Гармония разных тональностей

      Взяв подготовленные заранее вещи, Минхо выходит из квартиры и направляется в филармонию. Сегодня у него по расписанию репетиция симфонического оркестра, дуэт с пианистом для предстоящего концерта и индивидуальные занятия, на которые останется не более трёх часов. Порывистый ветер и непрекращающийся снегопад последних дней не радовали многих, но ему нравилась такая погода. Было приятно подставлять лицо под падающие снежинки, чувствовать, как они тают на щеках, охлаждая разум и помогая забыть всё, что отзывалось теплом в сердце. За год должно было что-то измениться. Он пытался выбросить из головы ненужные мысли, но пока это получалось только на работе, где из-за спешки просто не оставалось времени думать о чём-то постороннем.       Дверь филармонии приветливо распахнулась, окутав парня тёплым воздухом. Свет струился с высоких потолков, играл бликами на кафельном полу, а он направлялся к гардеробу, не замечая этой красоты, чтобы оставить верхнюю одежду и поспешить в зал. Вокруг было многолюдно: все улыбались при случайном контакте взглядами, здоровались; новички застенчиво произносили комплименты и слова восхищения его игре. Но Минхо оставался равнодушным. Он отвечал каждому привычной вежливостью, но никогда не задерживался дольше нескольких секунд. Лишь один человек когда-то сумел привлечь его внимание, зацепить, вызвать неподдельный интерес. А других, похожих на него, просто не существовало. Все остальные казались серыми, скучными и однообразными…       Зал встретил его ярким светом, пустующими креслами и какофонией настраивающихся инструментов. Возле дирижёрского пульта расположились в несколько рядов скрипки и альты, справа от них — виолончели и контрабасы, а слева стоял огромный рояль, за которым пока никого не было. Духовые инструменты по центру тихо перешёптывались, постоянно поглядывая в сторону кулис, а ударники ещё не появились. «Как всегда, объявятся к началу вместе с дирижёром», — подумал Минхо, проходя к своему стулу и здороваясь с коллегами.       Готовясь к выступлению, он нервно отстукивал ритм ногой, не сводя глаз с двери, из которой обычно появлялся пианист — его партнёр по дуэту. Ыну никогда не опаздывал, как минимум потому, что сам считал это неуважением к коллегам, хотя его опыт вполне позволял подобные вольности. Но сейчас прошло уже пять минут после начала, а на сцене не было ни его, ни дирижёра, который обычно отчитывал даже тех, кто задерживался по уважительной причине.       Минхо ненавидел беспорядок. Рассчитав время, он с досадой понял, что на его собственную репетицию останется меньше времени, чем планировалось. С нескрываемым раздражением он подкручивал колки, настраивая скрипку, краем уха ловя чьи-то разговоры, больше похожие на нелепые сплетни. Какой ещё новый участник в оркестре? Кто? Все места были распределены ещё полгода назад, и никто не собирался уходить. Даже Ыну, которому скоро должно было исполниться семьдесят.       Усмехнувшись этой нелепице, Минхо услышал шаги и поспешно доделал последние приготовления с инструментом. Хотя давно уже пора было начинать — минут десять как. — Всем доброе утро! — громко произнес Ким Бом, несколько раз постучав дирижёрской палочкой по пульту. Пока все отвечали на приветствие, Минхо продолжал возиться со скрипкой, оставаясь равнодушным к всеобщему приподнятому настроению. Напротив, ему казалось странным, что в понедельник у людей могут быть такие радостные и громкие голоса. — Многие уже слышали, что Со Ыну решил покинуть нас и уйти на пенсию, — Минхо резко поднял голову, ощущая, как холодеют пальцы, — поэтому мы нашли нового пианиста. Он уже выучил всю нашу программу. Минхо-щи, — дирижёр обратился к нему, но он даже не посмотрел в его сторону, застыв на месте, — руководитель сообщил мне, что и ваши произведения почти готовы. Порепетируете вдвоём и выявите места, которые нужно доработать. Ли Енбок — наш новый пианист. Думаю, дальше он представится сам.       