Nothing Wrong With That

      Не сговариваясь, каждый для себя решил, что их «один раз» продлится до момента, когда Феликс закроет за собой дверь.       А он совсем не собирался уходить сразу.       Ни через час, ни утром. Феликс собирался оставаться у Хёнджина как можно дольше, до следующего вечера.       Так что буквально «одним разом» это нельзя было назвать. Фактически они занимались сексом пять раз.       После первого — воздух в комнате сгустился и потяжелел, насыщенный запахом их тел и желания. И каждый вдох напоминал о том, что только что произошло.       — Нам нужно в душ, — наконец нарушил молчание Феликс с сытым довольством в голосе. — Идём?       Он выбрался из кровати — голый, с багровыми отметинами на бёдрах и мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.       Хёнджин резво подскочил следом.       Поначалу они просто мылись — молча, не глядя друг на друга, словно стесняясь того, чем только что занимались. Хёнджин намыливал грудь, ощущая присутствие Феликса за спиной — тот стоял чуть позади. Вода была обжигающей, пар клубился плотными облаками, затягивая плитку белёсой дымкой.       И тут Феликс попросил:       — Потрёшь мне спину?       Когда ладони скользнули по распаренной коже — по лопаткам, позвоночнику, пояснице — пальцы непроизвольно задержались на бёдрах, и Феликс сдавленно вдохнул, прижимаясь спиной к груди Хёнджина. Вновь твёрдый член упёрся в его ягодицы.       Второй раз (не то, чтобы кто-то считал) случился в душе. Феликс опёрся руками о кафельную стену, и Хёнджин вошёл в него сзади. Вода стекала по их спинам, смешиваясь с потом и лубрикантом, а стоны Феликса, отражаясь от плитки, множились, отлетали обратно. Когда они кончили почти одновременно, Хёнджин уткнулся лицом в затылок Феликса и ощутил каким-то шестым чувством, как тот улыбается.       Третий раз (который тоже никто не считал) случился среди ночи.       Они лежали в кровати обнажёнными — одежда казалась лишней, простыня обвивала переплетённые ноги. Хёнджин уже проваливался в сон — веки тяжелели, дыхание выравнивалось, мысли расплывались в тёплой сонной дымке. Его рука, живя своей жизнью, скользнула по животу Феликса — туда, где полувставший член снова дрогнул. Хёнджин не планировал, не думал, просто пальцы будто нашли то, что искали, и начали двигаться. Медленно, инстинктивно. Больше во сне, чем наяву.       Феликс откликнулся — так же сонно и машинально. Бёдра качнулись навстречу, из горла вырвался низкий, вибрирующий хрип, и он потянулся к Хёнджину, прижимаясь всем телом, вжимаясь в него ещё теснее.       Они не говорили, не открывали глаз. Просто двигались — не спеша и лениво, словно в трансе. Хёнджин вошёл в Феликса, когда оба ещё балансировали на краю сна. Плавно, без спешки.       Кончили почти в тишине — только рваное дыхание, пальцы, сжавшие плечи, губы, нашедшие другие губы в темноте. И тут же провалились в сон, кое-как приведя себя в порядок.       Утром Хёнджин не был уверен, не приснилось ли ему это. Но мокрое пятно на простыне и следы пальцев на бёдрах Феликса говорили об обратном.       Четвёртый (который по-прежнему никто не считал) случился утром — после того, как они умылись.       Хёнджин стоял у раковины и смотрел на их отражения в зеркале — взлохмаченных, сонных, с покрасневшими глазами и неприлично счастливыми улыбками. Феликс чистил зубы, белая пена зубной пасты стекала по подбородку, и это было настолько невыносимо трогательным, что Хёнджин не устоял.       Он подошёл сзади, обвил руками его талию, прижался грудью к спине и поцеловал шею. Один раз — просто так. Без какой-то сексуальной подоплёки — от переполнявшей его нежности.       Феликс довольно промычал в ответ — не останавливаясь, продолжая чистить зубы — и Хёнджин поцеловал снова чуть ниже. Потом ещё — в то место, где шея переходит в плечи, где чувствовался рельеф мышц.       Феликс выплюнул пасту в раковину, развернулся и посмотрел на Хёнджина. В его глазах стояла жажда, которой после трёх раз уже не должно было остаться. Которой, если уж честно, вообще не должно было возникнуть.       — Ты специально? — спросил Феликс.       — Не специально, — солгал Хёнджин.       Он прижал Феликса к тумбе, поднял на край — и тот обвил его бёдра ногами, не дожидаясь просьбы. Всё вышло быстро, почти грубо. Хёнджин смотрел, как расширяются глаза Феликса всякий раз, когда он входил до конца. Как тот закусывает губу, как раздуваются ноздри, как по щеке катится капля воды или слезы. Кончили очень быстро — слишком возбуждёнными и чувствительными оставались после ночи.       Пятый — прямо перед уходом.       Они лежали на кровати, пытаясь продолжить смотреть аниме с того места, где остановились накануне. Персонажи что-то кричали друг другу, но Хёнджин не слышал ни слова — всё его внимание занимал Феликс.       Тот прижимался спиной к его груди, полусидя между его раздвинутыми ногами. Пушистые волосы щекотали подбородок. Он пах шампунем, что они использовали вчера.       В какой-то момент — Хёнджин и не заметил — как его рука безотчётно начала чертить неторопливые круги на животе Феликса. Пальцы просто скользили по нежной коже, обводили пупок, уходили ниже, возвращались выше. Феликс не произносил ни слова. Только вдруг задышал чуть глубже обычного и прижался теснее. Потом Хёнджин легонько поцеловал его в веснушку на мочке уха.       Феликс дрожаще выдохнул и повернул голову, находя его губы. Дальше всё поплыло будто в тумане — вязком и сладком, из которого не хотелось выбираться. Они даже не сняли толком штаны — просто спустили настолько, насколько нужно. Хёнджин вошёл в Феликса сбоку, и тот выгнулся, запрокинув голову на его плечо, открывая горло для поцелуев, которые Хёнджин тут же принялся ненасытно и жадно оставлять.       Аниме продолжало играть где-то на фоне. Герои сражались, говорили, побеждали. Хёнджин не видел ничего, кроме шеи Феликса, не слышал ничего, кроме его стонов.       Пятый раз был медленным и томным. С практически одновременным оргазмом. Феликс кончил с низким рыком, уткнувшись лицом в подушку. Хёнджин — с протяжным всхлипом, ощущая, как пульсирующие стенки обволакивают его со всех сторон, не желая отпускать.       Пять раз. Но вообще-то никто не считал.

***

      Прощание вышло неожиданно неловким.       Не то, чтобы они испытывали смущение рядом друг с другом. Просто оба старательно делали вид, будто ничего особенного не произошло. И комната не пропиталась насквозь запахом страсти и секса. Будто на простынях не осталось мокрых пятен, а на телах — засосов и следов пальцев.       Волосы Феликса ещё не высохли после душа — того, что был после пятого раза и который они решили принять по отдельности, потому что на «шестой» времени не оставалось. Выглядел он обычно, как всегда. Словно ничего не случилось.       Хёнджин сидел на краю кровати и смотрел, как Феликс завязывает шнурки.       — Увидимся завтра, — сказал Феликс с улыбкой, поднимаясь.       — Увидимся.       Феликс кивнул, повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.       Хёнджин остался один в комнате, благоухающей Феликсом. Пахнущей сексом и тем, чему они оба отказывались давать название.       На прощание они не поцеловались. Потому что не были парой.       Друзья, решившие переспать один раз.       Ладно, пять раз.       Но кто считал?       Они удовлетворили желание, сняли стресс. Теперь всё должно было встать на свои места. И они снова должны были стать лучшими друзьями, самыми дорогими людьми друг для друга.       Половинками, но не влюблёнными.       И всё действительно было хорошо.       При встрече не возникло ни намёка на неловкость между ними. Они продолжили общаться так же — переписывались, смеялись над одними и теми же шутками, поддразнивали друг друга и спорили до хрипоты.       Ничего не изменилось.       Совсем.       Абсолютно.       Разве что теперь Хёнджин знал, как пахнет Феликс, когда кончает. Как его пальцы сжимают простынь. Как голос ломается в хрип, когда Хёнджин входит до конца. Как дрожат ресницы, когда он зажмуривается, чтобы не заплакать от переизбытка ощущений.       