Nothing Wrong With That

      Их дружба всегда была особенной. Она существовала как нечто само собой разумеющееся. Всепоглощающее, огромное.       Восемь лет рядом — целая жизнь. И они всегда находили поддержку друг в друге.       Они видели друг друга в самом неприглядном состоянии: грязными, заплаканными, невыспавшимися. Поддерживали, когда от боли обнажалась душа. Вытаскивали друг друга из эмоциональных ям, откуда в одиночку было бы не выбраться.       Сколько раз они плакали друг у друга в объятиях? От усталости, когда силы заканчивались, а работа — нет. От отчаяния, когда мир рушился, и, казалось, что выхода нет. Из-за глупых ссор с другими. Из-за болезненных расставаний. Из-за головокружительных побед — которые не принесли бы радости без дружеского плеча. И горьких поражений — тех, что, разделённые на двоих, усваивались как важный опыт.       Они выплакали всё, что только можно, и их присутствие в жизни друг друга стало самой надёжной гаванью в бурном море их карьеры.       Их дружба прошла сквозь огонь, воду и испытание славой. Были ссоры, раскалывавшие тишину ледяным безмолвием. Времена, когда группа — их общая вселенная — трещала по швам. И мгновения такого слепящего счастья, что хотелось плавать в нём вечно.       Они прошли через всё это вместе.       Даже когда фанаты, которые должны были их любить, вдруг обернулись с яростью и угрозами, они стояли плечом к плечу. И несмотря ни на что, несмотря на все бури, их дружба устояла.       Они любили друг друга. Никогда не называли это братской любовью, потому что не чувствовали себя братьями. В их отношениях не было той кровной, снисходительной безусловности, что существует между родственниками. Нет. Они ощущали себя… двумя частями единого целого, кусочками пазла, идеально подходящими друг другу, плотно сцепленными, но никогда не сливающимися воедино.       И, пожалуй, у стороннего наблюдателя возник бы закономерный вопрос: если они так подходили друг другу, если оба были открыты миру своих чувств (ведь их сердца были одинаково восприимчивы и к женской нежности, и к мужскому напору), если весь мир практически женил их друг на друге в каждом шипперском видео, в каждом восторженном комментарии под фотографией — почему они так и не сделали шаг навстречу?       Почему ни разу не попробовали то, что казалось таким очевидным всем вокруг?       Ответ был очень прост.       Они просто никогда не смотрели друг на друга так. Никогда.       Они были просто друзьями. Лучшими друзьями. Половинками, идеально подходившими друг другу, как две части единого механизма, безупречно работавшего вот уже восемь лет.       Но влюблёнными друг в друга — нет.       И это «нет» было не отказом, не запретом, не страхом разрушить дружбу. Это было просто свойством их вселенной: в ней не оставалось места для «романтических них», потому что просто «их» уже было достаточно. До краёв, до самого дна, до той полноты, после которой больше ничего не нужно.       Хотя… Хотя несколько раз они почти — почти — поцеловались.       Трижды за восемь лет. Три мгновения, когда время замирало. И потом — забвение. Как сон, как шутка, как что-то, что было не про них.       Первый раз случился в 2021 году. Тогда их называли «слипшимися пельмешками», и это было правдой: они постоянно тянулись друг к другу, как растения к свету.       Прикосновение стало их негласным языком — рука на пояснице, переплетённые пальцы, объятия, в которых они растворялись без остатка. Они не могли оторваться друг от друга. И, кажется, даже не пытались.       Однажды группа всем составом выбралась в долгожданный отпуск — на остров Чеджу. Они сняли небольшой домик у самого берега — с широкими окнами на море и черепичной крышей, тихонько перестукивавшей под порывами ветра.       План был прост: отдыхать, есть, пить и разговаривать — вволю, пока слова не начнут расплываться, а веки не станут слишком тяжёлыми. Словом, план был идеальным. И они воплотили блестяще его.       В гостиной царила та особая атмосфера, которая бывает только в конце долгого вечера, когда уровень искренности достигает пика. Чан сидел, откинувшись на спинку дивана, с полуприкрытыми глазами и блаженной улыбкой. Его голос звучал чуть невнятно, словно слова нехотя перекатывались во рту, прежде чем вырваться наружу.       — И Берри взяла и съела этого паука. Представляешь? Просто взяла и съела, — рассказывал он Бинни.       Хан и Чонин распластались на полу, как морские звёзды, — их дыхание уже было ровным и тихим; они сдались первыми, провалившись в сон прямо посреди разговора.       Минхо, как и Сынмин, благоразумно не пожелавшие спать на полу, давно удалились в свои комнаты.       И Хёнджин с Феликсом остались почти одни в этом сонном царстве. Они сидели на диване и говорили о какой-то новой камере и невероятных снимках, которые она делает, — но на самом деле речь шла совсем не о фото. Их голоса превратились в мягкий шёпот, чтобы не разбудить спящих, и это создавало между ними тихую, уютную близость.       — Может, пойдём в комнату, Джинни? — голос Феликса звучал устало. — Спина отваливается. Да и вечеринка, кажется, подошла к концу, — он кивнул в сторону спящих на полу Хана и Чонина, и уголки его губ дрогнули в ленивой, хмельной усмешке.       Его речь тоже начинала заплетаться.       — Пойдём, — выдохнул Хёнджин с облегчением.       Он потянулся, вытянув ноги, и суставы издали тихий хруст — мышцы затекли от долгого сидения в неудобной позе. Поморщился, но тут же снова улыбнулся, взглянув на Феликса. Почистив зубы, они легли в кровать, отведённую Хёнджину, — вместе. Потому что так бывало нередко. Потому что в этом не было ничего необычного. Друзья, настолько привыкшие друг к другу, что чужая постель перестаёт казаться чужой, а чьё-то дыхание рядом становится не более чем успокаивающим фоном.       Хёнджин уже проваливался в сон — сладкий и вязкий, когда сознание начинает размываться, а тело тяжелеет, становясь единым целым с матрасом, — когда Феликс заговорил.       — Джинни, ты когда-нибудь целовался? — спросил он, и, несмотря на нарочито небрежный тон, в голосе слышалось смущение.       — Угу, — пробормотал Хёнджин, не открывая глаз.       Повисла пауза.       — А что? — В его голосе мелькнуло любопытство.       — Я никогда не целовался, — пробормотал Феликс.              Он говорил об этом и раньше — на шоу Kids Room. Тогда это было просто признанием на камеру, одной из деталей, которыми он поделился с фанатами.       Но сейчас, в тишине этой комнаты, в темноте, где не существовало никого, кроме Хёнджина, эти слова прозвучали иначе: весомее и честнее.       И это была чистая правда. Правда, которой он немного стыдился. Феликсу уже исполнилось двадцать — возраст, когда у большинства парней за плечами целый послужной список, когда от тебя ждут уверенности, опыта, умения взять инициативу. А он… он даже не знал, каково это — прикоснуться к чужим губам своими.       Он всегда жил для других — для мамы, для наставников, для всех, кто требовательно смотрел на него. Учился, тренировался, выгрызал мастерство — лишь бы быть лучшим. Стать тем, кого в нём хотят видеть.       В этой бесконечной гонке за чужим одобрением собственные потаённые желания оставались на периферии. Об этом он не говорил. Заводить друзей у него получалось легко — естественно, почти без усилий. Но романтические отношения? Это было сложнее. Это требовало уязвимости, а уязвимость он научился глубоко прятать.       Но недавно в их компанию пришла новая стажёрка — Хэрин. И с ней всё складывалось иначе. Их общение всё чаще заходило на территорию, которая ощущалась как нечто большее, чем просто дружба. В том, как её взгляд задерживался на нём чуть дольше обычного, в улыбке, адресованной именно ему, было что-то, отчего сердце начинало биться быстрее. И именно поэтому ему сейчас было так страшно. В двадцать лет. Никогда не целовавшемуся. Что она подумает, когда узнает? Что он неудачник? Что с ним что-то не так?       — В этом нет ничего плохого, — донёсся сонный голос Хёнджина, вырвав Феликса из водоворота тревожных мыслей.       Слова пришлись как нельзя кстати и были так точны, словно Хёнджин читал его мысли. Это одновременно пугало и успокаивало. Пугало — потому что спрятаться не получится. Успокаивало — потому что Хёнджин всегда знал, как утешить.       — Ты же знаешь, что мне нравится Хэрин, — выдохнул Феликс, уставившись на тёмный потолок.       Ему вдруг стало неловко даже произносить это вслух. Стыдно за неопытность, за неуверенность, за то, что в двадцать лет ему нужен друг, который объяснит, как целоваться.       — Да, я видел, как вы болтаете, — сказал Хёнджин, по-прежнему не открывая глаз.       В его голосе не было и тени насмешки — лишь спокойная констатация факта, от которой Феликсу стало чуть легче.       — А вдруг она сразу поймёт, что я ничего не умею, как только мы поцелуемся? — голос Феликса дрогнул, выдавая истинные эмоции: страх быть отвергнутым, страх оказаться недостаточно хорошим, страх погубить что-то, что только-только начало расцветать. — И не захочет продолжать со мной общаться?       Он замолчал, ожидая приговора. Слова повисли в воздухе.       — Значит, она не тот человек, который тебе нужен, — спокойно ответил Хёнджин.       Феликс притих. В этих словах было что-то простое и невероятно верное. Но тревога всё равно не унималась.       — Это сложно? — тихо спросил он.       — Что? — переспросил Хёнджин.       — Целоваться.       — Нет, Ликси-я, это очень легко.       Хёнджин медленно, с усилием поднял тяжёлую, словно налитую свинцом руку и коснулся собственных губ, слегка вытянув их уточкой. Глаза по-прежнему были закрыты.       — Ты просто своими губами… — пробормотал он невнятно.       И прежде чем Феликс успел осознать происходящее, кончики пальцев Хёнджина коснулись его губ. Мягко. Невесомо.       — …касаешься губ другого человека, — закончил Хёнджин.       Его пальцы всё ещё покоились на губах Феликса, передавая тепло, от которого по телу прокатилась странная, покалывающая волна.       То ли от этого прикосновения, то ли от идеи, внезапно вспыхнувшей в голове ярко, почти болезненно, — Феликс вздрогнул. И где-то глубоко в животе собралось что-то горячее, густое, незнакомое — то, чего он не успел испугаться, потому что ещё не понял, что это такое.       