Nothing Wrong With That

      А третий «почти»? Что ж, вот здесь история и начинается.

11.06.2025

Флорида

      Сегодня они снимали клип на песню «0801».       Всё прошло замечательно. Не просто хорошо, а на удивление прекрасно: легко и душевно, с весельем между дублями. Клип отсняли, влоговый контент — тоже. Когда камеры наконец выключили, а довольные менеджеры, убедившись, что всё важное сделано, оставили их в покое, оставалось только допить пиво из холодильника, доесть давно остывшую еду и разбрестись по комнатам в поисках блаженного отдыха.       Феликс почти весь день провёл с Хёнджином, не отходя от него ни на шаг. Помогал, подстраховывал, вытирал пот, когда тот сосредоточенно работал, подавал воду, следовал его указаниям и просто находился рядом — чтобы сказать, как здорово у него получается. Это получилось само собой. И он хотел закончить день так же, как провёл его, — в компании Хёнджина.       Давно они не ночевали вместе. Когда-то это было привычным: уставали — шли друг к другу, нужно было поговорить — шли друг к другу, просто не хотелось оставаться одному — шли друг к другу.       Но теперь вечно что-то мешало. То какие-то люди — мимолётные связи, ни к чему не обязывающие, но заполняющие вечера. То выматывались настолько, что сил хватало только доползти до своей кровати, рухнуть лицом в подушку и отключиться. И хорошо, если успевали перед этим принять душ.       Но сегодня Феликс решил всё исправить. Он твёрдо намеревался заночевать в комнате Джинни, поболтать с ним — выложить всё, о чём говорят только под покровом темноты: когда речь течёт свободно, и нет ни стыда, ни масок, ни нужды казаться сильнее, чем ты есть.       Поэтому, когда Хёнджин поднялся из-за стола, Феликс оказался рядом — не теряя ни секунды. Придвинулся и обнял: обыденно и тепло, с лёгкостью, какая бывает только между близкими людьми, давно забывшими, что такое личное пространство.       — Я сплю с тобой сегодня, — объявил блондин.       В его голосе не слышалось ни тени неловкости — то, что давно стало неотъемлемой частью их дружбы, не оставляло места для смущения.       — Да? Ладно. — ответил Хёнджин слегка озадаченно.       Он явно не ожидал такой напористости, но в голосе его звучала улыбка, которая появлялась всегда рядом с Феликсом.       — Мне столько нужно тебе рассказать, — выпалил Феликс с искренней восторженностью. — Я уже не помню, когда мы с тобой в последний раз разговаривали.       — Когда ты амбассадор половины Кореи, трудно найти время для лучшего друга, — усмехнулся Хёнджин.       Это было правдой, но подначка прозвучала достаточно тепло, чтобы не обидеть.       Феликс закатил глаза — театрально, с преувеличенным страданием, за которым пряталась улыбка.       — У тебя контрактов и предложений почти столько же, не прибедняйся, — толкнул он друга локтем в бок.       Хёнджин усмехнулся и без лишних слов положил руку ему на плечо. Ладонь легла естественно — находя там своё привычное место.       — Вообще-то моё лицо не висит на каждом втором билборде, — протянул брюнет, приподняв бровь с нарочитой надменностью.       Феликс показал ему язык. По-детски и беззаботно — с той безграничной лёгкостью, какая бывает только между людьми, которым нечего доказывать друг другу.       В таком расслабленном настроении они зашли в комнату Хёнджина. Дверь закрылась с тихим щелчком, и гул голосов из гостиной, шум, смех — всё, что осталось по ту сторону порога, — вдруг сделалось далёким и неважным. Здесь начиналось их пространство.       Хёнджин, мельком глянув на кровать, которую они сегодня разделят (ничего необычного, они делали так сотни раз), объявил, что перед долгим разговором пойдёт в душ.       — Я быстро, — сказал он.       Голос его стал мягче, словно за закрытой дверью он позволил себе сбросить последние остатки дневного напряжения.       Феликс решил сделать то же самое. В огромной усадьбе хватало ванных комнат — так что проблем не возникло. Он нашёл ближайшую свободную, включил воду и наконец выдохнул.       Под шум воды он вспоминал, как давно они не делали этого: не были вдвоём, не говорили по душам, не наслаждались присутствием друг друга. И как сильно ему этого не хватало.       