И теперь Хёнджин всего лишь не мог смотреть на Феликса без того, чтобы не представлять разное.       Началось это как случайная заноза — и разрослось в лихорадку. Стоило свету упасть на шею Феликса, на тонкую кожу над ключицей — и рот Хёнджина наполнялся густой слюной. Он помнил вкус. Не просто сладкий — обволакивающе тёплый, с привкусом соли у основания шеи и чего-то клубничного на изгибе плеча. Фантомный вкус на языке отдавал опасностью и желанием.       Он помнил, как собственные пальцы неспешно скользили по бёдрам Феликса, нащупывали каждую ямочку и позвонок. Идеальное совпадение, будто его руки были созданы для этой шёлковой кожи.       А чужой член в собственных ладонях. Господи. Хёнджин не мог избавиться от этих образов даже во сне: его запястья, чуть подрагивавшие от напряжения, и тёмный, набухший ствол, зажатый в живом кольце пальцев. Налившаяся головка, выныривающая из кулака. И стоны Феликса… Не просто звуки — низкие прерывистые выдохи, переходящие в гортанные всхлипы при каждом чуть более резком движении Хёнджина.       Запрокинутое лицо Феликса в это мгновение — с приоткрытыми губами и сведёнными бровями в беззвучном «пожалуйста» — выжглось в памяти, как клеймо.       И его голос — от которого волоски на руках вставали дыбом: хриплый, как будто сорванный, с надрывным выдохом в конце каждой фразы.       А потом в голову полезло кое-что ещё. То, чего они не делали, но о чём он фантазировал. Как его член упирался бы в нёбо, как стенки горла смыкались бы вокруг него тесным, бархатным кольцом, как каждый миллиметр давил бы в ответ своим агрессивным теплом.       Остановить эти фантазии он не мог. Да и, если честно, — перестал даже пытаться — настолько это было бесполезно.       Видения одолевали не только когда он смотрел на Феликса. Мыл посуду — и вдруг чувствовал на губах призрачный вкус чужой кожи. Засыпал — и тело Феликса фантомно ощущалось в руках: теплое и податливое, вжимающееся в его объятия.       Образы незвано всплывали в сознании и грызли изнутри, как стая мелких голодных зверей: рвали и душили, заставляли просыпаться в три ночи с бешено колотящимся сердцем, сбитым дыханием и липкими пятнами на простыне.       Так продолжаться не могло.       И однажды вечером он сдался.       Концерты в Америке и Канаде остались позади. Усталость давила свинцовым грузом. Впереди маячили выступления в Европе — новые города, стадионы, отели. Но пока можно было побыть дома, в Корее, в собственной кровати.       Хёнджин лежал у себя в комнате. За окном опускалась темнота — летний вечер накрывал Сеул прохладой, сменившей дневной зной. Он натянул одеяло до подбородка — как в детстве, когда боялся монстров под кроватью. Только теперь монстр жил внутри. И звали его Феликс.       Хёнджин закрыл глаза и позволил себе — впервые без стыда — погрузиться в воспоминания. И дорисовать то, чего ещё не было.       Долго упрашивать себя не пришлось.       Образы вспыхнули разом, как сухой хворост. Феликс на кровати — пот стекает по шее к груди, блестит во впадинке пупка. Капля срывается с соска и ползёт вниз, оставляя влажный след. Тело выгибается в воображаемом свете, и от этого движения внутри всё тяжелеет.       Член набух и упёрся в ткань спортивных штанов раньше, чем Хёнджин успел моргнуть. Болезненно. Хорошо. Давящий жар разлился в паху — предвестник того, что вот-вот начнётся.       Рука задвигалась.       Он оттянул резинку трусов, и с головки выступила вязкая влага, смешавшись с потом на животе. Густое как сироп предсемя размазалось по всей длине, когда пальцы обхватили ствол. Движение вышло грубым, злым.       — Чёрт, — пробормотал он в пустоту.       Приятно. Но не совсем то, чего хотелось бы.       