Он быстро повернул голову к Хёнджину. Рука того уже безвольно упала на подушку.       — Джинни, — прошептал Феликс.       Идея была дурацкой. Абсолютно, совершенно безумной. Но его пропитанный алкоголем мозг, освобождённый от оков логики и сомнений, вопил, что это самая блестящая идея в его жизни.       — М-м? — Хёнджин даже не пошевелился, глаза его были закрыты.       — Научи меня целоваться, — выпалил Феликс, и его шёпот загорелся энтузиазмом — таким ярким, что почти осветил темноту комнаты.       Он и правда не видел в этом ничего такого. Ничего неуместного, запретного, того, что могло бы вызвать хоть малейшее сомнение. У него никогда не было предрассудков насчёт мужчин — как и у Хёнджина, это он знал точно.       К тому же они были лучшими друзьями, которые всегда помогали друг другу во всём. Всегда. И сейчас ему нужна была помощь как никогда. Что может быть естественнее, чем попросить друга, разбирающегося в предмете, научить тебя?       Хёнджин коротко и тихо фыркнул — скорее, выдохнул со смехом, явно приняв это за шутку.       — Я серьёзно, Джинни, — в голосе Феликса прозвучала такая искренняя, почти детская обида, что улыбка с лица Хёнджина медленно сошла.       Он открыл глаза.       Два взгляда встретились в полумраке — Хёнджин, только что балансировавший на краю сна, и Феликс, чьи глаза горели лихорадочным, почти фанатичным огнём.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в тишине слышалось лишь их дыхание.       — Серьёзно? — в голосе Хёнджина смешались удивление и недоверие. Он смотрел Феликсу в глаза, как будто пытаясь понять, не разыгрывает ли его друг. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, Феликс?       — Да, — глаза Феликса светились в темноте; в них не было ни тени сомнения — только надежда и воодушевление человека, наконец нашедшего решение своей проблемы. — Просто научи меня, чтобы я знал, что делать и как сделать ей приятно, — выговорил он взволнованным шёпотом, и к концу фразы голос поднялся почти до умоляющей ноты.       Взгляд Хёнджина по-прежнему оставался хмельным, но уже не сонным.       — Пожалуйста, Джинни, — взмолился Феликс, придвигаясь ближе; его лицо оказалось совсем рядом, дыхание коснулось щеки Хёнджина.       Брюнет инстинктивно отпрянул.       — Я знаю, что ты хорошо целуешься! Все, с кем ты целовался, тебя хвалили! Научи меня! — шёпот Феликса чуть окреп.       Уютная тишина комнаты окутывала их, как тёплое плотное одеяло.       Хёнджин прищурился с хитрым выражением, смешанным с лёгкой насмешкой.       — Если ты знал, что я хорошо целуюсь, зачем вообще спрашивал, целовался ли я? Раз уже знал ответ?       Феликс замешкался, смутился и на секунду отвёл взгляд.       — Нужно было как-то начать разговор, — пробормотал он.       Хёнджин с трудом сдержал улыбку.       — Пожалуйста, Джинни, — повторил Феликс, в его тоне мелькнули знакомые нотки, которым Хёнджин никогда не мог противостоять.       Следующими в ход пошли глаза — большие, блестящие, полные надежды и мольбы. Взгляд, который Феликс умел использовать как тайное оружие. Мало кто мог устоять перед ним. Хёнджин — никогда. И сегодня не стал исключением.       Хёнджин вздохнул — тяжело, словно принимал самое трудное решение в жизни — и закрыл глаза.       — Господи, ладно, только перестань смотреть на меня так, — пробормотал он с обречённостью человека, проигравшего битву ещё до её начала.              — Да! Спасибо, Джинни, ты лучший друг на свете! — Феликс едва удержался от того, чтобы не запрыгать на кровати; его восторг был таким искренним!       — Но я не буду вставать, мне лень, — тут же осадил его Хёнджин, прерывая поток благодарностей. — Покажу вот так, хорошо?       Феликс замер в удивлении.       — А так можно? — в его голосе смешались изумление и любопытство.       — Прелюдия очень важна, Ликси, — начал Хёнджин, проигнорировав вопрос.       Его голос, по-прежнему тихий, приобрёл бархатную хрипотцу. Он говорил так, словно объяснял решение квадратного уравнения, а не то, как целовать другого человека. Но в этой парадоксальной серьёзности было нечто, отчего у Феликса перехватило дыхание.       — Во-первых, — продолжил Хёнджин, и взгляд его стал аналитическим, почти профессиональным, — начни со зрительного контакта. Взгляд пробуждает эмоции, и именно так она поймёт, чего ты хочешь.       Он сделал паузу, и Феликс почувствовал, как сердце забилось быстрее в предвкушении.       — Но ты же понимаешь, что момент должен быть правильным? — добавил Хёнджин чуть насмешливо, от чего Феликсу одновременно захотелось улыбнуться, провалиться сквозь землю и отвести взгляд. — Иначе ты просто поставишь её в неловкое положение или напугаешь.       Феликс кивнул — коротко, нервно. И в тот миг, когда его голова чуть опустилась, Хёнджин поднял руку, которая спокойно лежала на подушке между ними, и коснулся его подбородка, слегка приподняв.       — Смотри на меня, Ликси-я, — прошептал Хёнджин.       