорости движения смычка, дрожащих коленях, ранках на губах играл только один человек, сидящий в зале.

***

      Время от подросткового возраста, в котором хотелось много чего попробовать и испытать, слишком быстро прошло, приводя к ранее устрашающей цифре восемнадцать. Может, роль сыграли нескончаемые занятия с Ким Гуком, репетиторами, окончание школы и поступление в консерваторию, бесконечные прослушивания, от которых становилось трудно дышать. А может, дело было в единственной переписке, где время становилось совсем другим. В больших сообщениях, обычных разговорах, а после видеозвонках существовала другая его жизнь, скрытая даже от родителей. Там раскрывалось все самое сокровенное, мысли легко и просто превращались в слова и предложения, зная, что их поймут, что у парня по ту сторону экрана они такие же.       Все три года, один из которых был полностью уделен подготовке к следующему важному конкурсу, Минхо почти каждый день общался с Феликсом. Обсуждал с ним в шутку учителей-тиранов, жаловался на сложные партитуры, которые хотелось сжечь и больше не видеть из-за вечных замечаний, советов и случайных ошибок. Зная, что поддержат, говорил о неугасающей страсти к музыке, об отдельном мирке в сознании, посвященном лишь ей. Ради забавы в свободное время играл с ним дуэтом, после смеясь, когда из-за связи мелодия распадалась на две разные. Шептался об одноклассниках, делился историями о неудачных свиданиях — у Феликса тоже ничего не складывалось. Обычные люди казались им скучными: то глупые вопросы, то попытки оторвать их от музыкального инструмента «на пять минут», которые превращались в часы. При совершенно разных характерах они испытывали одни и те же чувства, одинаково мыслили и мечтали, знали друг о друге все — даже то, о чем молчали вслух. И, наверное, пропустили момент, когда в их жизнях стали появляться милые прозвища и нежные слова. Когда, общаясь, хотелось проникнуть через экран телефона в другую страну, комнату и дотронуться до человека, интерес к которому не угасал, как и влечение. До парня, влекущего к себе солнечной улыбкой, от которой чувствовалось тепло, крапинками на щеках, что хотелось пересчитывать, сияющими добротой глазами, отражающими чужую внутреннюю красоту.       Минхо не сразу осознал свои чувства. Долго плутал в них, путался и придумывал разные отговорки, ведь никак не мог влюбиться в парня! И пусть они идеально друг с другом гармонировали, создавали чистейшую октаву, усиливая свои звучания душ… Окончательное осознание пришло в тот момент, когда, играя серенаду, которую он откопал в старых нотах, врученных учителем, Минхо неосознанно представлял его облик, голос, смех и фортепианную мелодию, что могла дополнить звучание. И после этого все желания, жажда встречи усилились вдвое, будто с пианиссимо перешли на форте, открывая для него совсем новую сторону музыки жизни.       За полгода до конкурса он, не слушая ругань учителя консерватории, поменял одно произведение на ту самую серенаду. Ему казалось, что если Ликс ее услышит, то сразу все поймет. А как иначе, их сознание давно стало чем-то связанным и общим. Один только подумает, а второй уже узнает, произнося все вслух. И на удивление преподавательскому составу, парень успел ее выучить и отработать, сыграть достойно, получая множество напутствий и даже первое интервью, устроенное для талантливых студентов Кореи, что скоро отправятся на конкурс в Австралию.       Минхо впервые почувствовал свою известность в стране. Раньше статьи, краткое появление в новостях как-то пропускал мимо глаз, но сейчас, видя многочисленные пожелания удачи среди музыкантов и просто любителей, людей, следящих за этой сферой, ощутил себя некомфортно. Будто до этого его личность, жизнь оставалась в узком кругу людей, теперь же стала раскрепощена и открыта для всех. Вопросы были не только о музыке, но и о вдохновении, семье, друзьях, да даже любви. И один на несколько секунд вывел его из строя, так как Минхо не знал точно, мог ли ответить правду. «Преподаватель рассказал о твоей смелой смене произведения за довольно короткий промежуток времени. Скажи, пожалуйста, почему ты решился на это, что повлияло на выбор?» Вот и что он должен был сказать? Почему-то ему показалось, люди не будут рады узнать о его влечении к одному парню из другой страны, поэтому он что-то ляпнул про накатившие эмоции и ушел, чувствуя, как сердце ушло в пятки.       Однако это выбивающее из колеи событие быстро забылось, как только в руках оказались билеты на самолёт в город, в котором он мечтал побывать после знакомства с Феликсом. Ведь там его родина, именно в Сиднее парень учился играть, жил и оттуда писал ему длинные сообщения, звонил с очередной историей. Посмотреть вместе на океан, где-нибудь погулять, выиграть, вновь встретиться и дотронуться хотя бы кончиком пальца до его слегка смуглой кожи хотелось все сильнее.       Все время до конкурса Минхо пытался собраться с мыслями, и нет, не только чтобы хорошо сыграть, снова одержать победу, а чтобы набраться храбрости и позвать Феликса в зал. Ему нужно выплеснуть накопившиеся чувства, узнать, что их поймут, осознают, примут, так как пытка дружбы хлестала его внутренние струны, грозясь оборвать, причинить боль. Учитель не трогал, сидел рядом и просматривал партитуры нот, изредка спрашивая, не нужно ли ему ещё перед выходом проиграть какие-то такты. Минхо же кратко отвечал отказом, сжимая руки на коленях. Его вены набухли от напряжения, а ледяные ладони покрылись влажным потом, от которого он пытался избавиться, вытирая их об одежду.       В дверь кто-то тихо постучался. Минхо, в отличие от остальных, даже ухом не повел, но только до тех пор, пока не услышал знакомый басистый голос. — Извините, — Феликс проснулся в щель между дверью и стеной и осмотрел помещение, замечая удивленный взгляд лучшего друга, — Хо, можно тебя? Преподаватель скосил взгляд и поинтересовался, кем был этот парень. Минхо будто парализовало. Он ещё не готов, но понимал, что времени на раздумья не осталось. Говоря учителю, что это просто друг-пианист, с которым познакомился ранее на конкурсе, Ли вылетел из кабинета, закрывая за собой дверь. — Что с тобой? — с беспокойством спросил Феликс, положил ладонь на чужое плечо и приблизился, всматриваясь в глаза, — волнуешься, да? Не переживай, если соберёшься и сыграешь так, как на репетиции, то победа очень вероятна. Минхо, опустив взгляд, сжимал копию нот серенады и пытался успокоиться, хотя мандраж лишь усиливался, сговариваясь с утекающим временем. Однако на плече оказались чужие пальцы, сжимающие ткань черного пиджака, и паника отступила, давая дорогу чувству влюбленности, расплывающемуся с предплечья до кончиков пальцев рук, что вмиг отогрелись. — Раньше «в кармане», а теперь «вероятна»… Ты похоже все меньше веришь в мои способности. Ещё через два года будет «шансик точно выдастся»? — отшучиваясь, Минхо приводил мысли в порядок и искоса следил за настенными часами, которые буквально отсчитывали секунды до его выхода. — Нет, — закатил глаза Феликс, — просто я подумал, что тебе лучше сказать правдивый прогноз, а не тот, исходящий из нашей дружбы. — Правильно подумал, — хмыкнул Ли, следя за Феликсом, который улыбнулся в ответ. И, о Господи, после того лёгкого касания ему хотелось сжать всего этого парня в объятьях, — знаешь, я бы хотел тебя попросить послушать мое выступление… — Но я же вроде говорил ещё вчера, что преподаватель хочет отвести… — Пожалуйста, Ликси, для меня это очень важно, — умоляюще посмотрел парню в глаза Минхо, — это же максимум десять минут. Послушай только меня, я уверен, ты поймёшь. А потом можешь идти на дополнительное занятие. Мне просто очень важно… что ты скажешь. — А это случайно не из-за того произведения, которое ты поменял за полгода и о котором вообще ничего не рассказывал? — догадался Феликс, ухмыляясь. Взгляд друга говорил красноречивее слов, будто издавал краткие звуки, ускоряя темп. Смотря в эти бездонные, сверкающие решимостью глаза, он не мог отказать, — ладно, хорошо. Тогда я пойду в зал. Жду на сцене. И чтобы без тупых ошибок!       Феликс дал последние наставления, обнял друга на удачу и побежал в зрительный зал, оттуда печатая сообщение о том, что после его выступления у него будет ещё пять минут, чтобы обсудить с ним все от начала до конца. Однако забавный эмодзи в конце не предвещал особой угрозы и разбора полетов при неудаче, поэтому Минхо был относительно спокоен, но ровно до тех пор, пока в руке не оказался музыкальный инструмент, а он сам — за кулисами, наблюдая за ведущей, которая с секунды на секунду должна назвать его имя.       Страх снова сковывал тело, хотя за последний год на выступлениях Ли редко замечал даже слегка ускоренное сердцебиение. А потому что дело не в судьях, неуверенности в программе или самом себе. Причина заключалась в слегка подсвечиваемом экраном телефона лице парня в центральном ряду, который что-то смотрел на дисплее, а после направлял взгляд в его сторону, пытаясь что-то рассмотреть за занавесой полной темноты. Исходов было всего два, и от этого осознания Минхо не становилось легче, ведь все предельно ясно: либо взаимно, либо нет, другого не дано. А второй вариант слышать не хотелось, как и представлять в своей голове, просто потому что от него несёт грустью, минорными трезвучиями и долгим тремоло. Всем, чего хотелось избежать.       Внутри дрожь, схожая с нотой у ребенка, взявшего в руки инструмент первый раз в жизни. Ли противоречил своей привычке играть с закрытыми глазами, не отрывая взгляда от места, где сидел друг. Увертюра вместе с каноном пролетели слишком быстро, словно они состояли не из девяти и шести страниц, а из двух или трёх. Их сложные и бесконечные спиккато, пиццикато, деташе не помогли продлить игру, оттянуть время до серенады, которая первыми тихими нотами распространялась по залу, даря первую частичку души, вытекшую в музыку.       