С выражением шока на лице Минхо наблюдал, как высокий парень вышел вперёд, окинул взглядом сцену и, заметив его, улыбнулся, прежде чем обратиться к остальным. Он не слышал, о чём тот говорил. В груди бушевала странная смесь страха и волнения. Сердце бешено колотилось, глаза отказывались верить. «Это галлюцинация. Такого не может быть. Он же в Австралии, далеко, там, куда мне путь заказан после того конкурса…» Но неужели все вокруг тоже сошли с ума? Тем временем музыканты с искренним интересом слушали приветственную речь, а некоторые новички уже готовили бумаги для автографов. — Буду рад работать с вами, — закончил Феликс, поклонился и направился к своему месту.       Он, как мог, скрывал свои эмоции. Хотя ещё при входе, заметив его на стуле у края сцены, едва сдержался, чтобы не броситься с объятиями. Ли не злился — прекрасно понимал всё, что творилось у него внутри, ведь сам переживал то же самое. Боль разъедала изнутри, выжигала любовь ко всему, что раньше было дорого. Мучения длились слишком долго, а надежда угасала с каждым днём. Сначала после расставания Феликс пытался достучаться до парня, но потом смирился. Жизнь не обрела красок, однако стала спокойнее — словно груз несбывшихся желаний наконец отпустил душу, позволив ей снова звучать. Но это продолжалось лишь пару месяцев, а затем весь репертуар сменился на грустные сонаты, увертюры и пьесы. Он почти не выходил из комнаты, часами разглядывал гирлянду из совместных фотографий и тихо плакал, стараясь сделать так, чтобы никто не заметил. Хотелось вновь услышать родной голос, шепчущий нежные слова перед сном, увидеть Минхо хотя бы на экране телефона, просто обнять и вдохнуть мятный аромат его волос… Внутри вновь вспыхнула мечта — на этот раз без мысли о возможном провале. Он знал, где работал парень, осознавал тяжесть разговора с родителями, который длился не день и не два, а почти полгода. Однако неугасшая любовь всем распоряжалась сама, заставляла импульсивно поступать, порой манипулировать своей известностью, талантами. Зато результат дал о себе знать, ведь он, наконец-то, здесь, совсем рядом с человеком, без которого жизнь оказалась совсем не той, что прежде.       Весь день тянулся мучительно долго, будто кто-то специально замедлил время. Репетиция оркестра из-за недоученных партий превратилась в пытку. Дирижёр уже не сдерживал злости и кричал при малейшей ошибке, хотя к концу музыканты ошибались просто от изнеможения. Короткий перерыв перед дуэтом прошёл в молчании — парни не обменялись ни словом, сразу взявшись за инструменты. И всё же мысленно они улыбались своему мгновенному единству в темпе и манере игры. Казалось, даже инструменты нашли общий язык. Гармония оплетала израненные сердца, даруя терпение, которого так не хватало. Хотелось отбросить всё, засыпать другого вопросами, а затем вдохнуть жизнь в то, что ещё можно было спасти. Ноты впервые за долгое время лились рекой, усыпляя разум и погружая его в сказочный мир звуков, штрихов и пауз. Присутствие дорогого человека ощущалось во всём — в дрожи пальцев, вспотевших ладонях, пульсирующей крови. Серые будни растворялись в мощных аккордах, нежных триолях и тихих гаммах, окружающий мир вновь обретал краски. Музыка — их нерушимая связь, крепость, объединяющая вера. Она всегда была рядом, помогала изливать душу. Пусть иногда предавала, ранила, заставляла плакать — всё равно оставалась родной.       И вот рабочий день подошёл к концу. Кисти изнывали от боли, на пальцах ещё оставались отпечатки натянутых до предела струн, но парни стояли на улице и смотрели так, словно впервые по-настоящему увидели друг друга. Их черты лица почти не изменились — только волосы немного отросли: светлые плавно опускались до плеч, а тёмные щекотали кончики ушей. Они всматривались в лица, безмолвно понимая всё, что хотели выразить слезящиеся глаза, скромная улыбка, опущенный взгляд и робкое касание руки. Обоим не верилось в происходящее, но вот она — реальность. Мучительное и невероятно долгое ожидание, бившее под дых каждый день, наконец дало свои плоды. Как в мечтах они вместе шли по улицам города, тихо переговариваясь о своих чувствах, а, зайдя в квартиру, обсуждали всё, что волновало их перед сладким сном успокоенных и влюблённых душ. — Как ты вырвался? У тебя же был договор на пять лет, — заправляя упавшую на щеку прядь волос, шёпотом спросил Минхо и крепче прижал к себе парня, голова которого удобно устроилась на его плече. — Я всё рассказал родителям, — начал Феликс, прикрывая глаза от нежных поглаживаний по