Собственная ладонь казалась неправильной — слишком сухой и угловатой, пальцы были слишком длинными и неуклюжими. Рука Феликса ощущалась мягче — с маленькими вечно прохладными подушечками, с такой идеальной округлостью ладони, словно её слепили специально под чужую плоть. Под его плоть. Рука Феликса обнимала, а не сжимала. Знала, где задержаться на секунду, а где провести большим пальцем вдоль вены, вызывая тянущий отклик внутри.       Образы в воображении становились ярче, почти ядовитыми.       А потом в голове всплыло кое-что получше. То, что, казалось, перебьёт любые пальцы.       Рот Феликса.       Хёнджин застонал вслух, прикрывшись кулаком. Потому что этот рот… Он представил себя там. Он был уверен, что припухшие губы раздвинутся послушно и несдержанно одновременно. А мягкий горячий язык начнёт дразняще обводить головку по кругу, и сразу последует резкое, глубокое погружение, до спазма в горле, до выступивших слёз в уголках глаз Феликса.       Идеально. Боже, идеально.       Глубже. Теснее. Горячее. Он почти не сомневался, что рот Феликса создан для того, чтобы вбирать его целиком, сопровождая движения гортанным вибрирующим стоном.       Хёнджин закусил губу и запрокинул голову на подушку. Шея выгнулась, виски запульсировали, в ушах нарастал ровный гул — как приближение грозы. Движения становились быстрее, отчаяннее. Это уже не было мастурбацией — он вколачивал себя в собственный кулак, глядя сквозь полуприкрытые веки на то, как Феликс в его воображении опускается ниже, заглатывает глубже, смотрит снизу вверх пьяными от возбуждения глазами.       В этом взгляде читалось умоляющее: «Ещё. Я хочу ещё. Я хочу задыхаться на тебе».       Комната расплывалась. Простыни пропитались потом.       — ДЖИННИ!       Дверь распахнулась с такой силой, что ручка глухо долбанула в стену.       И тот, кто только что был в его мыслях — растрёпанный, вспотевший, со слезами в трепещущих ресницах — стоял в дверях, живой и настоящий. В серой футболке с широким воротом, открывавшим ключицы. Смотрел теми самыми глазами, которые в реальности были ещё пронзительнее и темнее, ещё опаснее, чем в памяти.       Чёрт.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстрой барабанной дробью. Хёнджин резко отдёрнул руку, будто обжёгшись, и спрятался в одеяло до подбородка. Дыхание срывалось, в ушах звенело.       Обычно дверь была закрыта. И, как правило, все стучали.       Обычно — закрыта. Но сегодня, видимо, нет. Как правило — все стучали. Но не Феликс.       Это была самая чудовищная, нелепая, самая несправедливая ситуация, в которую он только мог попасть. Он лежал красный, с влажными от пота волосами и прикушенными губами, с членом, ещё секунду назад пульсировавшим в кулаке. Слава богу — хотя бы одеяло скрывало всё.       Но не его пылающее лицо.       Феликс стоял в трёх метрах и смотрел оценивающе. И это был совсем не покорный, стонущий образ из фантазии. Это был реальный Феликс, самоуверенный и внимательный.       Хёнджин, почти не дыша, с ужасом наблюдал, как его глаза начинают сужаться.       Медленно. Как у кота, почуявшего мышь под половицей. Он понял? Угадал?       Проклятье.       — Чем занимаешься, Хёнджин-а? — Феликс заговорил с преувеличенной, почти карикатурной нежностью.       Голос его звучал с беспощадной проницательностью — одновременно и мягко, и обжигая.       Хёнджин сглотнул. Горло пересохло так, будто он не пил воду несколько дней.       — Ничем, — сказал он слишком быстро и громко. — Почему ты не постучал?       — Я никогда не стучу, заходя к тебе, Джинни. — Феликс улыбнулся.       В уголках губ застыла тень — не насмешки, нет. Как будто Феликс что-то задумал.       — А зря, — Хёнджин попытался говорить ровно, но голос предательски дрогнул. Пальцы непроизвольно комкали край одеяла, пытаясь соорудить хоть какую-то защиту. — Я мог быть не один.       — Бинни бы мне сказал. — Феликс аккуратно закрыл за собой дверь и сделал шаг вперёд. Всего один, осторожный и мягкий, будто ступая по ковру. Но от этого шага у Хёнджина свело живот. — Ты, что, стесняешься меня, Джинни?       