Минхо старался не забывать следить за звучанием нот, скоростью игры, но в какие-то моменты словно выпадал из этого мира, полностью окунаясь в нежную мелодию. Ее можно было даже увидеть, просто прикрыв глаза. Над головой серое небо, а вокруг — такое же по оттенку окружение, мир. Из всего множества имеет цвет только маленькая детская скрипка, которую, заметив, мальчик забирает себе. Он долго и усердно играет, испытывает весь спектр эмоций, пока не чувствует, как в его тихом одиночестве рвется струна деревянной подруги из-за другого мальчика, громко сыгравшего аккорд на пианино. Уже подросток с удивлением слушает чужую игру и видит, как небольшая площадь вокруг незнакомца тоже обретает цвет, соединяясь с его отделенной территорией. Их оттенки смешиваются, а они начинают играть дуэтом, почему-то звонко хохоча. Каждая смешинка отражается от невидимых стен и превращается в ноту, на их лицах улыбки, полные счастья, а руки сами по себе что-то нажимают или выводят на инструменте. Минхо видит, как цвет того мальчика меняется, становится теплее и немного ярче, как он растет и совершенствуется. Поэтому на каждой ноте делает шаг к кушетке, смотрит в чистые глаза и наблюдает не только чужое любопытство и искренность, но и еле осязаемую нить, проходящую через их грудные клетки, как мост. Мальчики не борются с тем, что с ними делает музыка, они, как рабы, полностью подчиняются ее потоку и медленно приближаются друг к другу, в итоге оставаясь на расстоянии десяти сантиметров. Там не существует мыслей, планов, каких-то дел. В особенном мире, куда дорога ведёт далеко не всех, чувства с эмоциями становятся инструментами, как и музыкальные инструменты на время превращаются в сердце, душу, сгустки воспоминаний, которым хочется вырваться наружу.       Минхо играет последние ноты, возвращается в реальность с проясненным взглядом и учащенно дышит, прикусив губу и заторможенно поклонившись. Из-за света над сценой ему не была видна реакция парня, да и рассматривать то место невозможно из-за нехватки времени. Уходя за кулису, Минхо нервничал, боялся впервые столкнуться с непониманием, отторжением, может, неприязнью. Его сердце вырывалось из тела, пальцы подрагивали, как у пьяницы. Как он вообще в таком состоянии нормально сыграл?! Преподаватель много чего говорить не собирался, потому что он и так все сам знал. Просто похвалил за проделанную работу и сообщил, что будет ждать его в зале перед награждением, обещая обсудить позже незначительные ошибки.       Оставшись фактически в одиночестве, если не считать двух других подошедших скрипачей, ждущих свой выход, Минхо стоял со сложенными на груди руками и кусал губы, погрузившись в себя. Феликс должен был понять его, представить то же самое, ощутить их странный мир… Парень убеждал себя в этом и все равно не успокаивался, сдирая корочку до крови. Какой будет ответ? Даст ли его Ликс вообще? Или растеряется, скажет, что нужно подумать?       Эти бесконечные вопросы сжирали парня, выедали мозг, но не позволяли ему сдвинуться с места. Помощь пришла извне. Минхо, очнувшись от резкого хвата за запястье, чуть не крикнул на всю сцену от испуга, после следя за быстро шагающим впереди Феликсом, который сжимал его руку до побелевших подушечек пальцев. На просьбы остановиться он не реагировал, вилял между коридорами и будто не слышал его, пока не нашел какую-то комнату, которую полностью поглотила темнота. Остановившись, Минхо подумал, что, наконец-то, сейчас сможет поинтересоваться, для чего была нужна эта гонка по всему зданию, почему друг молчал, но резкий рывок внутрь, хлопок двери, прижатые к стене лопатки, которые покрылись жаром от прикосновения чужих ладоней к груди, и горячий язык, прикоснувшийся к его губам, заставляя их раскрыться, отмели абсолютно все прежние дурацкие мысли.       Руки Феликса с грудной клетки медленно поползли вверх к его шее, оставаясь там на несколько секунд. Сердце прижималось к другому, бьющемуся с такой же бешеной скоростью, а перед глазами мерцали огни, фейерверки и полная вакханалия нот, которые в панике производили все возможные звуки. Минхо даже не понял, как прижал парня к себе за талию, второй рукой обхватывая его затылок. Ощущения были такими непривычными, странными и все равно нравились ему. Душа улетела из тела, не обещая вернуться после, губы припухли от чужого рвения, стали влажными от слюны, которая выходила даже за их пределы. Языки сплетались между собой, но без особого знания как и что делается, просто подчинялись порыву страсти и потоку чувств. Останавливаться не хотелось, их окружала полная темень и что-то скрывала за собой, предвещая раскрытие дальше. Но губы, находившиеся так близко, не позволяли оторваться от своей сладости, мягкости и податливости. — Вау… — пытаясь отдышаться от нехватки кислорода, сказал Феликс, нащупывая рукой кнопку, чтобы включить свет. Когда пространство стало заметно благодаря трем продольным лампам на потолке, парни увидели друг друга и отвели взгляд, смущаясь. Каждый сиял почти нескрываемой счастливой улыбкой, лёгким румянцем на щеках и чувством прикосновения чужих губ к своим. — То есть ты понял, да? — решил все же уточнить Минхо, опираясь на стену позади себя. — Ты про то, что играл ее из-за меня? Или про то, что это было признание от тебя в чувствах? — с лёгкой усмешкой спросил Феликс, любуясь, как расцветает смущение на лице напротив, — понял, иначе бы не поцеловал. — Значит, мои чувства взаимны? — слегка неверяще спросил Минхо, получая для лучшего эффекта убеждения шлепок по пятой точке, а потом и краткий поцелуй в губы, от которого он расцвел, — понял, глупый вопрос. — Это было достаточно очевидно, — пожал плечами Ликс, опуская голову на чужое плечо и прикрывая глаза, — ты скрыл от меня одно произведение, потом хотел, чтобы я услышал именно его. Да и просто название «серенада» уже о многом говорит. — А что скажешь про мое видение тебя? — тихо спросил Минхо, перебирая подстриженные на макушке парня волосы. — Очень романтичное, даже не знаю, где ты во мне это все увидел, — хмыкнул Ликс, поворачиваясь к нему лицом, — и давно? — Полгода, — выдохнул Ли, — ну, плюс-минус два месяца. А у тебя? — Год, — сказал Феликс, ожидая следующего вопроса. — Почему молчал? — А ты? — Не думаю, что у меня получилось бы описать свои чувства лучше, чем я это сделал на сцене… — А я не хочу о таком говорить по переписке, да и ожидание стоило того, — озвучил мысли Феликс и обнял парня, сильнее прижимаясь к нему.       Они стояли так несколько минут, создавая общее тепло влюбленных сердец, которое распространялось по всей комнате. Их ноты стали звучать в полном унисоне, пальцы хватались за одежду и не собирались отпускать то, что смогли поймать. Друг для друга они сокровище, пока что единственное и неповторимое, которое удалось повстречать. Минхо гладил парня по спине, утыкаясь подбородком в плечо, и счастливо улыбался, видя, как радиус их красок усиливается, покрывая собой всю ранее серую комнату. Он так ждал этого дня, шанса, и сейчас не мог поверить, что все так быстро завершилось с благополучным концом. Парень боялся, что после его признания они не смогут остаться даже друзьями, а сейчас, зная, что все взаимно, радовался, как обезумевший, возможности обнимать Ликса, целовать его веснушки, откровенничать, не боясь раскрыться! Этот момент, наверное, будет даже лучше обычного награждения, которое должно пройти через два часа в лучшем случае. — Ликс, будешь моим парнем? Давай встречаться? — отстранившись, спросил Минхо. — Буду, — ответил Феликс, взяв парня за руку и покраснев от лёгких поглаживаний по пальцу. — Кстати, — Ли почесал затылок, не зная, как правильно кое-что спросить, чтобы не обидеть парня сразу же после начала отношений, которые для обоих являлись первыми, — иногда задают вопросы, связанные с личной жизнью, ну, репортёры… Они же не будут особо рады тому, что мы встречаемся, да? — Да… — Феликс нахмурился и кивнул, вторую руку убирая в карман, — лучше молчать о наших отношениях. Я не хочу загубить карьеру из-за мнения общества. Особенно в самом начале. — Я тоже так подумал, но это же не значит, что у нас все несерьёзно или что-то вроде того? — Идиот что-ли? — Ли скептически поднял бровь и пихнул парня в плечо, — это только для того, чтобы на нас не смотрели косо окружающие, не тыкали пальцем и не критиковали, заставляя лечиться и уходить из музыки просто потому, что нам не место на телевизоре и на сцене. — Меня так достали все эти люди, — осев на пол, выдохнул Минхо, чувствуя, как Ликс сел рядом, — раньше просто занимались, играли себе на разных конкурсах что в своей стране, что в других. С каких пор с нас камеры не отводят? Да и зачем мы им… — Уже год как, и да, согласен, это раздражает… — буркнул Феликс. Комната на несколько минут погрузилась в молчание. Парни что-то обдумывали в своих головах, до сих пор пытались осознать новый статус их взаимоотношений. Внутри летал лёгкий ветерок, задувающий подходящие идеи в нужный момент. И именно такая появилась у Феликса, после чего тот придвинулся к Минхо, нежно схватил его за предплечье и, наклонив голову вбок, спросил: — А не хочешь ночью прогуляться? Там, где не будет людей. — Ммм, — Ли задумчиво промычал, отводя взгляд, а после чмокнул не ожидавшего этого парня и с улыбкой ответил, — очень хочу. Зайдешь за мной? Я заблужусь, пока твой дом буду искать. — Так уж и быть, — хмыкнул Феликс, поднимаясь с пола и подавая Минхо руку, — жди в полдвенадцатого ночи. А теперь пошли, тебе в зал нужно, чтобы не пропустить награждение, а меня скоро начнут разыскивать, если не приду. Минхо, видя, как Феликс идёт к двери, с усмешкой преграждает ему путь, берет лицо в ладони и ещё раз целует, улыбается, несмотря на несколько угрожающих хлопков ладоней по плечам. Ему так нравились на вкус губы парня, что теперь он просто не мог оторваться от них. Ведь сейчас многие запреты были сняты, из-за чего сдерживать себя совсем не хотелось ни в словах, ни в поведении, ни в касаниях. — А теперь пошли, — самодовольно хмыкнул он, открывая дверь и пропуская парня вперёд.       