Этот шёпот, взгляд, прикосновение — он больше не различал их по отдельности, всё обрушилось на него единой волной. Мурашки побежали по телу Феликса — от макушки до самых кончиков пальцев, заставляя каждый нерв отзываться, каждую клетку оживать.       «Господи, он и правда хорош», — мелькнуло в голове у Феликса, и мысль эта была чистым восхищением.       — Во-вторых, — продолжил Хёнджин, не отрывая от него глаз — в темноте они казались двумя бездонными озёрами, манящими утонуть, — мягко прикоснись.       Чуть шершавые подушечки скользнули с подбородка вдоль линии челюсти.       — Так, чтобы кончики пальцев едва касались кожи… — Он провёл ими невесомо, словно это были не пальцы, а крылья бабочки, — …просто чтобы пустить маленькие электрические разряды по коже.       Он поднялся выше, убирая выбившуюся прядь волос Феликсу за ухо, и на мгновение замер; ноготь скользнул по нежной коже — едва ощутимо, почти незаметно, ровно настолько, чтобы по спине Феликса прокатилась новая волна мурашек, более острых и горячих.       Феликс почувствовал, как губы сами собой размыкаются, дыхание становится глубже и тяжелее. Он перестал собой управлять — его тело зажило собственной жизнью, отдаваясь умелой руке.       Взгляд Хёнджина опустился — медленно, почти неохотно — с его глаз на губы. И от этого взгляда Феликсу вдруг стало тесно в собственном рту. Стало жарко. Язык непроизвольно шевельнулся, губы заныли в желании быть прикушенными — лишь бы унять это странное, тянущее ощущение внутри.       Взгляд Хёнджина снова поднялся к его глазам.       — В-третьих, — произнёс он тише, почти беззвучно, и в голосе его вдруг появилась хрипотца, от которой низ живота стянуло в узел, — не торопись.       Он чуть придвинулся ближе. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, и Феликс почувствовал тепло, исходящее от тела Хёнджина, уловил его запах — зубная паста, алкоголь и что-то ещё, чему он сейчас не мог подобрать названия.       — Смакуй момент, — прошептал Хёнджин прямо у его губ.       Феликс изо всех сил пытался не думать о том, что происходило ниже. О той горячей, пульсирующей тяжести, собиравшейся где-то в паху и требовавшей выхода. О том, как всё его тело напряглось в ожидании. Он пытался не думать об этом, сосредоточиться только на губах, на словах, на чём угодно, только не на собственном предательском теле.       Длинные, тонкие пальцы взяли его лицо в ладони — нежно, но уверенно, словно держа самое драгоценное в мире. Большой палец медленно, успокаивающе провёл по скуле, и от этого движения сердце Феликса пропустило удар.       Он увидел, как ресницы Хёнджина опускаются — медленно, как занавес в конце акта.       Его собственные опустились в ответ.       И тогда он почувствовал это. Полные, мягкие губы Хёнджина коснулись его. Сначала просто прижались — невесомо. Как он там говорил? «Смакуя»?       Когда дыхание Феликса перехватило, а губы приоткрылись чуть сильнее, Хёнджин двинулся дальше.       Его губы слегка раздвинулись, и тёплый, влажный язык неторопливо провёл по нижней губе Феликса. Медленно. Так мучительно медленно, что каждое движение ощущалось как удар тока. Как огонь. Как нечто, от чего мир за пределами этой кровати перестал существовать.       Феликс едва не застонал — звук застрял где-то в горле, превратившись в едва слышимый, сдавленный выдох.       Внутри него пылал огонь, жар поднимался откуда-то из глубины, охватывая всё тело, заставляя пальцы сжимать простынь, чтобы хоть как-то удержаться. А ниже… ниже происходило то, что он категорически отказывался признавать. Это — даже ещё не поцелуй, только его предвкушение — поглощало его целиком.       Вдруг дверь распахнулась с таким грохотом, что на мгновение Феликсу показалось, будто душа покинула тело. Они отпрянули друг от друга в долю секунды — синхронно, словно от удара током.       — Я сплю с вами! — громко объявил Хан, и голос его заполнил комнату. Не дожидаясь приглашения, он рухнул на кровать — на сторону Хёнджина.       Кровать жалобно скрипнула под тяжестью его тела. Феликс и Хёнджин на мгновение замерли, а потом одновременно расхохотались.       — Ты хоть зубы почистил, вонючка? — спросил Хёнджин.       — Отстань от меня, — пробормотал Хан и, кажется, мгновенно уснул, даже не потрудившись принять нормальную позу.       Хёнджин и Феликс переглянулись в темноте. Потом снова тихо засмеялись и начали устраиваться поудобнее, приспосабливаясь к пьяному квокке, бесцеремонно захватившему треть кровати.       — Ты справишься, Ликси, — прошептал Хёнджин перед тем, как тоже уснул.       Его голос был сонным, мягким, и в нём не осталось и следа той бархатной хрипотцы, что звучала ещё минуту назад.       Феликс был уверен, что справится. Хотя, если уж быть честным, они толком так и не поцеловались. По крайней мере, он решил для себя, что когда этот момент всплывёт в памяти, считать его поцелуем он не станет.       Потому что настоящий поцелуй — это нечто иное. Нечто, что происходит между людьми, которые… которые не просто помогают другу. Нечто, что происходит по-настоящему, а не в рамках «урока».       Через неделю он наконец поцеловал Хэрин. И это был настоящий поцелуй — со всей сопутствующей нервозностью, неловкостью и тем трепетом, что бывает только в первый раз. И, судя по всему, ей понравилось, потому что на следующий день Хёнджин подошёл к нему с хитрой улыбкой и сказал, что девочки шепчутся о том, как хорошо Феликс целуется.       — Только не кради мою славу, — пригрозил Хёнджин, но в глазах его плясали смешинки.       Они просто посмеялись. И забыли. Потому что не было ничего, о чём помнить. Совсем ничего. Потому что это был просто урок. Просто один друг помог другому. И больше ничего.