Да. Чёрт возьми, да. Мне настолько стыдно, что я хочу провалиться сквозь землю, потому что минуту назад моя рука сжимала то, что ты мог бы взять в рот, и я бы кончил уже от одной этой фантазии.       Вслух он не произнёс ничего.       Феликс приближался. Не спеша, отчего напряжение между ними натягивалось как струна. Хёнджин чувствовал, как собственное тело предаёт его: член под одеялом, вместо того чтобы опуститься от страха, снова дёрнулся — потому что запах Феликса уже добрался до кровати. Этот одуряющий, тёплый, чуть сладковатый запах.       — Феликс, пожалуйста, не подходи ближе, — вырвалось раньше, чем он успел подумать.       Жалко и умоляюще. Он ненавидел себя за этот тон.       — Почему? — Феликс даже не подумал остановиться.       — Ты… ты знаешь почему, — запнулся он. Язык ощущался ватным комом.       — Угу, — звук низко завибрировал в его груди, он почти мурлыкал от удовольствия. — И кого ты представлял?       — Ч-что?..       Почему он не останавливается? Почему смотрит вот так — из-под ресниц, чуть наклонив голову? Что это вообще за вопрос? Как на него отвечать? Хёнджин лихорадочно подбирал слова — и не находил ни одного.       Точно ли он ангел? Светлые волосы, изящные черты, веснушки, рассыпанные по переносице, как будто, говорили, что да.       Но именно сейчас Хёнджин так не думал. Сейчас ему казалось, что в глубине карих глаз пляшут маленькие голодные бесята. И один из них только что облизнулся.       — О ком ты думал, Хёнджин? — повторил Феликс, опускаясь на колени.       Прямо перед его кроватью.       Колени мягко упали на ковёр, локти опёрлись на край матраса, лицо пододвинулось опасно близко к тому месту, где под одеялом член по-прежнему стоял, твердея всё крепче, и предательски подрагивал.       Что. Он. Вообще. Делает. Чёрт побери.       — Я ни о ком не…       — Брось, — Феликс перебил его лениво, почти скучающе. Взгляд его скользнул вокруг: по тумбочке, подушкам, по полу. — Ни телефона, ни ноутбука рядом нет. Значит, ты кого-то представлял. И кого же?       Хёнджин ощущал, что его лицо уже не просто красное. Наверняка оно приобрело какой-то новый оттенок, доселе в природе не встречавшийся — пунцово-вишнёво-пожарный. Щёки горели так, что можно было жарить яичницу. Во рту разверзлась пустыня. Пальцы на ногах скрючились.       Как… как, чёрт возьми — он мог сказать своему лучшему другу, с которым они клятвенно договорились «остаться просто друзьями», с которым оба притворялись, что те один (пять) раз ничего не значили — как он мог сказать ему, что только что дрочил на него?       Феликс чуть наклонил голову. Улыбнулся. И от этой улыбки всё внутри у Хёнджина перевернулось.       — Может, я могу помочь?       Хёнджин решил, что ослышался. Такого не могло быть. Феликс не мог этого произнести. Они договорились. Условились не усложнять. Хотя разве дрочить на друга, просыпаться с мокрыми простынями и вздрагивать от звука его голоса — входило в понятие «не усложнять»?       — Мне… Феликс… — Хёнджин уставился на блондина, взгляд метался по его лицу: веснушки, губы, глаза. Оторваться он не мог.       И тут почувствовал, как рука Феликса уже нырнула под одеяло. Тёплая и проворная, она стремительно приближалась к его телу — и Хёнджин не мог пошевелиться, словно его парализовало, словно эти пальцы уже сжимали ему горло, хотя находились двадцатью сантиметрами ниже.       — Что ты делаешь? — просипел он.       Воздуха по-прежнему не хватало, будто лёгкие сжало.       — Помогаю, — голос Феликса звучал спокойно, словно ничего из ряда вон выходящего не происходило. Словно каждый день он запускал руку под одеяло своего лучшего друга. — Просто дружеская помощь.       Дружеская помощь. Господи. Это словосочетание никогда больше не прозвучит для Хёнджина без подтекста.       И когда маленькая ладонь — та самая, от воображаемого прикосновения которой у него перехватывало дыхание ещё минуту назад: мягкая, прохладная ладонь с идеально бархатными кончиками пальцев, наконец обхватила его — без ткани, без преграды, кожа к коже — из груди Хёнджина вырвался звук.       