Оставшуюся часть дня Минхо не то чтобы особо помнил. В памяти проскальзывали мельком картинки награждения, на котором он занял первое место, интервью, где все время удивлялись его идеальному знанию английского и даже небольшому австралийскому акценту, который, наверное, Ли начал неосознанно перенимать у Феликса. Ему задавали много вопросов, и хоть парень отвечал скомкано, особо не заботясь о правдивости и искренности, всех это удовлетворяло. Небольшая толпа провожала его до самой улицы, а он оборачивался с округленными глазами, сведенными бровями и не мог понять, что происходит. Преподаватель сдержанно ухмыльнулся и пояснил, что у него начинают появляться поклонницы, Минхо же вздрогнул. Ещё одна серость к округе прибавилась.       После прибытия в отель парень не понимал, что с ним происходит, такое было впервые. На часах показывалось полчетвертого вечера, и от этого ему хотелось взвыть от досады. Конечно, он радовался победе, кубок красиво блестел позолотой на солнце, грамота аккуратно лежала в чемодане, виднеясь ярко-жёлтой оконтовкой по углам. Однако внутри большее место занимала не радость, а предвкушение, мучительное ожидание, желание. Минхо после ответа, первого взрослого и осознанного поцелуя, будто свихнулся на этих моментах, ожидая ночи, когда можно будет подольше провести время вдвоем перед его завтрашним отлетом. Красная линия, двойная тактовая черта стёрлись и открыли совсем новые горизонты, звуковые ряды и гармонии. Теперь он чувствовал необходимость в чужом прикосновении, нежном взгляде. Феликс — его первый друг, возлюбленный, и именно с ним Минхо всегда узнавал что-то иное, непривычное, странное. Так что парень являлся не только близким человеком, но и его вдохновением, открытием, дверцей в новые миры.       Все время до назначенного Минхо бродил по отелю, ходил есть, пытался отвелечься на какие-то новости, может, передачу по телевизору, даже пытался заснуть, но все бесполезно, мысли о том, что ждёт, не давали успокоиться. Когда же на телефон пришло короткое сообщение «Выходи» с красным сердечком в конце, Минхо широко улыбнулся, схватил сумку, кошелек, наушники и пулей полетел вниз, радуясь, как ребенок. Выходя из прозрачных дверей, он вел себя уже сдержаннее, выдавал эмоции только через скромную улыбку и слегка холодную ладонь, которую протянул парню, чтобы тот взялся за нее.       Ли не знал, куда его вели. Он, сияя не хуже звезды, шел рядом с Феликсом по пустой темной улочке парка недалеко от набережной, где еле слышно шумел океан. Весенний ветер путал их пряди волос, задувал в глаза пыль, рвал свежие паутинки, отправляя их в полет и неся куда-то далеко назад. Полная луна красиво сияла над их головами, не согревая, но и не холодя объятьями тонкого белого света, следила за порядком ночи и застенчиво встречала всех, кто не спал. Минхо брел рядом с Феликсом и с упоением слушал его рассказы о каждом месте, мимо которого они проходили. Нежно сжимал маленькую ладонь, которая, кажется, за все это время если и увеличилась, то совсем чуть-чуть. Любовался подсвечиваемым профилем лица, на котором сияла улыбка, воспоминаниями горели глаза. Не мог оторваться от длинных ресниц, пухлых фигурных губ, самих по себе похожих на сердце. А на душе было так тепло и вместе с тем тоскливо. Завтра их снова разделит расстояние, а мостами станут телефоны. Но, хорошенько подумав, Минхо для себя понял, что ему все равно на это. Ведь он узнал главное — Феликс любит его, значит на этот раз несколько лет ещё быстрее пролетят в их отношениях, и пускай они на расстоянии.       Посмотрев время на часах, Ли прикусил нижнюю губу, на что-то решаясь, а потом крепко обнял парня со спины поперек живота, зарываясь носом в его пахнущие цитрусами волосы. Он чувствовал, как Ликс в панике озирается по сторонам на всякий случай, но в итоге расслабляется, кладя ладони поверх его рук. — Тебе стало скучно? — усмехнувшись, спросил Феликс и обернулся, заглядывая в прикрытые глаза. — Нет, просто хочу сделать все на пару лет вперёд, — сказав это, Минхо почувствовал, как парень напрягается и сильнее сжимает рукава его кофты, — давай не думать об этом, ведь у нас ещё вся ночь впереди. — Хорошо, тогда пойдем на набережную, — Ли улыбнулся и потянул хёна к вымощенной плиткой тропинке, что бесконечно тянулась вперёд. — Ничего себе… — прошептал Минхо, видя перед собой сияющую огнями даже за горизонтом дорогу, которая изгибами вилась вокруг черного берега. — Намного удивительнее то, что ты здесь, — Феликс чмокнул Хо в щеку и пошел вперёд, зная, что его догонят.       Они не смотрели на количество шагов, расстояние, которое придется преодолевать на обратном пути, просто гуляли и тихо болтали о чувствах, впервые выражая их через слова. Ночь располагала к откровениям, если бы сейчас инструменты были с собой, эта атмосфера подарила бы им незабываемые звуки оголённых нервов и призрачно ощутимых душ. Смычок бы плавно и медленно терся о струны, доставая из глубин самые сокровенные желания, а пианино — тихо подыгрывало в самом низу, создавая не мрачный, а светящийся по-разному контраст.       Их свидетелями стали большие и маленькие звёзды, которые впервые стали настолько ясными вместе с небом; пушистые облака, проплывающие перед обзором главной госпожи ночи — луны. Сверчки тихо переговаривались в зелёных кустах на другой стороне дорожки, небольшое ограждение справа впитывало долетавшие капли и вело парней к спуску на берег, вновь растилаясь по набережной. Волны переодически бились о берег, на котором ноги утопали в прохладном золотистом песке, а глаза не отрывали взгляд от горящего огнями театра на воде. Пальцы крепко переплелись между собой, сердца слились и стали биться вместе, усиливая звук. Чей-то висок прижимался к любимому тёплому плечу, в то время как второму щекотали ухо непослушные пряди темных волос. Шепот растворялся в шуме волн, а идущие подряд поцелуи становились все соленее от морской стихии, которая смущалась и немного охлаждала их взбудораженные души. — Давай снимков наделаем здесь и когда будем обратно идти? Я специально с дома фотоаппараты взял, — Феликс достал из сумки два черных прибора. Один из них вручил Минхо, а второй сам начал настраивать, направляя объектив на замешкавшегося парня, — ты чего? — А второй зачем? — Ли показал пальцем на фотоаппарат и в это же время был ослеплён вспышкой, — эй! А предупредить нельзя было? — Второй отдаю тебе. Так уж получилось, что у меня один лежит никому не нужный. Сестра пошла на занятия и бросила быстро, родители искали, кому бы он пригодился, — пожал плечами Феликс, — я хочу фотографии, где ты настоящий, а не с пафосным лицом и сосредоточенным взглядом. Сделаю ещё одну гирлянду из наших снимков. — Тогда давай уж вместе.       Минхо ползком придвинулся к Феликсу, соприкасаясь с ним бедром и пачкая джинсы о влажный песок. Уложив второй прибор на колени, он вытянул руку, переглянулся с парнем, который просил улыбнуться для фото. Ухмыльнувшись, за три секунды до щелчка Ли вновь поворачивается в сторону парня, желая поцеловать его в щеку, но сталкивается с другими губами и таким же удивлённым взглядом, который попадает в кадр и смягчается, забывая обо всем. Они делали множество дублей. Фотографировали, как дурачились, кривили рожицы, гонялись друг за другом по пляжу. Запечатлевали перед разлукой каждый пройденный шаг обратно, теплое объятье и плавящий поцелуй, уже начиная скучать.       Почти опаздывая на рейс, на следующий день Минхо распечатывает каждый снимок: фотоаппарат парня и их ноги, ведущие к отелю; смеющийся Феликс, прикрывающий свою улыбку ладонью; красивая набережная; маленький паучок, заползший ему на палец, и идущий впереди парень, обернувшийся в самый подходящий момент. А потом с теплой и слегка грустной улыбкой достает их дома из коробки перед сном и рассматривает по очереди, на некоторых надолго задерживаясь взглядом. Краснеет от кадра поцелуя, но мечтательно прикрывает глаза и ждёт следующей встречи и завтрашнего звонка, погружаясь в сон.

***

      Австралия в его голове являлась особенным мгновением, которое было насыщенно событиями и чувствами, но все равно пролетело слишком быстро, не дав опомниться. Развитие написано непривычно лиричным, но таким красивым, что Минхо мог перед собой увидеть ожившую картинку с фотографий, лежащих под кроватью. Но, к огромному сожалению, ощутить все бурлящее внутри не мог, а очень хотел. Желал досконально вспомнить каждую секунду, проведенную рядом, каждый удар сердца, каждую мысль, проскальзывающую в голове. Память же устроена иначе, и все равно со временем что-то развеивала, освобождая место для чего-то нового, не спрашивая хозяина, что ему важней.       Динамика меняется. Тихие аккорды, идущие по стандартному ряду и завершающиеся тоническим трезвучием, меняют гармонию и становятся громче, затмевая собой высокие ноты правой руки, похожие на звон маленьких колокольчиков. Темп становился прежним: быстрым, сметающим любые промедления и паузы. Началась настоящая гонка, но не за славой, не за победами… Они мчались друг к другу, одержимые, влюбленные, видели только себя и человека по ту сторону трубки. Две руки путаются между собой в клавишах, переплетаются и заходят на чужую территорию, оставаясь в первой октаве.       Минхо уже не возвращался в реальность, оставался в прошлом, в самом ярком и счастливом времени, которое подарило ему множество красок, новых горизонтов. Глаза смотрели не в ноты, а на себя тогдашнего, искали ненайденные ответы, видя их отсутствие вновь. Кровь бурлила в жилах, сердце билось о ребра, словно чувствуя именно сейчас все то, что осталось далеко позади. Несмотря на пронизывающий ветер, перелистывающий страницы нотного сборника на крышке рояля, Минхо было очень жарко, и остановить этот мощный поток не хватало сил, ведь он окунулся с головой в очередную долгожданную встречу, полностью открывшую смысл и мелодию слова «любовь».