щеке. Хо будто до сих пор не верил, что он здесь, и проверял реальность лёгкими прикосновениями. — Они не очень удивились, сказали, что начали что-то понимать после того, как услышали часть нашего разговора перед конкурсом в Париже. Потом я понял, что денег на штраф, переезд и аренду жилья здесь на первое время хватит. Они долго были против, говорили, ты не просто так принял такое решение и не захочешь ничего возвращать… Но я почему-то верил, какой-то частью души чувствовал, что ты переживаешь то же самое. — У меня даже в мыслях не было, что ты приедешь… Минхо всматривался в длинные ресницы прикрытых век и умилялся, вспоминая их совместные просмотры фильмов в пятнадцать лет. Казалось, они снова перенеслись в то время. Вновь стали теми глупыми подростками, у которых никогда не было проблем. А ведь все трудности действительно испарялись. Одна за другой. С каждой секундой. — Знаешь, мне кажется, мы должны были через это пройти, — зевнув, сказал Феликс, положив ладонь на грудную клетку парня. Даже сквозь одежду чувствовался учащённый ритм сердца, который почему-то успокаивал. — Зачем? — выключив свет настольной лампы, спросил Минхо, лёжа на подушке и полностью обхватывая Ликса руками, чтобы тот точно никуда не исчез. — Чтобы проверить свои чувства? — Может быть… — в полудрёме пробормотал Ликс, уткнувшись носом в пахнущую мятой шею.       Комната погрузилась в темноту, но небольшой невидимый свет, исходивший от двух спящих тел, соединял их в едином мелодичном звучании. Окно было приоткрыто для проветривания, и хотя холодный воздух исследовал каждый оголённый участок кожи, их согревало тепло любви, вырвавшейся из ледяных оков. Руки трепетно прижимались друг к другу, словно убеждая, что это не галлюцинация, а неслышная музыка окутывала их, погружая в сказочный сон весёлых трелей, форшлагов и ломаных арпеджио мажорных аккордов. Одна секунда — и всё, что казалось серым, скучным и однообразным, изменилось, даря простое, но бесценное спокойствие.       Феликс медленно открыл глаза и, щурясь, посмотрел на часы, показывающие пять утра. Впервые за долгое время он проснулся так рано и почувствовал себя отдохнувшим, полным сил для нового дня. Минхо забавно сопел, морщил нос, как кот, глупо улыбаясь во сне и продолжая в полудрёме гладить его бок, покрывавшийся мурашками. Откинув со лба отросшую чёлку, Ликс нежно улыбнулся, не в силах оторвать взгляд от парня. Забытые ощущения — шелковистость волос, нежность кожи, на которой вновь появились следы его поцелуев — всё это было так прекрасно…       Встав с кровати, он решил слегка изучить квартиру, в которую вчера Минхо после всех разговоров за ужином предложил ему переехать. Стало интересно осмотреть мебель, место, где год проживала его вторая половинка без него. Шкаф скрывал за собой однотипную тёплую одежду, не отличавшуюся в оттенках, а пол отражал прошлое, что оба пытались забыть, да никак не могли. Стол же оставался абсолютно пустым: на нём не лежали ни бумажки, ни записки с ежедневными делами, ни ручки, ни карандаши — только три маленькие тоненькие книжечки, среди которых он разглядел свои любимые произведения, и какая-то картонная коробочка.       Обернувшись на парня, чтобы убедиться в его глубоком сне, Феликс, закусив губу, открыл крышку и заглянул внутрь. Когда на глаза попались белые иссохшие ромашки, умилительная улыбка сама появилась на его лице. Их хрупкие лепестки обламывались, но тот день расцветал в памяти. Минхо сохранил его подарки из посылки… И от этого понимания по телу разбежались лёгкие электрические импульсы, заставляя сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Ведь если он оставил это и не выбросил после расставания, значит, тем днем дорожил не только он один, по нему скучали и не хотели забывать. «Ноты! Точно! Я же их тоже отправлял», — в тот же миг вспомнил Феликс и вышел из комнаты, озираясь по сторонам.       Кухня с гостиной явно не могли хранить три странички написанных его рукой нот; ванная комната, дверь в которую была открыта, — очевидно, тоже. Но слева, в тёмном углу, куда не доходил свет из окна возле дивана, была ещё одна дверь. Открыв её, Ликс не без восхищения обнаружил пусть и не очень дорогой, не новый, но красивый рояль, что стоял в гордом одиночестве, пока скрипка Минхо в футляре покоилась возле кровати. Свет от включённой лампочки желтоватым оттенком создавал красивые блики на чёрных клавишах, а белые делал блёклыми, словно покрытыми патиной времени.       