***

             Второй раз случился в 2023-м после расставания Хёнджина с девушкой, с которой встречался почти год. И то расставание сильно ударило по нему.       Девушка бросила его.       Причина нашлась слишком быстро, словно она держала её наготове всё это время, как отговорку, ожидавшую своего часа. Сказала, что боится. Что устала. Устала от его чрезмерной эмоциональности. Мол, парни не должны быть такими — не должны так часто плакать, не должны быть настолько чувствительными, не должны душить своей любовью до потери воздуха. Он не даёт ей свободы. И его чувства — не подарок, а клетка.       Для Хёнджина эти слова оказались не просто обидными. Отозвались не просто болью от расставания — той, что лечится временем и друзьями. Они ударили ножом в сердце. Даже хуже: как будто нож не вытащили, а медленно провернули, заставляя сомневаться во всём, во что он верил как в свою силу.       Всю жизнь он думал, что его способность любить глубоко, чувствовать остро, плакать, когда больно, и смеяться, когда счастлив, — это достоинство. Но для кого-то это оказалось изъяном. Дефектом, от которого избавились вместе с ним самим.       Хёнджин сидел в комнате Феликса — потому что только там, в этом пространстве он мог позволить себе рассыпаться на части. Сломаться так, чтобы никто не видел. Не объясняя потом, почему взрослый мужчина рыдает, свернувшись калачиком, как ребёнок.       — Разве девушкам не нравятся романтики? — всхлипывал он, уткнувшись в подушку.       Голос дрожал и срывался, каждое слово будто с трудом продиралось сквозь ком в горле.       — С каких пор уходят из-за того, что любишь слишком сильно?       Феликс молчал. Не потому что сказать было нечего, а потому что в такие моменты слова — плохое лекарство. Нужно просто быть рядом. Он мягко, ритмично поглаживал Хёнджина по спине — медленно, успокаивающе, как гладят испуганное животное, которому нужно снова почувствовать себя в безопасности. Ладонь двигалась вдоль вздрагивающей спины, ощущая каждое движение, каждую судорогу тела, не справлявшегося с болью.       — Она просто не твой человек, Джинни, — наконец произнёс Феликс, и в его тихом шёпоте звучал гнев. Глухой, жгучий, что тлел где-то в груди и рвался наружу. — Тебе не нужно отказываться от своей эмоциональности только потому, что какая-то недалёкая девица не умеет справляться с настоящими чувствами.       Слова вышли резкими, отрывистыми — Феликс и правда злился. Нет, не просто злился — он был в ярости. Как она посмела залезть в голову его Джинни и посеять там семена сомнений? Сказать ему, что он «слишком много чувствует», что он «неправильный», что его любовь — огромная, всепоглощающая, щедрая — это бремя?       Феликс знал Хёнджина. Знал так, как, пожалуй, не знал никто другой. Видел по утрам — невыспавшимся, с опухшими глазами и всклокоченными волосами. Видел в моменты триумфа, когда тот сиял невыносимо ярко. Видел в моменты отчаяния, когда съёживался и словно пытался стать меньше, чтобы никто не заметил боли. И эта романтичная, добрая, нежная сторона была одной из прекраснейших черт, которые Феликс когда-либо встречал в человеке.       Это не слабость. Это суперсила — любить полностью, без остатка, без глупых правил о том, сколько настоящему мужчине позволено плакать.       И какая-то женщина с эмоциональным диапазоном зубочистки посмела с пренебрежением скомкать и втоптать в грязь эту способность Джинни настолько самозабвенно любить?       Феликс сжал зубы так, что заломило челюсть.       Пока он гладил Хёнджина по спине, в голове почти помимо воли складывалась тревожная картина. Он замечал это давно — при всей безграничной любви внутри Хёнджина, у того начисто отсутствовало умение выбирать партнёров. Словно внутренний компас, безошибочно определявший, кому нужна помощь, наотрез отказывался работать, когда дело касалось его собственного сердца.       Люди, которых он выбирал, оказывались либо абьюзивными — теми, кто эксплуатировал его мягкость и превращал в объект для контроля; либо жестокими — теми, кто в итоге находил в его любви лишь изъяны и поводы для претензий.       Хотя, если честно, сам Феликс знал о его пассиях немного. Хёнджин был немногословен — в отличие от него самого, рассказывавшего всё до мельчайших подробностей. Каждый взгляд, каждое сообщение, каждое сомнение — всё выкладывалось открыто, как карты на стол.       С Хэрин, например, он встречался год. Их отношения были комфортными и спокойными, без драмы. А потом по взаимному согласию, без обид, они расстались. Слишком разные графики, слишком большая нагрузка — жизнь просто развела их по разным сторонам, и никто не был виноват.       