***

      Три года — именно столько времени парни снова могли общаться только через экраны телефонов. С того момента, как крепкий замок — начало всех цепей, обвивших сердце — раскрылся, их чувства уже не могли сдерживаться, подчиняясь порывам. Они пудрили голову, заставляя ошибаться, шептали на ухо о их дистанции, отягощали душу, укладываясь на ее дно и пропевая какую-то грустную мелодию, разъедающую изнутри. В двадцать Минхо чуть не полетел в Австралию в середине года — остановил лишь резкий вскрик мамы и отца, которые в панике следили за суетящимся сыном. Придумав какую-то отговорку, он успокоил их, а сам сел на кровать и зарылся пальцами в волосы, сжимая голову.       К тому моменту прошло полтора года с их последней встречи. Четвертый курс подходил к концу, а он, двадцатилетний парень, не находил себе места из-за любви. Она дарила совершенно новые эмоции — чувства, которые ярко горели даже в самую темную ночь и манили к себе гипнотическим розовым мерцанием. Но как же тяжело было без человека, от которого ты зависишь так же, как от музыки. Теперь она не помогала выразить все чувства, не могла заменить прикосновения теплых маленьких ладоней, горячего дыхания на кончике носа. Это оставалось внутри чем-то пустым, безжизненным. Минхо думал, что несколько лет разлуки до следующего конкурса спокойно проживет, как раньше. Будет забивать голову занятиями, языками, заботой о родителях, начнет чуть дольше говорить с парнем по телефону, теперь ничего не скрывая. Но к объявлению мирового конкурса в Париже, приблизительная дата которого была назначена через год, он тихо догорал внутри от одиночества.       Феликс делился с ним чувствами, пытался посвящать в каждую деталь своих дней, но так же ощущал огромную нехватку воздуха в общей комнате, незамысловатых прикосновениях, живом зрительном контакте. А самое худшее во всем этом то, что им некому пожаловаться, не у кого спросить совета, нет никого, кто бы поддержал. Ещё тогда парни решили скрывать свои отношения даже от родителей. Пресса, давившая всё сильнее с каждым годом, сочиняла небылицы, которые потом приходилось ни один час объяснять по телефону, дрожащему от напряжённых голосов. Журналисты писали всё, что хотели, стоило им лишь увидеть парней в компании однокурсников, бывших одноклассников, и они совершенно не волновались о доверии, которое с каждой такой новостью пополнялось маленькими трещинами. Родители начинали беспокоиться и устраивали подставные знакомства, не подозревая, что их сын не только не любит девушек, но и почти три года встречается с парнем его возраста, с которым знаком с самого детства. Они были совершенно одиноки. Сверкали путеводной звездой для других, для любимого, не желая его тревожить, а сами медленно сгорали, выставляя на обзор остальным прекрасную иллюзию.       Минхо никогда не думал, что в его жизни появится хоть что-то интереснее и любимее музыки. Она множество лет являлась его тихой гаванью, местом спокойствия и обнуления сил, приятным собеседником, знающим его наизусть. А теперь его тайный мир уходил на второй план, уступая место яркому солнцу, протянувшему руку в реальный мир таких же красивых звуков. Теперь целый год он больше всего ждал не возможности заполучить ещё одно золото, посветиться в новостях, увидеть другую страну, а шанса встретиться с его новым миром, провести с ним не день и не два, а намного больше, дотронуться до его руки, ощущая ее тепло, жизнь, отличающуюся от простого изображения на экране.       Преподаватели всей консерватории уселись на него и гоняли, как хотели. Оставляли без перерывов, задавали выучить за ночь сразу несколько листов, мучали экзаменами, дирижерством и ненавидимым сольфеджио. Как только он собирался позвонить Феликсу и нажаловаться на своих извергов, ему снова находили дело, твердя лишь одно: «Минхо, ты лучший скрипач Кореи. Тебе нужно оправдывать это звание, данное другими. Все известные музыканты не спят, не едят, не плачут в углу. Они работают, работают, тренируются и снова работают! Если надо, то и по двенадцать часов в день. В нашем мире либо ты имеешь имя на публике, либо ты никто, посредственность, слабый мусор, у которого нет будущего в этом деле. Решай, кем в итоге хочешь оказаться. Отдыхай пять минут и снова играй этюд! Эти шестнадцатые просто отвратительны! А ты обязан победить.»       Ему хотелось попробовать что-то возразить, но костяшки на ладонях и так покраснели от его вчерашних пререканий, заканчивающихся лёгкими ударами смычком. Розовые очки, надетые в музыкальной школе, ещё на первом курсе вдребезги разбились, вонзаясь осколками в сердце. Здесь не ценили тех, кто играет с душой, кто придумывает что-то новое и необычное, кто любит экспериментировать и видит в профессии не работу, а удовольствие. Их презирают, унижают и ломают — отправляют домой с перечеркнутой мечтой. Слабым здесь нет места, неодаренным — тоже, особенно если они не готовы часами проигрывать лишь две строчки нот, после ненавидя их до конца жизни. Очень многим указывали на дверь, ломали их неокрепшие хребты, с размаха ударяя фразами: «до чего криворукая», «невообразимая тупица», «полная бездарность», «глухая», «ты вообще видишь ноты или нет?!» И это он слышал в коридорах абсолютно каждый год, на себе чувствуя, как с приближением выпуска нацелившихся на него людей становилось все больше, воздуха — меньше, а детская мечта и искреннее удовольствие от своей игры тускнели на глазах.       Каким-то образом, число фанатов, следящих за его деятельностью, увеличивалось ежемесячно. И если раньше Минхо видел их только под комментариями к его интервью или записями игры, то теперь встречал на улице и в своих социальных сетях. Популярность, наверное, приятное для многих чувство, но его повышенное к себе внимание никак не радовало, лишь раздражало, иногда заставляя хамить. Ему не нужны похвалы этих людей, приятные слова и выложенные фотографии с отметкой. Он вообще не был уверен в том, что нравится им не из-за внешности, а из-за игры. Необходимым, как воздух, стал Феликс, и ради встречи с ним в Париже Минхо был готов терпеть любые замечания от родителей и преподавателей, молчать в ответ, принимать наказания и стремительно тухнуть, чтобы потом, возможно, загораться вновь.       Год не пролетел так же незаметно и быстро, как и перед прошлым конкурсом. Он мучительно полз к долгожданной дате бессонницей, ссорами со всеми окружающими, стертыми до крови пальцами. Ликс, появляясь на экране телефона, тоже с каждым днём выглядел все мрачней. Несколько раз не выдерживал и ревел перед ним несколько часов, не завершая звонок. А он сжимал ладони от досады и пытался сделать все, чтобы помочь, но разбивал кулаки о беспомощность против расстояния и их разных путей.       Время текло невероятно медленно и для обоих готовило препятствия, после которых, даже если и на минуту, но появлялась мысль бросить учебу и остановиться, поднять руки с клавиатуры или разжать пальцы вокруг смычка, заканчивая эту историю безумной любви к музыке, нечеловеческой преданности к ней и ее внутреннему миру. А затем пришло время покупать билеты и лететь на свободу, туда, где ждало знойное летнее солнце, встречала романтика и человек, вдыхающий жизнь.       Перед конкурсом и во время его они не виделись. По правде сказать, даже рядом пройти не могли, взглянув друг на друга, потому что везде были под присмотром преподавателей, мучающих до последней минуты перед выходом. Их учебные заведения нуждались в победе, люди — в талантах, двух парнях, что удивляли своей точностью, красотой и изящностью, индивидуальностью чувств, передаваемых через мелодию. А они сами — в разгрузке того, что накопили за это время в разлуке. Никого кроме них не интересовала глубокая печаль и меланхолия, дрожь в руках и кошмары по ночам, срыв при одной неудачной ноте и слеза при очередном ударе смычком или крышкой фортепиано. Все, что когда-то сияло, начинало медленно тускнеть, обрастать плесенью и пленкой ненависти, но их небольшой островок объединенных цветов ещё держался, уменьшался в размерах, временами покрывался трещинами, но все равно светил.       После награждения, на котором улыбка расцвела не из-за похвалы, долгожданного отдыха длиной в неделю, а из-за свободы от тисков чужих правил и приказов, музыканты, не раздумывая, сбежали от поджидающих их журналистов и фанатов. С ожившими на лицах эмоциями, здоровым румянцем они с двух пристроек бежали в минус первый этаж под основным залом. Дыхание сбивалось, сердце хоть и вырывалось из груди, но усиленно проводило кислород по всему телу, давая ему энергию, мышцы на руках и ногах жгли, как и летящий навстречу воздух, но сбивающие с ног объятья стоили как этих страданий, так и предыдущих.       Минхо учащенно дышал, зажмурив глаза, и ощущал боль на внешней стороне ладони, которая была придавлена к полу. Вторая рука крепко сжимала хрупкую талию, в то время как лицо было закопано в покрашенных, светлых волосах, что он мечтал увидеть лично ещё полтора года назад. Ему не хотелось подниматься, хоть как-то отстраняться от своего солнышка, из-за встречи с которым слезы непроизвольно копились в глазах. Казалось, если отпустит, вновь проснется и окажется один в своей темной комнате. А чужие прикосновения так манили, лечили все недуги на свете, действовали, как наркотики, от которых становился полностью зависимым. Минхо крепко сжимал в своих руках тело парня и наугад целовал его везде, куда доставали губы. Он ощущал его пухлые подушечки, раскрывшиеся в улыбке, морщившийся нос, острую линию скул и его любимые, но пропавшие щёчки. Феликс звонко смеялся, подставляясь под ласки, и Ли действительно ощущал, как возрождается, словно Феникс из пепла, слушая эти живые и искренние звуки, отражающиеся от полых стен. — Я так скучал… — выдохнув, прошептал Минхо, крепко прижимая парня. — Я тоже, — ответил Феликс и убрал кончиком пальца чужую челку, лезущую в глаза, улыбнувшись, — поздравляю с очередной победой, ты огромный молодец. — Я тебя тоже, ты заслужил Гран-при, кто бы и что не говорил. Парни нежно смотрели друг другу в глаза, обменивались похвалами и читали все по взгляду напротив. На самом деле им эти кубки, громкие слова, чужое восхищение не были нужны. Гонка за этими вещами прекратилась ещё в детстве, сейчас они служили хорошим дополнением, но не более того. Однако искренние и такие простые слова от любимого человека действительно грели душу, расплавляя весь лёд, образовавшийся из-за других людей. — Сколько у тебя ещё дней? — с надеждой всматриваясь в карие глаза, спросил Минхо и встал, сжимая ладони Феликса и поднимая его с пола. — Три, — парень попытался улыбнуться и сжал чужие пальцы, — а у тебя? — Столько же… — Минхо грустно посмотрел за спину Феликса, потом глубоко вздохнул и вновь вернул к парню взгляд, — тогда нам нельзя терять ни минуты. Побежали в отель переодеваться. — А потом все оставшееся время проведем вместе? — начиная бежать, спросил с надеждой Ликс, оборачиваясь к Ли, сияющему улыбкой. — Конечно, иначе я не смогу дождаться нашей следующей встречи…       Добежав до отеля за несколько минут, пара договорилась встретиться перед развилкой двух лестниц через десять минут и разминулась, убегая в разные стороны. Минхо, пока бежал, заранее достал ключ-карту и, зайдя в номер, стал с молниеносной скоростью рыться в чемодане, чтобы сменить липнущую от пота рубашку на лёгкую футболку, а брюки и туфли — на шорты с кроссовками, не сдавливающими пальцы. В небольшую сумку полетели ключ, бутылка воды, кошелек и аккуратно был положен тот фотоаппарат, с помощью которого он был намерен сделать ещё больше кадров, помогающих ему держаться дома.       