Медленно подойдя к инструменту, Феликс первым делом наткнулся на стоящие на пюпитре ноты — его ноты. Вот только теперь на листках красовалась партия для двух человек. Минхо своей рукой выводил каждую чёрточку, подбирал мелодию, подходящую к изначальной… Наверняка думал о нём…       Не сдержавшись, Ли присел на кушетку и сдвинул центральную педаль, которая делала звук тише. Расставив листы по порядку, он начал с трепетом, прикрыв от удовольствия глаза, играть то, что никогда бы не смог выразить словами. Мелодия становилась то тише, то громче, а он слышал свой плач. Тогда на него слишком давили ожидания родителей, учителей, внимание со стороны других детей. В один миг стало настолько страшно, что за десять минут до своего выхода он не выдержал и убежал, спрятался от изучающих, подозрительных, надеющихся глаз, давая волю слезам. И его нашёл какой-то мальчик, который отвратительно говорил на английском, совсем не понимал слов, но всё равно помог. Отдалённо слышался звук детского смеха и падающих на плитку капель дождя. Он чувствовал эту радость от встречи с тем, о ком непрерывно думал, — счастье от простой игры в догонялки, удовольствие от лёгкой усталости и надежду на будущие встречи. Полностью погрузившись в изумительный и прекрасный мир придуманных им звуков, Феликс не слышал ни открытия двери, ни медленных приближающихся шагов, ни скрипа небольшой кушетки, которая впервые удерживала двух человек. Но спустя секунду тот воображаемый в голове островок преобразился — стал ярче, чувственнее, реальнее, словно одна его часть соединилась с другой. Теперь то прошлое, отзывающееся в каждой написанной паузе, длительности и ноте, не просто изображалось под веками. В него можно было погрузиться, прожить всё ещё раз — так, будто события происходят сейчас, в этот самый момент. Комната сладко пахла свежей выпечкой, лицо освещалось экраном телевизора, а губы ощущали привкус других — таких, что при касании словно обжигали. Затем стены окутал запах океана, в ушах стоял шум волн и первое признание, сладкий поцелуй, спутавший мысли. Руки даже не касались друг друга — они медленно и грациозно скользили вдоль клавиатуры, наполняя всю квартиру солнечным теплом. Под ногами словно прорастала мягкая трава, а в нос бил аромат полевых цветов, среди которых явно ощущались ромашки. Становилось душно, дыхание спирало, а тело жаром реагировало на низкие четырёхзвучные аккорды, на беспорядочно разбросанные паузы и мучительные длительности, передававшие страсть и приятную негу под конец. Последние строчки — завершающие мгновения. Чувствовалась боль, сильное притяжение и абсолютное бессилие. Долгие дни и ещё более длинные ночи, одержимые мысли, глупые порывы и пустота, создаваемая малой секундой. Её звук таял в пространстве, отражался от холодных стен, вновь возвращался к инструменту, но, обрывался, находя четыре ладони, — будто не имел права на долгое звучание. Наступила оглушительная тишина… — Почему не спишь? — первым заговорил Минхо, укладывая голову на пахнущую цитрусами макушку. — Скажи… — Феликс пропустил вопрос мимо ушей, невесомо проводя пальцами по клавишам. — Мы же допишем их? Ведь это… — Неправильный конец, — закончил за него Ли, повернувшись к нему лицом. — Конечно, ведь теперь ты рядом.       Мягко улыбнувшись, Ликс не стал сопротивляться протянутой к его щеке огрубевшей от занятий ладони. Наоборот, прикрыл глаза и, с распускающимися внутри живыми цветами, прильнул к родным губам, вновь вспоминая их вкус и мягкость. Пустота и одиночество растворились в воздухе, избавляя пару от себя. Постепенно квартира ожила, маня к себе весёлой, хоть и сложной музыкой, вкусным запахом ужина. Она наполнилась разговорами о будущем, планами на несколько дней вперёд, неожиданными приключениями — и хранила их в каждом углу. После каждого поцелуя пустые такты заполнялись нотами под шуточные споры, лёгкие толчки в плечо. А многоточие стёрлось приятным концом с привкусом нежных объятий. И этот финал не терзал, а грел душу парней, как и «Мusical history of 13 many years».