Nothing Wrong With That

      Дружеская помощь была успешно оказана.       Они старались быть потише, чтобы сосед — скорее всего, уже уснувший в другой части квартиры и ничего не подозревающий — не узнал, что творится в этой комнате, погрязшей во грехе. Ни единого лишнего звука — только приглушённые стоны и влажные всхлипы. И ещё шёпот, бьющий по нервам не хуже крика.       Феликс управлял всем процессом.       Сидя сверху, задавал ритм, решал, когда ускориться, а когда замереть, направлял их общее падение в пропасть. Прикрывал рот Хёнджина своей небольшой ладонью — когда тот начинал стонать слишком интенсивно, а его дыхание срывалось на возгласы «Феликс!». Ладонь была уверенной и тёплой, и Хёнджин бессознательно целовал её.       А другой рукой Феликс поднял руку Хёнджина и прижал к собственному рту, заставив прикрыть ему губы. Хёнджин чувствовал, как сквозь пальцы вырывается горячее дыхание, как с каждым выдохом губы Феликса касаются его ладони, как иногда язык скользит по коже, оставляя обжигающие следы.       Они дышали в одном ритме, стонали в унисон и растворялись друг в друге без остатка.       Феликс кончил раньше, что было неудивительно — для Хёнджина это был уже второй раз, и телу требовалось больше времени. Поражало другое: как быстро Хёнджин снова возбудился после минета. Как член, который только что излился в чужом рту, вновь налился тяжестью, пульсируя и твердея, стоило только Феликсу забраться на него сверху.       Это было слишком неправильно. И абсолютно идеально!       Хёнджин вколачивался снизу — резко, глубоко, рвано, не в силах сдерживаться. Зажмурившись, он запрокинул голову на подушку, его рот приоткрылся в беззвучном крике. Он чувствовал, как Феликс тесно сжимается вокруг него, втягивает в себя снова и снова, словно не может насытиться.       Феликс целовал его в шею, покусывал, шептал нежности. Проводил языком от ключицы к уху, вычерчивая мокрые дорожки. Не оставлял меток, которые наутро были бы видны в зеркале, но запускал по коже мурашки, от которых хотелось кричать, но было нельзя.       Не становилось легче и от тихих сладострастных постанываний Феликса. Каждый звук резонировал где-то у основания позвоночника Хёнджина, заставляя мышцы живота сокращаться, приближая разрядку.       Хёнджин кончил во второй раз. Быстрее, чем ожидал, и сильнее, чем в первый. Вошёл в Феликса настолько глубоко, насколько мог, чувствуя, как пульсирует внутри член, тепло разливается по телу, как Феликс сдавливает его.       Он остался внутри — не смог собраться с силами и покинуть этот тесный раскалённый рай, где не существовало ничего, кроме них двоих, их дыхания, и бесконечного «ещё». Чувствовал себя так, будто ничего больше ему не было нужно. Только Феликс, его тело и звуки, что он издавал, когда Хёнджин кончал — протяжные и невероятно сексуальные.       Феликс опустился ему на грудь. Член Хёнджина по-прежнему оставался внутри, полутвёрдый, но уже опадающий. Их грудные клетки синхронно вздымались и опускались.       Хёнджин продолжал пульсировать внутри Феликса — едва уловимо, в такт сердцу. И эта пульсация отдавалась в животе, в бёдрах, в кончиках пальцев, напоминая о только что случившемся.       — Господи, Джинни, — довольно проурчал Феликс в его ключицу. — Это было потрясающе.       Хёнджин ничего не мог ответить. Он просто притянул к себе Феликса настолько крепко, насколько позволяли ослабевшие руки — и закрыл глаза.       «Потрясающе, — подумал он. — Это ты потрясающий».