Спустившись по лифту, Минхо оглядел обстановку. Не замечая на себе чей-то удивленный, восхищённый или шокированный взгляд, пошел в сторону Феликса, который что-то искал в телефоне. — Я официально запрещаю тебе сегодня находиться в этом приборе, который ненавистен мне больше всего, — хмыкнув, сказал Ли и заметил, как чужие брови метнулись вверх. — А как мне по-твоему найти одно место без навигатора? Я французский не знаю, всю молодость на изучение корейского потратил. — И что, неужели жалеешь? — спросил Минхо и приобнял парня за плечо, направляя его к выходу. — Разумеется, нет, — выключив телефон, ответил Феликс и обхватил чужую ладонь, чувствуя волну мурашек по телу, — может, в будущем пригодится не только для разговоров с тобой. — Для чего же еще? — удивлённо поинтересовался Ли, а потом догадался, — ты имеешь в виду переезд? — Тс! — Ликс прислонил указательный палец к родным губам и еле смог оторвать от них взгляд, сглотнув вязкую слюну, — не стоит загадывать, но… Я бы очень хотел, правда. — Надеюсь, мой ответ для тебя очевиден, — убрав горячую ладонь со рта, Минхо улыбнулся и повел парня на остановку, которую до этого заметил в его маршруте, — куда поедем? — Узнаешь, — Ликс зашёл в первый приехавший автобус и прошел в самый конец салона, оставляя для парня место рядышком.       Ехали они долго, почти что полчаса, но маршрут был выбран так, что автобус ехал практически через все достопримечательности города. Гуляя там, пара могла столкнуться со знающими их людьми, и эта встреча ничем хорошим бы не закончилась. А так, рассматривая с чистого окна высокую Эйфелеву башню, красивейший собор, удивительный лувр, они особо ничего не теряли. Им были важны не красочные фотографии, которые после можно выложить в социальные сети, а прогулка с тем человеком, мысли о котором не покидали голову ни на секунду, которого хотелось крепко сжимать и не выпускать из рук, с которым скоро расстанется, вновь сходя с ума.       Парни вышли на седьмой по счету остановке, оказываясь лицом к какому-то на половину поваленному, сгнившему, покосившемуся забору, что зарос травой и разными полевыми цветами. Минхо, внимательно осмотрев эту картину, хотел косо посмотреть на Феликса и спросить, не перепутал ли он чего, но увидел пустую дорогу. Того уже и след простыл в этих кустах, через которые он пробирался куда-то вглубь, тихо матерясь на цепляющие одежду ветки. — Ликси, ты зачем туда пошел?! Сейчас же все руки исцарапаешь, тебя преподаватель с потрахами съест! — Минхо, беспокоясь, подошёл к началу зарослей и попытался высмотреть среди них парня. — Иди сюда, не пожалеешь, тут совсем немного кустов! — крикнул Феликс, — только веток сверху берегись, глаз не выколи!       Минхо, нерешительно выдохнув, перешёл границу между цивилизацией и заброшенным местом, направляясь вглубь — к манящему голосу, виднеющейся копне светлых волос и зелёному царству, ошеломляющему своей скрытой от всех красотой. Впереди росла лужайка ромашек, которые на тоненьких стебельках тянулись соцветиями вверх, прямо к солнцу, распуская лепестки. Чуть дальше стояло огромное дерево с раскидистыми ветвями, защищающими пространство под собой от жары и яркого света. Его листья уже немного опадали на землю, но само растение крепко держалось корнями, продолжая вытягивать как можно дальше крупные и мелкие ветки. Слева расстилалась протоптанная кем-то тропа, которая извилистой линией огибала небольшой пруд с плавающими утками и исчезала из виду в лесополосе. — Как ты нашёл это место?.. — восхищённо спросил Минхо, прикрывая глаза.       Он будто действительно слышал тихую музыку, едва уловимую мелодию здешнего волшебства, которое можно потревожить, нарушив тишину и умиротворённость. Игра света и тени лёгким звоночком окутывала место чем-то зачарованным, скрытым от чужих глаз. Листья будто подсвечивались, а тень под деревом сгущалась, становясь мраком. Вода сверкала, словно в неё высыпали целый мешок блёсток, а ветер переставал быть невидимым, играя зелёными травинками, стебельками цветов и прядями отросших волос. — Не я, однокурсник рассказал о нём. Нашёл, пока с родителями плутал по лесополосе, пытаясь выйти на дорогу. Мы же практически за городом сейчас. Но как же легко тут дышится… — с улыбкой выдохнул Феликс и потянулся, шутливо падая спиной на грудь Минхо. — Ловлю, — Ли обхватил предплечья парня руками и поцеловал его в макушку, прижимаясь к ней щекой. — Ты прав, я бы тут остался до конца дня. — А что мешает? — снизу вверх, запрокинув подбородок, спросил Феликс. — Я всё равно не планировал в отель возвращаться раньше ночи. И то — к тебе в номер, если ты, конечно, не против. — Только за, — ухмыльнулся парень и ущипнул его за ягодицу, убегая к озеру. — Вспомним детство! Давай, догоняй!       Магия будто действительно существовала, и в её силу оба начинали верить с каждой минутой, проведённой в этом скрытом одиноком раю. Весь груз на душе, тоска и обречённость — всё по кругу исчезало благодаря порывам ветра, сладкому аромату растений и зною, греющему макушку. В повзрослевшие головы снова лезли мысли об играх, глупых поступках, интересных идеях. Под действием чего-то они без страха носились по лесополосе, пытаясь поймать друг друга. Раздевались, оставляя одежду на траве, и бежали в воду, брызгаясь лечебными каплями. Громко смеялись, вспугивая стаи птиц, и впервые широко улыбались без притворства — просто потому, что было хорошо и спокойно.       По прошествии трёх часов совместные дела прекратились, и каждый стал заниматься тем, чем хотел. Им было важно время, проведённое вместе, а не то, чем они занимались. Поэтому Феликс сидел под корнями клёна, опираясь на его ствол, и читал принесённую с собой книгу, увлечённо перелистывая страницы, украдкой поглядывая на бродящего по лужайке парня.       Минхо же целый час сидел на корточках под солнцем, с присущей ему аккуратностью срывая полевые ромашки. Поскольку соцветия были небольшими, для букета требовалось много цветов. Поэтому Ли упорно собирал их, желая порадовать читающего парня, и время от времени оглядывался на его утончённую фигуру, которую тот лишь недавно прикрыл одеждой. Вспоминая худое обнажённое тело в воде, Минхо резко трясёт головой и возвращается к ромашкам, собранным в ладонь. Думает, что, возможно, из-за летнего зноя получил солнечный удар — иначе почему перед глазами мерещится гладкая кожа живота с тёмной дорожкой волос, ведущей от пупка вниз, выступающий кадык, розовые ореолы на груди и виднеющиеся рёбра, которые можно пересчитать пальцами?       Этот образ, второй раз за день всплывший в памяти, заставил его тело отреагировать смущённо, но отчётливо. Мышцы внизу живота напряглись, жар с щёк перекочевал ниже, и сидеть боком к Феликсу стало невозможно — вдруг тот заметит? Они оба уже взрослые, им по двадцать одному году, но за три года отношений так ни разу и не затронули эту тему. Да и казалось это странным: обсуждать такое по телефону — извращённо, почти мерзко, особенно когда оба ещё живут с родителями, которые могут в любой момент войти в комнату. Но сегодня, впервые увидев Феликса обнажённым, Минхо всерьёз задумался: а что, если предложить? Без мольбы, без давления — просто… попробовать. Хотя бы узнать, приходили ли ему подобные мысли.       Пока он размышлял, уткнувшись взглядом в траву, напряжение потихоньку спало. Убедившись, что всё в порядке, Минхо встал и направился к Феликсу. Трава щекотала босые стопы, ветерок охлаждал кожу, а он остановился перед сидящим парнем, ожидая, когда тот оторвётся от книги. Прошла минута, затем другая — но Феликс не поднимал глаз. Тогда Минхо аккуратно бросил букет на страницы, а сам лёг ему на колени, протискиваясь под опущенными локтями. — Спасибо, — Феликс смущённо улыбнулся, покраснев и вдыхая аромат цветов. Поцеловал Минхо в висок, отложил букет в тень и положил руку на его предплечье, продолжая читать. — Что там такого интересного? — Минхо приподнялся, заглядывая в текст. Пробежав глазами пару строк, понял: это роман. — Говорил же, недавно увлёкся книгами, — пожал плечами Феликс и тихо прочитал вслух: «Отношения, испытанные расстоянием, вознаграждаются вечностью. В ожидании любимого, пока руки и тела разлучены, в сердце звучит особая музыка. Каждый день отдаляет нас друг от друга, но приближает к встрече. Поэтому, пожалуйста, Лив, потерпи ещё немного. Я сделаю всё, чтобы быть рядом» — Удачный отрывок, лучше не придумаешь, — проворчал Минхо, перевернувшись на спину и щурясь от солнца. — Эй, я прочёл это не для напоминания о неизбежном, — Феликс коснулся его руки. — А чтобы ты знал: так будет не всегда. Через пару лет после выпуска я могу переехать к тебе или ты ко мне. Нам просто нужно… выдержать, как выдерживали эти три года. — Ладно, понял, — Минхо хмыкнул и поцеловал его, нежно прикасаясь ладонью к впалой щеке с веснушками, тронутыми солнечным светом. — Ты бы знал, как обожаю твои веснушки… — Знаю, — Феликс провёл языком по его губе, отстранился на миллиметр и прошептал: — А я люблю всего тебя. — Нечестно, у тебя лучше вышло, — Минхо прикрыл глаза, чувствуя на губах влагу от его слюны.       До темноты они не переходили черту, мерцавшую где-то в сознании. Целовались порывисто, оставляли на коже следы, но дальше не шли — тема казалась неловкой, хотя оба хотели большего: почувствовать под пальцами кожу, услышать учащённое сердцебиение, выразить то, что уже не передавали ни слова, ни музыка. Но мысль о пошлости, не физической, а именно душевной связи так и не дала им заговорить. После заката они собрали вещи, едва не забыв букет, затерявшийся в темноте, сели на последний автобус и молча ехали до отеля, пересматривая фотографии на телефонах и на подаренном Феликсом фотоаппарате Минхо.       Вернувшись в город — шумное место с снующими туда-сюда людьми, — пара ощутила, как чувство тяжести и паники снова оседает внутри, мешая сделать свободный вдох. Снова слышались щелчки камер, громкие разговоры о местах и партиях, ругань родителей друг на друга из-за дочери, не оправдавшей ожиданий. Не обговаривая это, парни направились к лифту, молча спеша добраться до номера — подальше от учителей, занятий, ошибок, звуков ударов, которыми награждали детей за непослушание, пререкания и споры.       