Стон.       Неожиданно глубокий и жалобный — которого он не позволял себе даже наедине с собой. Он прорезался против воли, как аккорд, взятый в полную силу.       В этот момент глаза Феликса потемнели.       Не просто потемнели — в них вспыхнуло что-то голодное и торжествующее. Потом зубы поймали нижнюю губу — словно сдерживая собственный стон.       Он начал двигать рукой.       Так невыносимо хорошо, что у Хёнджина спёрло дыхание. Пальцы Феликса, казалось, знали каждую вену и складку — скользили вверх с ленивым, дразнящим давлением, а вниз — быстрее, чуть грубее, с едва уловимым проворотом запястья у головки. Лубрикант размазался по всей длине, сопровождая каждое движение влажным, непристойным звуком.       — Ты думал обо мне, не так ли? — шепнул Феликс.       Этот голос. Низкий и хриплый, с прерывистым выдохом — точь-в-точь как в воспоминаниях. Но в сто раз хуже, потому что сейчас этот голос шептал наяву. Губы Феликса находились в десяти сантиметрах от его ключицы.       — Я… я не… — снова запнулся он.       Язык не слушался, мозг плавился. Хёнджин ощущал каждое едва заметное движение чужой руки, каждый удар пульса на подушечках пальцев — и собственный пульс, отзывавшийся в члене, в животе, в горле.       Похоже, стоило Феликсу переступить порог — и разум отключился. Осталось только жаждущее тело, подчинявшееся каждому движению чужой ладони.       — Не ври, — Феликс сжал чуть крепче, и Хёнджин закусил губу. — Я ведь твой друг, не так ли? А разве друзья врут друг другу?       Он придвинулся ближе. Наклонился к уху — так близко, что Хёнджин почувствовал жар дыхания на мочке. И заговорил — прямо в раковину уха, шёпотом, от которого дрожь волнами бежала по позвоночнику до самых пяток.       — Скажи мне, что именно ты представлял?       Хёнджин закрыл глаза. Он больше не мог сопротивляться.       Голос Феликса окутывал его, рука двигалась идеальным образом — ровно так, как ему нравилось. Чуть быстрее на движении вверх, пауза у головки, дразнящее круговое движение.       Определённо демон. Никакой он не ангел.       Ангелы так не шепчут. Ангелы не умеют сжать именно так, чтобы у человека потемнело в глазах. Ангелы не пахнут так порочно-сладко.       Хёнджин судорожно выдохнул. И понял, что полностью и безвозвратно проиграл.       — Феликс… — протянул он, и в одном этом слове было всё: мольба, капитуляция и голод.       — М-м… — губы Феликса случайно или намеренно скользнули по уху. — Расскажи мне.       Хёнджин начал говорить — и не узнал собственного голоса. Тот шёл откуда-то из глубины груди, надломленный и осипший.       — Твой рот, — едва слышно произнёс он, зажмурившись от смущения. — Я представлял… твой рот.       Рука Феликса запнулась на долю секунды. И сразу же сорвалась на более быстрый уверенный темп.       — Мой рот? — Феликс снова чуть ли не мурлыкал, но теперь в его голосе слышалась ещё и жадность. — И что именно делал мой рот, Джинни?       Хёнджин сдавленно всхлипнул. Стыд выгорел где-то между первым и вторым движением чужой руки. Оставалось только признаться.       — Ты… ты брал меня в рот. Глубоко, в самое горло. Я чувствовал, как твои губы смыкались у основания, и твой язык… господи, твой язык…       Феликс рвано выдохнул, будто его ударили под дых. Ленивая игривость испарилась из его взгляда, теперь он смотрел хищно.       — Как я выглядел в твоей фантазии?       Хёнджин наконец открыл глаза — и пожалел. Феликс пожирал его взглядом. Чёрные глаза с расширенными зрачками, поглотившими радужку. Чуть раскрытые, припухшие губы, словно и правда только что…       — Ты смотрел на меня, — сбиваясь произнёс Хёнджин, — снизу вверх. По твоим щекам катились слёзы — тебе было трудно дышать, но ты не останавливался. Ты хотел ещё. Просил ещё.       — Я и правда хочу ещё, — сказал Феликс.       И прежде чем Хёнджин успел вдохнуть, Феликс сдёрнул одеяло.       