***

      Феликс наконец неохотно поднялся, будто тело сопротивлялось, и каждый миллиметр расстояния, отрывающий его от Хёнджина и их общего тепла, давался с трудом. Он потянулся, хрустнув позвоночником — и Хёнджин поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от игры мышц на его спине, от того, как свет падает на медовую кожу, от спутавшихся на затылке прядей.       Феликс начал вытираться салфетками с тумбочки. Ленивыми движениями провёл по животу и груди, по бёдрам. Потом натянул бельё, штаны, футболку через голову. Светлые волосы упали обратно на плечи. Он снова становился тем Феликсом, с которым Хёнджин ходил на репетиции, делил гримёрку, обменивался смешными видео. Лучшим другом. А не тем, в ком он только что находился — и теперь стоял в полуметре, застёгивая молнию.       — Не знал, что дружба может приносить столько удовольствия, — улыбнулся Феликс.       Улыбка вышла яркой, но в глазах плясали те самые бесята, которых Хёнджин видел, когда Феликс шептал «кончи внутрь меня». От несоответствия яркой улыбки и провокационного взгляда у Хёнджина перехватило дыхание.       — Нам стоило попробовать гораздо раньше, — добавил Феликс, поправляя футболку.       Хёнджин по-прежнему лежал на кровати, простыни сбились под ним комом, подушка свалилась на пол, а воздух всё ещё хранил приторный запах секса.       Он сел и провёл ладонью по лицу. Нужно было взять себя в руки — но сил не осталось.       — Хочешь продолжить? — спросил Хёнджин.       Феликс задумчиво прикусил губу, чуть склонив голову набок. В этом жесте было что-то детское и невинное — если бы Хёнджин не знал, что эти губы вытворяли с ним полчаса назад.       — М-м, — протянул он, делая вид, что размышляет. — Если ты не против?       Он сделал шаг ближе. Небольшой шажок, но его хватило, чтобы Хёнджин с новой силой почувствовал чужой запах, который давил, мешал думать трезво.       — То есть… — Феликс небрежно пожал плечами, будто они обсуждали, куда пойти на ужин. — Зачем искать кого-то другого, если мы можем помогать друг другу? Правда же? По-дружески.       По-дружески.       Хёнджин смотрел, как Феликс прикусывал губу, сощурив глаза. На солнечную улыбку, делавшую его похожим на ангела. Который только что трахнул его так, что колени до сих пор подрагивали.       По-дружески. Хёнджин с удивлением осознал, что это слово его не отталкивает. Напротив — звучит как разрешение, зелёный свет, то самое «можно», которого он ждал, сам не подозревая.       — Я… я не против, — ответил он.       И что-то внутри подпрыгнуло от радости — яркое чувство, которое он привычно принял за облегчение. Он радовался, что они не разрушили отношения. И что не придётся искать кого-то ещё, раз это устраивает обоих.       Удобно же. Практично. По-дружески.       — Вот и отлично, — пропел Феликс, и его ослепительная улыбка стала ещё шире.       Летящей поступью он направился к двери, словно ничего особенного и не произошло. Будто его тело не ныло от усталости так, как у Хёнджина.       — Ладно, Джинни, увидимся завтра на репетиции, — бросил Феликс через плечо.       Его рука уже легла на дверную ручку, лёгкая и беззаботная, словно они не сексом только что занимались, а просто обменялись любезностями.       И тут сквозь дымку послеоргазменной эйфории прорвалась мысль.       Хёнджин вдруг понял: он так и не выяснил кое-что. Они обсудили всё — секс, дружбу, «помощь», — но не то, зачем Феликс к нему зашёл.       — Подожди, — остановил он Феликса, когда тот уже потянул ручку вниз. — А зачем ты вообще приходил?       Феликс обернулся. На секунду лицо его стало слишком серьёзным для того, кто только что предлагал «дружескую помощь». Потом улыбка вернулась.       — Да ничего такого… — протянул он, слегка наклонив голову. Светлая прядь упала на лоб, скрывая глаза. — Хотел поделиться… Мне предложили новый контракт.       Он снова улыбнулся — коротко, одними уголками губ.       — Завтра расскажу. Поздно уже.       И ушёл.