Захлопнув дверь номера, Минхо прислонился спиной к деревянной поверхности и через секунду поднял взгляд на Феликса, смотревшего в окно. — Я уже физически не могу находиться в таких местах, — просипел Ли, потирая ладони, на внешнюю сторону которых не раз приземлялась крышка фортепиано. — Я тоже. Но ты же сам сказал — нам осталось терпеть совсем чуть-чуть, — Минхо подошёл и сжал его руки в своих, целуя каждую костяшку. — Мы выпустимся… — поцелуй, — и забудем… — ещё один, — об унижениях… ожиданиях… требованиях… и наказаниях… Пройдёт немного времени… и я всегда буду рядом с тобой. — Хо… — прошептал Феликс, чувствуя, как по щеке стекает слеза. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Даже больше, чем музыку.       Минхо прислонился лбом к его, скрытому чёлкой, холодному от пота, и сжал парня в объятиях. Он не знал, кто за него говорил в этот момент и почему всё вдруг стало так просто. Может, хотелось заполнить пустоту внутри. Возможно, терпение иссякло, когда волшебная сказка природы осталась лишь воспоминанием, вернув их в жестокий реальный мир. Ему так хотелось показать свои чувства, показать, как его тело реагирует на другое — ведь прекраснее картины он не видел. Ощутить родное дыхание, слиться с ним воедино и наконец не иметь между собой никаких секретов, стать одним целым, узнать новую мелодию их пары — ту, что потом поможет в разлуке. Ему просто хотелось любви. Полной, безграничной, интимной и личной — только их и ничьей больше. — Ликс… — прикоснувшись губами к его щеке, Минхо продолжил: — А ты не хочешь попробовать… заняться со мной… этим? Феликс, тая под его поцелуями-бабочками, ощущал жар, разливающийся по телу. Он обхватил парня за шею, вцепившись пальцами в волосы на затылке, и ответил долгим страстным поцелуем: — С тобой… хочу.       Установки, мысли, посещавшие их головы раньше, разбрелись по тайным уголкам номера, пока темнота ночи сгущалась вокруг двух силуэтов парней, медленно целующихся в прихожей возле стенки. Их руки медленно, словно изучая неизвестный до этого инструмент, оглаживали тела друг друга, боясь сделать что-то неправильно. Каждый шаг утопал в неизвестности. Их никогда не волновали чужие потехи в постели, чувства — все, что касалось обыденной жизни без нот, занятий и музыки в головах. Но, встретившись, многое изменили в своих установках, нормах и правилах, до конца не понимая, когда случился тот самый переломный момент. Хотелось прикасаться к телу парня, изучать его взглядом, будто новую партитуру. Было страшно сделать неприятно или больно, никто из них не знал, как это вообще должно происходить. Ими управляли чувства, влечение, страх и грусть от приближающейся разлуки.       Медленно направляя Феликса в сторону кровати, Минхо, придерживая за затылок, аккуратно кладет его на матрас, слегка придавливая сверху. Рука медленно спускалась с уже обнаженной грудной клетки до резинки штанов, чувствовала напряжение и зажатость парня, из-за чего не лезла под белье, мягко оглаживая худые бока. Ли не спешил снимать одежду с хёна, уделял внимание красноватым и припухшим губам, линии челюсти и изящной шеи, выгинающейся от приятных мурашек, спускающихся к низу.       Комната погрузилась в звуки тяжёлого дыхания, тихих стонов, которые пытались сдержать из-за смущения, и шороха одежды, постепенно исчезающей с тел. Медленно ведя дорожку поцелуев от кадыка до выпирающих ребер, Минхо внимательно следил за реакцией Феликса на каждое свое действие, постепенно смелел, видя, как парень отвечает и уже сам слегка потирается возбужденным местом о его ногу. Прикусывает и всасывает набухшие ореолы, с упоением слушает каждый низкий стон, срывающийся с любимых губ. Его оголенная кожа касалась другой, разряд тока ясно ощущался внутри организма, которое отзывалось на приятное трение с гладкой кожей дорогого человека. Голова Феликса была запрокинута, пока рука оглаживала крепкие плечи парня и слегка царапала кожу от странных, но приятных ласк языком. Его грудная клетка вздымалась прерывисто, иногда дыхание перехватывало само по себе, а под глазами появлялись разноцветные пятна удовольствия от нежных прикосновений. — Все нормально? — тихо спрашивает Минхо, поднимаясь на уровень чужих глаз. Он всматривается в черные омуты зрачков, поглотивших радушку, и ставит ещё один засос на шее, получая в ответ громкий стон, вызвавший дрожь. — Да, продолжай, — сипит Феликс и отодвигается к концу кровати, чтобы Минхо мог полностью забраться на нее, — ещё… я хотел бы избавить тебя от этого.       Парень подползает ближе и тянет за резинку боксеров, смотря смущённым взглядом на Ли. Тот, поняв намек, приподнимает бедра и позволяет стянуть с себя ткань. Ликс отбрасывает вещь на пол и осматривает полностью оголенное тело напротив себя, сглатывая слюну. Минхо был очень красивым. Его мышцы виднелись на руках, груди и бедрах, изящно перекатывались, пока он гладил его и касался в разных местах. Смотреть вниз неловко, настолько, что, казалось, кончики ушей не покраснели, а полностью сгорели в красноте. Но взгляд сам по себе направляется на пах, колечко мышц сжимается от возникших в голове картинок того, что будет дальше. Наверное, ощущения не слишком приятные… — Не переживай, я растяну тебя, — прошептал Минхо и подполз к парню, сажая его к себе на ноги.       Смотря на волнующегося Феликса, чьи ускоренные удары сердца он не только чувствовал, но и слышал, Ли медленно стягивал с него боксеры, после поглаживая гладкую кожу ягодиц рукой, в то время как язык изучал чужой рот, сплетаясь с другим в медленном танце. Пытаясь отвлечь парня поцелуями, поглаживанием груди, рук, талии, Минхо приблизил два пальца ко входу, медленно вводя их внутрь. Стенки были тугими, из-за чего неприятные ощущения выступили на сморщенном лбу, который прислонился к его шее. Феликс учащенно дышал и сжимал плечи хена, пытался расслабиться по его просьбе, успокаивал дыхание, но все равно просил пока не двигать ими, дав время привыкнуть. Ощущения были смешанными. Пальцы непривычно чувствовались внутри, слегка дискомфортно, но в то же время тело реагировало на прикосновения и малейшее движение, начиная елозить на ногах Минхо. Тот, поняв, что уже можно продолжить растяжку, стал медленно вынимать и засовывать пальцы обратно, после раздвигая ими на манер ножниц.       Наконец, внутри возникло что-то новое, необъяснимое, непонятное чувство единения, чего-то очень личного, подтверждающего их серьезные намерения насчёт друг друга. Глупо? Возможно, но для них физический контакт никогда не являлся чем-то особенным, притягательным. Каждый думал о том, что это всего лишь способ зачать ребенка у стандартной пары и приятный для кого-то процесс расслабления. Сейчас же их ритм стал одинаковым, одноголосия, растекающиеся на свой разный манер, слились в единую мелодию. А ещё одним открытием стало выражение чувств не через музыку или слова, а через трепетные и бережные касания.       Потратив на растяжку какое-то время, Минхо с небольшой усмешкой наблюдал за Феликсом, который сам начинал насаживаться на пальцы, виляя бедрами. Аккуратно развернувшись и упав на спину, он трепетно притянул к себе лицо парня и страстно поцеловал, оглаживая скулы, шею и спину, покрывшуюся потом. Ликс охотно отвечал, прикусывал губу и игриво оттягивал ее, совсем забывшись в теперь приятном ощущении наполненности внутри. А после разочарованно простонал, чувствуя, как пустота снова окутывает его тело. — Я сейчас буду вставлять, — Ли убрал упавшие на лицо блондинистые пряди за ухо и провел линию носом от виска парня к челюсти, — расслабься, я постараюсь сделать небольно.       Феликс, прикрыв глаза, кивнул и в следующую секунду ощутил влажную головку, прижимающуюся к его входу. За веками потемнело, он непроизвольно сжался внутри, но постарался расслабить мышцы, слыша шипение парня от неприятных ощущений. Какое-то время они не двигались. Проводили размашистые линии руками, обнимали друг друга и самозабвенно целовались, забывая о смущении. Когда же Минхо начал двигаться внутри него, Феликс ровно сел и положил ладони на его пресс, жмурясь от боли. Постепенно жар заполнял его тело, пока номер погружался в звуки ускоряющихся шлепков. Его ноги подрагивали от нагрузки, но он сам начинал насаживаться на член парня, прикусывая губу, чтобы его стоны не мешали другим людям, отдыхающим за стенкой. — Не сдерживай себя, твои звуки прекрасны, — прохрипел Минхо и потянул на себя Ликса, жадно впиваясь в его губы.       Он ощущал, как узел внизу постепенно развязывается, как жар охватывает пах и противостоять желанию ещё ускорить темп становится невозможно. Ли крепко обнимает парня, продолжает целовать каждый попадающийся участок слегка смуглой кожи, особенное внимание уделяет веснушкам, так сильно сияющим лишь летом. С окна на покрасневшие щеки, растрёпанные волосы и влажные от слюны губы падал тусклый свет луны. Кожа Феликса как будто светилась, а он сам был похож на ангела, не стонущего и просящего шепотом ускориться, а поющего завораживающую песню, которой нереально противостоять.       Становилось душно. Волосы прилипали ко взмокшему лбу, член парня покачивался и шлепал по его животу, сильнее возбуждая. Минхо чувствовал, ещё пару шлепков, и он не сможет сдержаться. Так и произошло. Волна удовольствия охватила его с головой, пока пальцы на ногах сжимались от развязавшегося узла, пускающего семя внутрь Феликса, который прислонился к его лбу, поглощая и так не хватающий воздух. Лёгкие поцелуи, разбросавшиеся по ключицам, шее и плечам вернули Минхо ясность разума, затуманенного оргазмом. Ровно сев, он обхватил рукой член Ликса и стал быстро двигать ей, с удовольствием ловя каждый вздох и стон парня до его развязки, оказавшейся на ладони.       Ещё какое-то время они не могли отдышаться. Феликс лежал на гладком торсе и выводил какие-то рисунки на коже, Минхо прижимал его к себе и просто боялся отпустить. Им было так хорошо вместе, и первый опыт стал просто незабываемым взрывом ощущений, подтверждающим их сильные чувства друг к другу. — Люблю тебя… — тихо прошептал Минхо и поцеловал парня в макушку, в ответ получая лишь тихое мычание. Посмотрев на лицо Ликса, Ли ласково ухмыльнулся, наблюдая за его прикрытыми глазами и спокойным дыханием.       Они оба ужасно устали за этот день, ощутив всю палитру эмоций, которая только хранилась у них внутри. Уложив парня на кровать, вытерев его и присоединившись к нему после душа, Минхо мечтательно смотрел в окно на горящие звёзды, слушал оживленные даже ночью улицы и гадал, как будут протекать следующие два дня. А о том, что следовало потом, старался не думать, ведь сейчас все мечты были реальны, а большего и не надо.