Феликс вернулся из душа раньше Хёнджина — что было неудивительно. Тот иногда любил постоять под горячей водой целую вечность; Феликс даже знал, что пару раз он там засыпал, убаюканный теплом и тишиной. Сам Феликс всегда предпочитал быстрый, освежающий душ — особенно после долгого съёмочного дня, когда хочется поскорее залезть в кровать и наконец расслабиться.       Дверь ванной, где мылся Хёнджин, выходила прямо в спальню, поэтому Феликс слышал и ровный шум воды, и приглушённую музыку из динамика телефона. Знакомая, расслабленная мелодия — Хёнджин всегда включал что-то спокойное, когда хотел отключиться от мира. Феликс даже улыбнулся про себя: годы шли, а привычки не менялись.       Ему стало скучно. Не в тяжёлом, гнетущем смысле, а в той лёгкой, нетерпеливой манере, когда то, чего ждёшь целую вечность, вот-вот начнётся, и каждая минута ожидания тянется медленнее обычного. Он начал бродить по комнате, разглядывая обстановку.       Хёнджин толком не успел распаковаться. Чемодан стоял полуоткрытым у стены, одежда валялась неопрятными стопками. На столе нашлось несколько вещей, привлёкших внимание: небольшие листы с рисунками, краски, кисти, банка с водой и скетчбук. Тот самый, который Хёнджин возил на гастроли, чтобы набрасывать идеи, когда вдохновение настигало в самых неожиданных местах. Феликс взял его, провёл пальцами по обложке, ощущая лёгкую шершавость бумаги под подушечками, и начал листать.       В этот момент дверь ванной наконец открылась.       Хёнджин вышел — в низко сидящих спортивных штанах, без верха. Пар тянулся за ним белыми клубами, окутывая фигуру, делая её то чёткой, то размытой — словно в старом кино.       Вау.       Вот и всё, что успело пронестись в голове Феликса. Одна короткая, ёмкая мысль, застрявшая где-то между двумя ударами сердца.       Влажное тело Хёнджина поблёскивало в мягком свете комнаты. С коротких, ещё мокрых волос падали капли — на плечи, соскальзывали на грудь, ключицы, ползли по животу и прочерчивали быстрые, сверкающие дорожки, исчезавшие где-то на пути к поясу штанов, оставляя на коже влажные следы. Пар из душа словно окутывал его неестественно красивым свечением, придавая всей картине оттенок интимной, почти запретной чувственности — от которой воздух в комнате вдруг стал гуще.       Феликс видел Хёнджина без футболки достаточно часто. Они постоянно переодевались на концертах, в гримёрках, в тесных закулисных помещениях — это было частью их жизни, такой же обычной, как утренний чай или вечный недосып. Но сейчас это выглядело иначе. Словно те же линии, та же кожа, тот же человек вдруг предстали перед ним в совершенно другом свете. Это от тренировок? Когда он успел так накачаться?       Хёнджин вытирал волосы — медленно и неторопливо, проводя полотенцем по голове, взъерошивая мокрые пряди. И когда наконец убрал полотенце с лица и увидел Феликса посреди комнаты, вздрогнул — едва заметно, но достаточно, чтобы капли воды разлетелись в стороны.       — Господи, Ликси, — выдохнул он, прижав свободную руку к груди. — Ты уже здесь.       — Я всегда моюсь быстрее тебя, Джинни, — усмехнулся Феликс, надеясь, что голос звучит ровно, а не так, как он слышал его сейчас — с хрипотцой и натяжением.       Он отвернулся. Слишком быстро, слишком заметно — он и сам это понимал, но ничего не мог поделать. Потому что если продолжать смотреть, не удалось бы скрыть то, что творится внутри.       Хёнджин, кажется, ничего не заметил. Направился к чемодану, открытому у стены, видимо, в поисках футболки, и Феликс почувствовал, как напряжение в плечах чуть отпустило. Он решил отвлечься на скетчбук, который всё ещё держал в руках, но так и не открыл.       Пальцы чуть заметно подрагивали, когда он перевернул первую страницу. Но он заставил себя сосредоточиться на рисунках, на линиях, на тенях — на чём угодно, лишь бы не на том, что происходило у чемодана. Не на шелесте ткани, когда Хёнджин доставал вещи. Не на мягком шлепке полотенца, брошенного на спинку стула. Не на запахе геля для душа, заполнившего всю комнату — свежего, сладковатого, сводящего с ума своей близостью.       Феликс сжал скетчбук чуть сильнее и медленно выдохнул. Всё нормально. Он просто ждёт, когда лучший друг оденется, чтобы наконец поговорить, как и планировали. Это всего лишь ожидание.       