***

      Хёнджин пытался осмыслить происходящее.       Лёжа на смятой постели, чувствуя, как пот остывает на коже, а пульс постепенно возвращается к нормальному ритму, он прокручивал в голове события последних нескольких часов — и не мог поверить, куда повернула его жизнь. Теперь у него появился друг с привилегиями. Звучало как название дешёвого фильма для взрослых. По-дурацки. И несколько опасно.       И этим другом был Феликс.       Его Феликс, которого он знал восемь лет, изучил вдоль и поперёк каждую привычку, улыбку, интонацию. Тот, кто видел его в самые уязвимые моменты и оставался рядом. А теперь стал ещё ближе. В прямом и переносном смысле.       Хёнджин закрыл глаза и попытался представить, как это будет выглядеть со стороны. Они придут на репетицию и сделают вид, что между ними ничего не происходит. Будут сидеть рядом в гримёрке, пить кофе, обсуждать планы. А потом — закрытая дверь, и снова Феликс под ним. Или сверху. Или рядом. Без обязательств и признаний. Ничего из тех «сложностей», которые убивали все его прошлые отношения.       Хорошо ли это было?       Он не знал. Или боялся признаться себе.       С одной стороны — они решили продолжить. Не остановились на одном разе, хотя именно об этом изначально договаривались. Значило ли это что-то? Или не значило ничего? Феликс сказал «по-дружески», и Хёнджин скоропалительно и охотно согласился. Он даже не спросил себя, почему всё внутри подпрыгнуло от радости при одной мысли, что это повторится. Просто обрадовался, как ребёнок, которому разрешили ещё одну конфету.       С другой стороны — они решили не превращать это во что-то большее. Оставить как есть без отношений, без провозглашения себя парой. Никаких обязательств, которые душат и давят, заставляют чувствовать себя неподходящим.       И это было хорошо. Наверное.       Хёнджин на самом деле даже обрадовался такому повороту. И чем больше он об этом размышлял, тем яснее понимал: да, так будет даже лучше. Потому что глубоко внутри он боялся того, что неизменно случалось, когда он позволял себе любить по-настоящему.       Все, с кем он встречался, в итоге его бросали.       Сначала говорили, что он реагирует излишне эмоционально, чувствует и переживает слишком глубоко и интенсивно. Потом — что он слишком ревнив и слишком цепляется, всегда всё проверяет. Затем — что он слишком собственник и хочет быть единственным, что весь его мир вращается вокруг одного человека. А в конце — что он слишком романтичен. Слишком часто пишет и душит своим вниманием. Слишком сильно любит.       Слишком. Слишком. Слишком.       Каждый раз это слово звучало как обвинение, и Хёнджин клялся себе, что в следующий раз будет сдерживаться: вести себя спокойнее, давать больше свободы, строить непринуждённые отношения.       И каждый раз терпел неудачу. Потому что не умел любить наполовину и удерживать себя в рамках. Он либо любил в полную силу, либо не любил вообще. И его любовь неизменно оказывалась непомерной ношей для тех, на кого была направлена.       Было невыносимо думать, что то же самое может случиться с Феликсом.       Нестерпимо представлять, как его Феликс, с которым он делил всё последние восемь лет, тоже однажды посмотрит на него с выражением: «Тебя слишком много…». Как губы, которые только что шептали «ещё, пожалуйста, ещё», складываются в слова, от которых кровь стынет в жилах: «Ты задушил меня своей любовью». Как смеющиеся тёплые глаза становятся холодными и отстранёнными.       Этого Хёнджин не пережил бы. Он знал точно.       Поэтому «не усложнять» и «оставить всё как есть» звучало как идеальный вариант. Как спасательный круг, за который можно ухватиться посреди бушующего шторма. Никто никому ничего не должен. Никаких обещаний, которые можно нарушить. Никаких признаний, которые можно отвергнуть. Никакой любви, которая в итоге неизменно оказывается слишком тягостной.       Но вместе с тем он мог удовлетворить своё ненормальное, почти болезненное желание обладать Феликсом.       Хёнджин поймал себя на этом слове — обладать. И вздрогнул. От него становилось не по себе: слишком откровенное и пугающее, но оно засело глубоко, как заноза, которую не вытащить. Он хотел обладать Феликсом. Не просто быть с ним — безраздельно владеть. Чувствовать в своих руках, слушать стоны, предназначенные только ему, и знать, что в эти мгновения Феликс принадлежит ему целиком, без остатка.       Но теперь это желание могло воплотиться без риска всё разрушить, без необходимости раскрывать душу. Без признаний, которые всегда отпугивали его партнёров. Только секс и помощь друг другу. Просто дружба.       Они по-прежнему останутся друзьями, которые делились друг с другом всем.       Хёнджин едва не рассмеялся от этой мысли. Да, теперь буквально всем. Днём общие разговоры и шутки, репетиции и концерты. А ночью — кожа к коже, губы к губам, и никакого «слишком». Потому что в этом формате «слишком» не существовало.       Только удовольствие здесь и сейчас. И лежать рядом после, не думая о завтрашнем дне.       Это было удобно и безопасно. Правильно для них.