***

      Быстрый темп, олицетворяющий страсть, заканчивается волнительным тремолом, затихая на четвертой октаве. Его внутренний оркестр, который не позволял себе изменения ритма, лада, сейчас играл невпопад. Сердце плакало фальшивыми нотами струнных, душа гасла на глазах вместе с затишьем духовых, а чувства застывали в следующих последних моментах счастья, трепетавших звуком раздающегося эха треугольника, окончившего выступление.       Сколько чувств в них было тогда, а сколько осталось сейчас?.. Может, и много, вот только Минхо не мог ничего распознать, кроме боли, которая после этой встречи начала его сжирать ещё быстрее, чем раньше. Его держал родной голос, картинка в телефоне, мучительное, но в какой-то степени заманчивое ожидание, что пускало капли крови из вен, но не пугало, а завораживало этим. Взрослея, он понимал, что такой квест доставлял все меньше нездорового удовольствия, скорее выпускал из тела жизнь, делая его куклой в руках времени. А остановиться было сложно, практически невозможно.       Остаются последние две строчки. Минхо мельком смотрит на конец листа, видя еле заметное многоточие с намеком на продолжение, и сжимает челюсти почти до скрипа зубов, проглатывая слезы. Левая рука должна была тихо, почти неслышно сыграть несколько интервалов, после переходя к гармонии правой. Однако Ли, забыв все указания на помятом листке, со всей силы нажимает клавиши, погружаясь в грохот его разбитых надежд, розовых очков и мечт. Музыка сейчас была не простым другом опустошенного человека, а настоящим проводником того, что кишело внутри, отравляя каждую клеточку, но редко показывалось наружу. И Минхо полностью погряз в этом мгновении, хоть ничего нового на этот раз и не видел. Все было совсем рядом: написанные в спешке ноты напротив, рядом с которыми стояла партитура для второго человека, подобранная им самим; деревянная коробочка с засушенными внутри воспоминаниями, стоявшая в комнате со всем остальным; хранители знаний и чувств многих людей в разных эпохах, шелестящие памятью времён; почти живые мгновения счастья под кроватью, до которых лед все не мог добраться, засыпая их снегом забвения. И эти вещи, что когда-то вызывали улыбку на губах, вырастили невидимые шипы. Не могли терпеть его близкого присутствия, обжигая ярким светом, но и не отпускали далеко, умирая от холода вокруг.

***

      Два года каждый из них медленно и тихо сходил с ума, делая вид, что всё в порядке. Делиться болью и переживаниями вошло в привычку, но только не тревогами о будущем, скрытом во мраке. Притворяться становилось невыносимо тяжело — никто не мог поддержать, дать совет. Для родителей они были поглощёнными учёбой детьми, которые ещё не думают о семье, но позже обязательно создадут её с прекрасной девушкой-музыкантшей. Для общества — гениями, чьи души волновали лишь конкурсы, музыка и собственная игра. Никто не догадывался, что со временем их страсть к когда-то любимому делу угасала. В головах мерцало красными буквами: «надо», «обязан». Они отсчитывали дни до окончания консерватории.       К несчастью, серьёзных заграничных конкурсов, куда бы их могли отправить, не предвиделось. Парни до изнеможения разучивали новые произведения, пробовали всё возможное на расстоянии, но вдохновение не приходило. Они гасли, как оставленные на столе свечи. Пытались быть спасением друг для друга, но лишь глубже тонули в километрах разлуки. Тем не менее, они держались до конца, веря, что после учёбы всё изменится — кто-то переедет, и их музыка вновь зазвучит свободно. В двадцать три года оба продолжали мечтать, не желая видеть в зеркале жестокую правду: синяки под глазами, опухшие от слёз веки, израненные пальцы. Никто из них не справлялся, а убеждать себя в обратном становилось бессмысленным.       И вот, казалось бы, луч света проник в их жизнь — встреча в Лондоне. Радость от прекращения годичной разлуки переполняла, выражалась в искренних улыбках, оживших мелодиях, возродившемся духе соперничества. Репетиции стали упорнее, ноты учились днём и ночью — каждый хотел доказать, что достоин представлять сначала учебное заведение, затем страну. Но главной целью всех мучений была мимолётная встреча с тем, от кого зависела жизнь, течение крови в жилах, желание творить. Они созванивались ежедневно, отмечая изменения друг в друге, вновь подтверждая эту особенную, немного нездоровую, но искреннюю музыкальную связь.       Месяцы летели и медленно, и слишком быстро. Иногда пять часов ощущались как один, а десять минут растягивались в вечность. Им не терпелось обняться, выразить всё, что горело внутри, прикосновениями, музыкой, словами. Ради этого приходилось жертвовать сном, едой, терпеть боль от струн, впивающихся в пальцы, синяки на костяшках. В череде замечаний, криков, редких слов поддержки прошли лето и сентябрь. Минхо возвращался домой с тяжелой головой, мечтательно смотрел на пастель, но снова брался за инструмент. «Нельзя проиграть. Настоящие таланты должны побеждать. Мало. Ещё. Ещё раз! Недостаточно хорошо. Раз, два, три… Чёрт! Раз, два, три и четыре. Вот так! Пассаж — аккуратно, не задеть лишнюю струну. Есть! Ай! Опять эта рана… Неважно. Сначала. Я должен быть лучшим. Иначе конец», — крутилось в голове во время занятий.       Проигрыш был невозможен не только из-за жажды победы, но и из-за негласных законов музыкального мира. Как говорили преподаватели: или ты становишься известным, или остаёшься никем — одной из тысяч пылинок, исчезающих от дуновения более значимых. Лентяи и слабаки здесь не приживались. Превратиться в бездушную машину ему не давал лишь один человек — ради него он старался. Мысли о нём вызывали образ летнего солнца, щедро делящегося теплом. Но однажды тьма поглотила разум.       За неделю до отлёта Минхо оказался в больнице с температурой. Вероятно, от переутомления, но он не слышал ни врача, ни встревоженных родителей. Чувствовал, как подушка намокает, когда жар ненадолго отступал. Его съедали вина, боль и ненависть к себе. Из-за него встреча не состоится, из-за него Феликс во время последнего созвона был бледен, как призрак, и едва улыбался. Если бы он действовал иначе, сейчас его ждали бы Лондон, Биг-Бен, объятия, дарующие силы. Теперь же снова пропасть. И никто не знал, преодолима ли она.       Вернувшись домой через пять дней, Минхо всё ещё плохо себя чувствовал, но не прикасался к скрипке не поэтому. Он просто не мог смотреть на неё, не ощущая вновь врезающиеся струны, не слыша те четыре сложных произведения, на которые потратил столько времени впустую. Да, они пригодятся на экзамене, в карьере, но… Он так хотел показать Феликсу своё возросшее мастерство. Теперь же его окружали серые стены, за окном — унылый дождь и увядшие листья. Забота родителей не грела, а лишь напоминала о беспомощности. Единственной радостью была новость, что Феликс снова взял Гран-при — чувство гордости стало единственным светлым моментом за полторы недели болезни.       С момента конкурса прошла неделя. Физически ему стало лучше — температура поднималась максимум до тридцати семи с половиной градусов, кости не ломило, голова не раскалывалась от боли. Однако морально он был совершенно истощён. Никогда ещё не чувствовал такой слабости, желания просто валяться в постели и смотреть в потолок. Даже отвратительная погода с её стабильностью, дождевыми каплями на окнах и холодными порывами ветра, остужающими разум, казалась привлекательной.       Его угнетало собственное состояние. Хотелось хоть чем-то заняться, но в абсолютно пустой квартире, где раньше утешением была игра на скрипке, теперь оставалось только спать и есть. Минхо не мог играть — руки дрожали, через несколько секунд голову пронзала боль, пальцы соскальзывали со струн, а смычок издавал противный скрипящий звук. Жизнь не возвращалась в привычное русло. Мысли по-прежнему крутились вокруг провала, вокруг несостоявшейся встречи. А ведь он, несмотря на болезнь, так хотел полететь в Лондон, сыграть даже в таком состоянии и провести хотя бы несколько часов с Феликсом. Но ему не позволили, «позаботились», нанеся тем самым глубокую рану. Теперь он жалел о каждом моменте, когда не отдохнул, не побеспокоился о здоровье.       Новый день начался как обычно. Родители проверили его состояние, улыбнулись, пытаясь поддержать, оставили еду и ушли на работу. Он снова остался один. Есть не хотелось, валяться в постели после двенадцатичасового сна — тоже. Парень пытался отвлечься в социальных сетях, листая ленту TikTok и Instagram. Но и там, словно назло, попадались только видео музыкантов. Музыка… музыка, музыка! Она преследовала его даже тогда, когда хотелось от неё отдохнуть, забыть о её существовании. Раньше скрипка всегда исцеляла раны, была немым другом, выслушивающим все проблемы. Она открывала другой мир, погружала в него, отвлекала от всего. Но не сейчас…       Неожиданно раздался звонок. Подумав, что родители что-то забыли, Минхо встал с постели и направился к входной двери. Распахнув её, удивился, увидев курьера, который поспешно сунул ему в руки планшет с бумагой. — Что это? — наконец очнувшись, сипло спросил Ли. — Доставка посылки, — ответил курьер, будто это было не очевидно. — От кого? — Минхо опёрся на дверной косяк и не спешил подписывать квитанцию. За всю жизнь ему никто ничего не присылал. — Минутку… — курьер пробежался глазами по бумаге и с улыбкой сообщил: — Отправитель — Ли Феликс. Будете забирать? — А… Да, конечно, — дрожащей рукой Минхо быстро поставил подпись. — Спасибо, до свидания.       Ли уже не слушал курьера. С довольной улыбкой он схватил посылку и, погрузившись в мысли, захлопнул дверь, забыв о вежливости. В его руках оказалась частичка любимого человека… Наклонившись, Минхо даже почувствовал знакомый терпкий цитрусовый аромат его одеколона, хотя, возможно, это был лишь плод его воображения.       