После Хэрин он больше не был тем потерянным мальчиком, которому приходилось спрашивать друга, как целоваться.       Тот вечер на Чеджу остался где-то далеко позади — тёплым, неловким, почти нереальным воспоминанием, покоившимся на задворках сознания.       Феликс вырос. Стал уверенным — в себе, в своих желаниях, в том, как двигался, говорил, смотрел. Открытым — настолько, насколько может себе позволить быть открытым человек, чья жизнь всегда на виду. Он пробовал и с парнями, и с девушками — никогда не видел между ними разницы. Серьёзных отношений не заводил: график душил, постоянные переезды выматывали, а энергия, которую он вкладывал в работу, оставляла слишком мало места для кого-то ещё.       Но одно оставалось неизменным: он всегда любил получать душевное тепло от других. И отдавать в ответ. Это было как дыхание — естественным, необходимым, тем, без чего задыхаешься. Мимолётные романы, случайные встречи, чьи-то руки, чьи-то губы, чьё-то «спасибо» на прощание. Ничего серьёзного. Ничего, что могло бы оставить след.       Но Хёнджин… Хёнджин всегда умудрялся выбирать людей, оставлявших после себя не пустоту от разрыва, а шрамы. Людей, заставлявших его сомневаться в себе. Людей, которые — как сейчас — доводили до слёз в чужую подушку.       Хотя, если подумать, Феликс мог признаться себе, что был даже немного рад нынешнему расставанию.       Где-то глубоко, на самом дне сознания, мерцала тихая, почти запретная мысль: та девушка точно не заслуживала Хёнджина. И, по мнению Феликса, очень мало кто заслуживал. Хёнджин был редким человеком — из тех, кого не понимают, пока не узнают достаточно близко. А узнав поближе, либо влюбляются навсегда, либо убегают, испуганные собственной неспособностью быть рядом.       К тому же Феликс был рад — искренне, по-настоящему, — что Хёнджин наконец впустил его в свою личную жизнь. В ту часть, которую почему-то всегда держал под замком, пряча за улыбками и привычным «всё в порядке». Феликса всегда немного задевало это — чувствовать, что его друг, с которым они делили еду, усталость, нелепые моменты и порой постель (в самом платоническом смысле), хранил эту часть своей жизни за закрытой дверью.       Но Феликс не давил. Не спрашивал. Ждал.       И наконец его впустили.       И хотя каждое слово о том, как Хёнджину было плохо, отзывалось в груди Феликса тупой, ноющей болью, — он не мог избавиться от странного, почти греховного ощущения, что теперь и эту часть они смогут разделить. Что друг наконец позволил заглянуть в самый тёмный угол души. И что теперь Феликс может помочь по-настоящему: не просто быть рядом, когда всё хорошо, а протянуть руку и заживить раны.       — Джинни, — начал он голосом тише обычного, почти шёпотом, потому что громкие звуки сейчас казались кощунством. — Ты найдёшь кого-то намного лучше. Она не заслуживает твоих слёз.       Феликс верил каждому произносимому слову.       — И кому я такой нужен? — донёсся из подушки приглушённый, сдавленный голос.       Феликс едва разобрал слова — они тонули в подушке, в слезах. Брюнет даже не поднимал головы, словно боялся, что, взглянув на Феликса, увидит в его глазах подтверждение своих худших страхов.       — Ты идиот? — спросил Феликс.       Вопрос вышел резче, чем он намеревался, но в этой резкости не было злости — только искреннее, почти отчаянное недоумение. Как он не видит того, что видят все вокруг?       Хёнджина буквально боготворили. Не только за внешность — хотя она, конечно, сводила с ума, — но он был из той редкой, почти исчезнувшей породы мужчин, которые умеют быть нежными, не переставая быть сильными. Феликс знал: многие целовали бы землю под ногами Хёнджина — лишь за возможность называть его своим парнем.       — Не обзывай меня, — обиженно пробормотал Хёнджин. — Мне и так плохо.       Медленно, словно каждое движение требовало огромных усилий, он повернулся к Феликсу. Глаза красные и опухшие, щёки мокрые от слёз, губы дрожат — и в этом сломленном, уязвимом состоянии он был прекрасен той пугающей, хрупкой красотой, от вида которой сжималось сердце и хотелось заслонить его от всего мира.       — За право быть с тобой выстраиваются в очередь, — сказал Феликс мягко, но твёрдо. — А ты говоришь такую чепуху.       — Это из-за внешности, — грустно ответил Хёнджин. — А как только узнают поближе — уходят. Как она.       Феликс заметил, как слёзы снова наворачиваются — предательски собираясь на нижних ресницах и готовясь сорваться. Это было невыносимым. Не потому что он не знал, что делать, а от невозможности забрать боль и унести с собой, как ему отчаянно хотелось.       — Нет, ты и правда идиот, Хёнджин, — с усталой нежностью заключил Феликс.       Хёнджин надулся — по-детски, насупив брови и поджав губы, как обиженный котёнок, у которого отняли миску молока.       Феликс на мгновение замер, впитывая это выражение — такое живое, настоящее, далёкое от маски, которую Хёнджин носил на публике. Потом медленно выдохнул, подбирая слова, которые должны были попасть в цель, проникнуть под кожу и остаться там.       — О таких, как ты, пишут книги, Джинни, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Все нормальные — и это слово я повторю — нормальные люди мечтают о таком парне, как ты.       Он выдержал паузу, давая словам впитаться в израненную душу, так упрямо отказывавшуюся верить в собственную ценность.       — Но ты почему-то всё время выбираешь не тех.       — Мне они кажутся нормальными, — шмыгнул носом Хёнджин.       Он неловко поднялся на кровати — как человек, выплакавший последние силы и теперь совершавший каждое движение усилием воли. Сел в позу лотоса, как Феликс, — колени сложены, руки на голенях, глаза всё ещё влажные, но уже не такие потерянные. Теперь они сидели лицом друг к другу, и расстояние между ними было таким маленьким, что Феликс ощущал тепло чужого тела.       — Может, в этом-то и проблема, — мягко, почти нежно улыбнулся он.       И Хёнджин — впервые за этот долгий, бесконечный вечер — улыбнулся в ответ. Чуть-чуть. Слабой, дрожащей улыбкой. Но её хватило, чтобы в комнате стало немного теплее.       — Знаешь, — Хёнджин сглотнул и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть последние слёзы, а вместе с ними и стыд за то, что плакал вообще, — они обычно делают первый шаг сами. Мне самому трудно проявлять инициативу.       Феликс молча кивнул. Он знал это о Хёнджине давно, просто никогда не говорил вслух.              За всей внешней уверенностью, за острыми скулами и пронзительным взглядом прятался человек, боявшийся сделать первый шаг. Который ждал, пока его выберут. Которому нужно было услышать «ты мне нужен», чтобы поверить.       — Они знают, чего я хочу, — продолжил Хёнджин тише. — Быть самым важным в их жизни. И они дают мне это.       Он выдохнул — влажный, тяжёлый вздох, какой бывает после долгого плача, когда лёгкие никак не найдут свой ритм.       — А потом отбирают.       Слова упали в тишину, как тяжёлые камни. Феликс почувствовал, как у самого перехватило горло — не от слёз, а от той глухой, беспомощной ярости, снова поднимавшейся внутри. Отбирают. Будто любовь — вещь, которую можно дать, а потом забрать обратно, потому что делиться ею оказалось неудобно. Будто сам Хёнджин — то, что можно примерить, а потом вернуть с запиской «не подошло».       — Джинни, — мягко начал Феликс.       Он придвинулся ближе — так, что их колени соприкоснулись. Голос его стал интимно тихим. Он смотрел Хёнджину в глаза — влажные, красные, опухшие, но самые красивые из всех, что он видел. Смотрел без тени жалости — с уверенностью человека, знающего, о чём говорит, потому что говорит правду.       — Я уверен, ты найдёшь кого-то, кто полюбит тебя всей душой. Каждую твою часть. Кто вознесёт до небес и никогда — слышишь? — никогда не скажет, что твои слёзы — это что-то неправильное. Что-то недостойное мужчины.       Феликс говорил едва слышно. Каждое слово звучало как обет. Как обещание, которое он давал не ради красного словца, или утешения, а потому что хотел, чтобы Хёнджин наконец поверил: он не дефектный. Не чувствует слишком много. Не неправильный.       Он просто выбирал неправильных людей.       А правильный — тот, кто не убежит, не испугается, не скажет «тебя слишком много», — где-то рядом. Дышит одним воздухом. Смотрит на мир теми же глазами.       По щеке Хёнджина поползла слеза. Одна. Тяжёлая, словно с неохотой покидающая эти красивые глаза, — но пересиленная притяжением. Она скользнула по бледной щеке, оставив влажный блестящий след, на мгновение задержалась на скуле и продолжила путь вниз.       Феликс заметил её раньше, чем успел подумать. Рука потянулась к лицу Хёнджина сама — тот инстинкт заботы, который всегда жил в нём, когда речь шла об этом человеке. Он просто хотел стереть слезу. Убрать этот влажный след, который выглядел чужеродным на лице, созданном для улыбок.       Они сидели достаточно близко — дыхание смешивалось в узком пространстве между ними. Поэтому когда пальцы коснулись щеки Хёнджина — мягко, почти невесомо смахивая солёную каплю, — их лица оказались на расстоянии, которое уже нельзя было назвать дружеским.       Несколько сантиметров. Достаточно близко, чтобы охватить взглядом всё лицо сразу: каждую ресницу, ещё влажную от слёз, каждую пору на коже, каждое крошечное движение — нервное, уязвимое, живое. Достаточно близко, чтобы впитать чужую боль. Разделить, не спрашивая разрешения. Дышать одним воздухом.       Взгляд Феликса зацепился за чужие губы.       Они были полными, разгорячёнными, чуть припухшими — от того, что Хёнджин то и дело кусал их, пытаясь сдержать рыдания, от того, как сжимал, когда боль казалась невыносимой. Нижняя губа слегка прикушена, на ней едва заметно отпечатался след зуба — почти незаметный, но такой… осязаемый. Такой родной.       Феликс знал, что они мягкие. Помнил их — смутно, как сон после пробуждения, как запах, который не можешь описать, но узнаёшь мгновенно.       Он чувствовал их однажды, давно. Два года назад. В том маленьком домике на Чеджу. Под шум моря за окном.       