Холодный воздух ударил по разгорячённой коже. Обнажённый член Хёнджина дёрнулся — тёмно-розовый, блестящий от предсемени, пульсирующий в ритм сердца.       Феликс обвёл взглядом открывшуюся картину. Его дыхание стало глубже, когда он заметил прозрачную каплю, выступившую на конце. Грудь под серой футболкой вздымалась всё быстрее.       — Красивый, — обронил он так тихо, что Хёнджин понял: это было сказано не для него.       Феликс говорил сам с собой.       — Господи, Джинни. Ты такой красивый.       Он, едва касаясь, провёл пальцем по головке. Собрал прозрачную каплю подушечкой указательного пальца, от основания к кончику. Потом поднёс палец к губам и слизнул.       Не спеша, прикрыв глаза — выглядя при этом как человек, пробующий что-то невероятно вкусное.       Хёнджин задохнулся от этого зрелища, чувствуя что уже готов кончить.       — Тебе… тебе не следует, — прошептал он, но собственные бёдра сами раскрылись и поднялись выше, будто приглашающе. Предатели.       — Не следует? — Феликс открыл глаза, в которых плясало что-то дикое. — Скажи «нет», Джинни. Прямо сейчас. И я остановлюсь.       Хёнджин промолчал.       И Феликс усмехнулся.       Он наклонился ниже. Мягкие пряди упали на живот Хёнджина, вызвав дорожку мурашек. Горячее дыхание коснулось головки.       — Ты будешь громким для меня, Хёнджин-а? — попросил Феликс, почти касаясь губами члена. — Я очень хочу услышать твои стоны.       Хёнджин сжал кулаки.       — Феликс, пожалуйста, — выдавил он.       И сам не знал, о чём просит — чтобы тот остановился и перестал его мучить или чтобы наконец…       Феликс не заставил ждать.       Взял в рот — без предупреждения, без томительной паузы. Просто сразу опустился глубоко, до самого основания. Горло сжалось вокруг головки тёплым, пульсирующим кольцом, и Хёнджин закричал в ладонь. Чанбин был ещё в квартире, и он не хотел, чтобы тот узнал, что этот грешный ангел с ним вытворяет.       Феликс довольно промычал, и вибрация прокатилась по члену, по животу, по позвоночнику, ударив прямо в основание черепа. При каждом движении вверх проводил вдоль вены упругим языком. А на пути вниз заглатывал глубоко, до спазма, до слёз в уголках собственных глаз.       — О господи, — твердил как заклинание Хёнджин. — О господи, о господи, о господи.       Ни с кем и никогда он не ощущал подобного. Рот Феликса был жидким огнём, раем, той самой зависимостью, о которой предупреждают в школьных брошюрах.       Феликс поднял взгляд и смотрел на него снизу вверх точь-в-точь как в фантазиях. Со слипшимися от влаги ресницами. С порозовевшими скулами. С тем выражением — «я задыхаюсь, и мне всё равно мало».       Хёнджин почувствовал, как внутри стягивается тугой тяжёлый узел.       — Феликс, я близко, — прохрипел он. — Я сейчас кончу, отстранись, пожалуйста, я…       Феликс не отстранился. Напротив — ускорился. Голова задвигалась быстрее, ритмичнее. Он заглатывал так, что нос прижимался к низу живота. А потом его идеальные пальцы сжали ягодицы и потянули к себе, вталкивая член ещё глубже.       — Феликс! — Хёнджин выгнулся дугой, его мир взорвался белым.       Он кончал долго и судорожно, с надломленными стонами, вырывавшимися из груди против воли. Феликс принял всё — не отстраняясь, не давясь, просто глотая — ритмично, спокойно, словно это было самым обыкновенным делом на свете.       Когда Хёнджин рухнул обратно на подушку — мокрый, дрожащий, с пульсирующим стуком в ушах — Феликс медленно поднял голову.       Облизнул губы. Кончиком языка собрал то, что осталось в уголках рта. Сглотнул и улыбнулся той самой улыбкой, в которой плясали бесята.       — Как тебе моя дружеская помощь? — произнёс он осипшим голосом. — Помогло?       Хёнджин не мог ни говорить, ни дышать, ни думать.       Он смотрел на Феликса — его припухшие губы, скулы с подсыхающими дорожками слёз, на блестящие глаза.       — Нет, — с трудом выговорил он наконец. — Стало только хуже.       Феликс довольно засмеялся.       — Хорошо, — сказал он. — Потому что я с тобой ещё не закончил.