Вбежав в комнату, парень аккуратно положил посылку на кровать и засуетился в поисках канцелярского ножа. Перерыв весь рабочий стол, давно заваленный бумагами, карандашами и исправленными нотами, он наконец нашёл нужное. Сердце бешено колотилось в груди, ладони покрывались испариной, капельки пота выступали даже на лице. Возможно, поднялась температура, но теперь, когда в его руках оказался кусочек солнца, это не имело никакого значения. Несколько резких движений ножом, и картонная коробка раскрылась. Однако Минхо ещё несколько минут не решался поднять створки. Он не имел ни малейшего представления о содержимом, и от этого становилось страшно. Худшее, что он мог там обнаружить — записка с просьбой о расставании. Хотя нет, такие мысли никогда не приходили в голову ни одному из них. Их отношения длились уже пять лет, за которые они виделись всего дважды. Порой перед сном в голову лезли тяжёлые мысли: «А не вредим ли мы друг другу?», «Может, без этих отношений мы были бы счастливее?», «Вдруг всё закончится?..» Минхо встряхнул головой, отгоняя дурные предчувствия. Они не раз обсуждали это и всегда приходили к одному выводу — нужно просто подождать, потерпеть. Феликс никогда не стал бы поднимать такой вопрос в посылке.       Приподняв картонные створки, Минхо с удивлением осмотрел содержимое, пока не вдаваясь в детали. Вся внутренняя поверхность коробки была обклеена детскими наклейками с солнышками и котиками — их личными ассоциациями и милыми прозвищами. Внутри лежали три книги, свёрнутые в свиток листы и небольшая открытка со звёздным небом. Остальное пространство было заполнено конфетами — слабостью, которую Минхо приобрёл недавно, пытаясь заесть тоску. Первым делом он развернул ночную открытку. С лёгкой ухмылкой Минхо внимательно читал каждое слово, написанное рукой Феликса, и таял внутри от тепла, которое передавала эта простая бумажка. «Привет, Хо. Знаю, посылка придёт уже после конкурса, но всё равно хочу сказать тебе: не расстраивайся сильно и не кори себя. Я понимаю, что этот конкурс для тебя значил. И всё же несостоявшаяся встреча — не конец света. У нас ещё будет возможность — мы заканчиваем в этом году консерваторию и наконец-то становимся свободны. Обещаю тебе, может, не сразу, но мы съедемся и будем вместе всегда, перестанем ждать годы ради одного прикосновения. Пожалуйста, береги здоровье, выздоравливай — это сейчас главное! Но не забывай и про звонки — без тебя стало слишком… пусто. Я делюсь самыми дорогими вещами, чтобы хоть так быть рядом. Честно, кое-что старался сохранить как можно лучше. Не грусти и снова играй — скрипка никогда не станет твоим врагом надолго. Я люблю тебя. До встречи».       Минхо не заметил, как слеза скатилась по щеке и впиталась в простынь. Ощущая Феликса рядом через эти строки, он криво улыбнулся и вытер мокрую дорожку. Эти слова действительно помогли — успокоили тревогу, хоть и добавили грусти, ведь их мечты спустя столько времени казались недостижимыми.       Отложив открытку, парень заметил свёрнутые листы. Бережно, будто боясь, что они рассыплются в пальцах, Минхо развернул их и замер, увидев несколько слов перед рукописной нотной партитурой: «Musical history of 13 years». Не помня себя, он подошёл к пианино и несколько часов разбирал произведение, захлёбываясь в волнах воспоминаний. Их первая встреча, томительное ожидание новой, детская наивность, взрослеющие чувства, зародившаяся любовь — всё это мелодия передавала так точно, что он будто заново проживал те годы. Феликс не переставал удивлять своими талантами, и теперь восхищение вышло на новый уровень. Сыграв первые ноты, Минхо почувствовал, как влюбляется снова — с каждым мотивом, с каждой новой главой чувства росли. Пусть он играл с ошибками, но ведь и их музыка была такой — неровной, неидеальной, но от этого не менее весёлой, радостной и волшебной.       Когда пальцы уже ныли от непрерывной игры, последние ноты заканчивались многоточием — намёком на продолжение, на улице же сгущались сумерки. Минхо, словно одержимый, не мог оторваться от инструмента, но понимал — пора взглянуть на последний подарок. Пальцы не хотели отпускать клавиши; даже развернувшись, чтобы встать, он не мог отвести взгляд от аккуратной партитуры и глупо улыбался, в последний раз закрывая глаза. Под веками мелькали образы: плачущий за кулисами мальчик, осенняя тропинка в России, уютное кафе в Америке, австралийская набережная с двумя фотоаппаратами, зелёная лужайка во Франции… Столько лет вместе, столько мыслей друг о друге, столько встреч в разных уголках мира, навсегда оставшихся в его памяти. И уверенность, что это не конец, крепла, успокаивая и шепча о свободе, присущей настоящей музыке.       Вернувшись в комнату, Минхо достал книги и убрал коробку под кровать, на секунду задержав взгляд на гирлянде из их фотографий. Чтение его не особенно привлекало — скорее быстро наскучивало и клонило в сон. Но делать всё равно было нечего: пальцы устали от игры, а Феликс никогда не уделял время каким-то бессмыслицам. Ли сел у изголовья кровати и без особых ожиданий открыл форзац, слегка вздрогнув, когда что-то скатилось ему на живот. Отодвинув книгу, он с изумлением разглядывал на чёрной футболке засушенную ромашку. Взяв хрупкий стебелёк двумя пальцами, он повертел его, рассматривая со всех сторон, затем начал лихорадочно перелистывать страницы. Между каждым разворотом хранился цветок — разной длины, с разным количеством лепестков, но везде его встречали полевые ромашки, собранные им в букет два года назад.       Перебравшись за стол и проверив оставшиеся две книги, Минхо собрал целую горсть цветов, которые когда-то цвели и благоухали, а теперь оставались лишь нежным напоминанием о парижской сказке. Глядя на рассыпанные по столу растения, он не мог сдержать улыбки и бешеного стука сердца. Внутри было так тепло, будто в груди поместили грелку, работающую не от электричества, а от памяти, любви и бережного хранения даже самых незначительных вещей, которые большинство бы выбросило.       Провожая закат, наблюдая, как солнце скрывается за горизонтом без единого облачка, Минхо перебирал каждую ромашку и аккуратно укладывал их в стеклянную кубическую вазу. Феликс действительно был его солнцем, музыкой, способной оживить и придать сил. Оставалось только держаться, не опускать руки и пробираться сквозь время, цепляясь за прошлое. Пусть это причиняет боль, вносит хаос в жизнь — он справится. Будет ломать себя, истощаться и мечтать, но переживёт разлуку. Ведь когда-нибудь они встретятся — и уже не расстанутся. Никогда.

***

      Минхо сбивается на нескольких нотах, играет последнее глиссандо и отрывает руки от клавиш, учащённо дыша. И тогда, и сейчас все эти воспоминания оставались живы. Они снова окунули его в прошлое, напомнив, как одновременно больно и прекрасно было в те дни. Парень прислоняется лбом к холодной поверхности рояля, пытаясь успокоиться, и сжимает ладони до побеления кожи. То, что когда-то помогало ему жить, теперь вонзалось лезвиями в израненное сердце.       Минхо не выдержал расстояния, мучительных часов одиночества. И спустя полтора года после той посылки они расстались. Он долго решался на этот шаг, терзал себя сомнениями, но, видя, как они умирают внутри, в последний раз позвонил Феликсу и без лишних отступлений прямо рассказал все свои мысли. Парень не соглашался с ним, хотя, наверное, прекрасно понимал их положение. После окончания консерватории у матери Минхо начались проблемы со здоровьем — он просто не мог уехать и оставить самого родного человека с отцом, который пропадал на работе, чтобы заработать на лекарства и лучших врачей. Феликса же родители без его ведома записали на несколько собеседований. Отказ означал бы крах блестящей карьеры — те люди не терпели неуважения и резких изменений планов. В итоге за полтора года ничего не изменилось, стало лишь хуже. Они устроились на работу в своих городах и продолжали тосковать друг по другу. В тот весенний день Минхо решил поставить точку, думая, что со временем боль утихнет и каждый пойдёт своей дорогой. Но прошёл почти год, а легче не становилось.       Первый месяц Феликс не прекращал попыток связаться с ним. Писал бесконечные сообщения, звонил десятки раз в день. Даже на интервью во время первых гастролей дал двусмысленный ответ, породивший слухи, не утихающие до сих пор… — Феликс, скажите, что помогает вам оставаться среди лучших пианистов мира? Может, есть кто-то, кто вас поддерживает? — Конечно, это долгие занятия, прекрасные преподаватели, моя семья, поддерживающая почти любое решение… А ещё… У меня был человек, который полностью менял мою внутреннюю музыку. Мы понимали друг друга без слов. Однако… в последнее время возникли проблемы. Поэтому хочу обратиться к нему. Я знаю, ты это смотришь. Пожалуйста, ответь мне — нам нужно поговорить. Ли горько усмехнулся, прижав пальцы к векам. Он видел, слышал, но не отвечал — понимал, что это бессмысленно.       После выздоровления матери Минхо купил на грантовые деньги небольшую квартиру и за год обустроил её. Ему двадцать шесть, а с детства ничего не изменилось: скрипка и музыка остались его единственными друзьями. Фотографии пылятся под кроватью, книги спрятаны за занавеской на пустом столе, засушенные ромашки — единственный источник света — покоятся в закрытой картонной коробке. А ноты всё это время лежали в куче других, пока сквозняк не вытащил их наружу — посеревшие, изменённые им через несколько дней после первого исполнения. Ноты, рассказывающие историю трепетной, болезненной, всепоглощающей любви, которая покинула его, но продолжала мучить, не давая забыть.       Что дальше? Однообразные серые будни, поглощённые работой, на которую, между прочим, уже пора идти. Вернутся ли солнечные дни, наполненные весёлой музыкой, он не знал, но всё ещё надеялся. Одно было ясно точно: отголоски того волшебного прошлого, запечатлённые в предметах его квартиры, останутся с ним надолго. Возможно, навсегда.