Ситуация была странной. Он просто утешал друга после расставания. Говорил ему, какой тот замечательный, драгоценный, как достоин любви. И вот — теперь он смотрел на его губы и никак не мог понять, как оказался в этой точке. Чего он хотел? Утешить?       Да. Именно. Утешить.       Может, это поможет. Невинный поцелуй — просто как похлопывание по плечу, как объятие, как ласковые слова. Не более того. Дружеская поддержка. Самая обычная между двумя лучшими друзьями, повидавшими и не такое.       Феликс верил в это. Полностью и безоговорочно.       Губы Хёнджина приоткрылись — медленно, словно он тоже задержал дыхание и наконец позволял себе выдохнуть. Из чуть раскрытого рта вырвался тихий звук, немного хрипловатый — наверное, от плача, от того, как долго он сдерживал рыдания. Имя.       Его имя.       — Феликс.       Мурашки пробежали по коже от этого движения губ, от этого лёгкого колебания воздуха между ними.       Феликс поднял взгляд — с губ на глаза. Хёнджин смотрел прямо на него. В этих глазах, всё ещё влажных, красных, было что-то, от чего сердце пропустило удар. Искал ли он что-то в лице Феликса? Спрашивал о чём-то без слов? Или просто ждал?       Это просто поддержка. Просто дружеская поддержка.       Феликс повторил про себя ещё раз. Как мантру. Как заклинание.       И придвинулся ближе. Рука по-прежнему лежала на щеке Хёнджина — ощущая тепло, влажность под кончиками пальцев.       Хёнджин не отстранился. Не отвёл взгляд. Не сказал «нет». Просто сидел — неподвижно, как статуя, — и смотрел.       Феликс почувствовал чужое дыхание. Тёплое, с едва уловимым привкусом мяты. Неровное, слишком частое — и его собственное, не менее неровное, смешивалось, создавая что-то общее, неразделимое.       Вкус этих губ вспышкой всплыл в памяти. Давно забытый. Он ударил с такой силой, что мурашки снова прокатились по коже — от затылка до основания позвоночника, от кончиков пальцев до пяток. И внизу живота — как тогда, в том деревянном домике, пахшем морем, — что-то шевельнулось. Тёплое. Густое. Опасное.       И, как тогда, он решил не думать об этом вовсе. Задвинуть в самый дальний ящик. Придушить одеялом отрицания и надеяться, что оно задохнётся там, в темноте, и никогда не выберется обратно.       Он почти позволил ресницам опуститься — медленно, неохотно, словно прощаясь со светом.       Он почти коснулся губами губ Хёнджина — миллиметр, полмиллиметра, расстояние одного выдоха.       Он почти вспомнил его вкус — тот мятный, какой-то неописуемый привкус, не принадлежавший никому, кроме него, Хёнджина.       Он почти…       В дверь постучали.       Громко. Настойчиво. Весело. Настолько неуместно в этой тишине, наполненной общим дыханием и несделанным выбором, что на мгновение Феликсу показалось — реальность треснула и рассыпалась.       Он моргнул. Раз. Другой. Мир встал на место — резко, грубо, не спрашивая разрешения.       — Выходи, плакса! — голос Сынмина был мягким, в нём угадывалась улыбка, ощутимая даже сквозь дверь. — Я купил тебе фрукты!       Феликс отпрянул. Резко, слишком резко, словно от удара током. Расстояние между ними снова стало безопасным — или могло казаться безопасным, если не считать два бешено колотящихся сердца.       Хёнджин тоже моргнул. Раз. Другой. Посмотрел на дверь — рассеянно, словно не понимал, откуда этот звук, кто этот человек за ней и что он здесь делает.       — Чего молчите? Ликси, я видел, как этот нытик зашёл к тебе, — продолжил Сынмин с лёгкой насмешкой — которой он всегда маскировал заботу.       — Сейчас выйду, — хрипло отозвался Хёнджин, по-прежнему не отрывая взгляда от двери. — И не называй меня плаксой и нытиком, — добавил он с тенью обычного возмущения, прочистив горло.       — Хоть бы спасибо сказал, — пробурчал Сынмин в ответ, и по звуку шагов стало ясно: он ушёл, оставив их наедине с тем, что едва не произошло.       Хёнджин наконец вернул взгляд к Феликсу.       А Феликс уже улыбался. Той солнечной, тёплой, обезоруживающей улыбкой — что, казалось, способна растопить любую боль, разгладить любую складку на чужом лице, заставить забыть, что было мгновение назад. Улыбкой человека, решившего, что ничего не было.       — Пойдём поедим фруктов, Джинни, — сказал Феликс, и голос его был лёгким, как будто они только что обсуждали погоду. — Это поднимет тебе настроение.       Феликс не собирался говорить об этом. Никогда. Его поддержка просто немного вышла из-под контроля. С ним такое бывало — он всегда слишком увлекался, когда дело касалось эмоций. Чувствовал слишком глубоко, слишком погружался, слишком легко забывал о границах. И, видимо, это был один из тех случаев, когда он забыл остановиться.       Ему такое свойственно. Ничего страшного.       Они друзья. Лучшие друзья. Две половинки, но не влюблённые.       И сейчас они пойдут есть фрукты, которые купил Сынмин. Посмеются, поболтают ни о чём, может, включат какую-нибудь глупую дораму и уснут под неё — как уже делали сотню раз.       И думать о едва не произошедшем они не станут.       Ни вслух.       Ни даже про себя.       Феликс был в этом абсолютно уверен.