Скетчбук. Рисунки.       Он всегда любил рисунки Хёнджина. Феликсу нравилось их разглядывать — подолгу, вдумчиво, проводить пальцами по линиям, словно пытаясь прочесть что-то, спрятанное между штрихами. Нравилось размышлять, что побудило Хёнджина рисовать так, а не иначе, какой свет падал тогда, в каком настроении он рисовал. Обычно Хёнджин всё объяснял сам — садился рядом, заглядывал через плечо и рассказывал, иногда часами, пока голос не начинал звучать сонно, а язык не начинал заплетаться.       Феликс переворачивал страницу за страницей. Вначале шли работы, которые он уже видел, — знакомые эскизы и образы, — но даже так он каждый раз задерживался на них дольше необходимого, снова поражаясь тому, как Хёнджин умеет поймать настроение, удержать на бумаге, заставить даже простой набросок дышать.       Хёнджин обернулся, так и не надев футболку. Движения его замедлились — внимание переключилось на то, что происходило в комнате.       — Что ты делаешь? — спросил он, выпрямившись.       — Смотрю твои рисунки, — пробормотал Феликс, не поднимая глаз.       Он чувствовал, как взгляд Хёнджина становится тяжелее, но не спешил отрываться от скетчбука — сейчас он как раз наткнулся на тот самый рисунок, который в прошлый раз видел наброском, а тот успел обрасти новыми деталями, новыми тенями.       — Это мой скетчбук? — уточнил Хёнджин, сделав шаг к столу.       В голосе его промелькнуло что-то — не раздражение, а, скорее, лёгкое беспокойство, которое он пытался скрыть за ровным тоном.       — Ну не мой же, — Феликс наконец поднял взгляд и хохотнул, поймав его глаза. — Где же ещё я буду смотреть твои рисунки?       — Отдай, Ликси, — голос Хёнджина завибрировал.       Он уже тянулся к скетчбуку, пальцы почти коснулись обложки.       Феликс инстинктивно отдёрнул руку, прижав блокнот к себе. Вопросительно посмотрел на Хёнджина — в его взгляде смешались недоумение и лёгкая обида.       — Почему? — спросил он с искренним непониманием.       — Нехорошо брать чужие вещи без спроса, Ликси, — сказал брюнет, и у Феликса возникло ощущение, что «нехорошо» — не настоящая причина, просто попытка прикрыть то, что он не хотел показывать.       — С каких пор у тебя есть от меня секреты, Джинни?       Он убрал руку за спину, пряча скетчбук, и сделал шаг назад, увеличивая расстояние.       Хёнджин шагнул следом.       — У меня нет от тебя секретов, — твёрдо сказал брюнет, но в этой твёрдости чувствовалась поспешность, словно слова вылетали быстрее, чем он успел их обдумать.       Он надвигался на Феликса — не агрессивно, но целеустремлённо, и блондин, сам не до конца осознавая это, начал отступать. Шаг. Ещё шаг. Пятки зацепились за что-то — край ковра, ножка стула — он продолжал пятиться, не сводя глаз с приближающегося Хёнджина. Ещё шаг. И ещё.       Пока спина не уперлась в стену.       Хёнджин оказался прямо перед ним — так близко, что Феликс ощущал тепло, исходящее от его тела. Брюнет не остановился, продолжая давить своим присутствием, и расстояние между ними сжалось до тонкой, едва различимой линии.       Феликс зажал скетчбук между стеной и спиной, прижав к пояснице, и чувствовал, как шершавая поверхность страниц впивается в кожу через ткань футболки.       — Тогда почему мне нельзя посмотреть? — не отступал Феликс, глядя Хёнджину в глаза.       — Я просто хочу показать тебе готовый результат, — сказал Хёнджин, и голос его уже не звучал так уверенно, как минуту назад. — Не хочу, чтобы ты увидел его раньше, чем я закончу.       Он запустил руку за спину Феликса, пытаясь добраться до скетчбука. Пальцы скользнули по пояснице блондина, нащупывая обложку, и это прикосновение — случайное? намеренное? — пронзило Феликса острым электрическим разрядом где-то глубоко внутри.       Разница в росте всегда была заметна — в повседневной жизни, на сцене, в вечной суете рабочих будней. Но в такой момент она ощущалась во всей полноте. Феликс, прижатый к стене, смотрел на Хёнджина снизу вверх и чувствовал себя очень маленьким. Не от страха. А потому что этот широкоплечий брюнет, от которого до сих пор так явно пахло гелем для душа — свежим и чуть сладковатым, — занимал собой всё пространство. Закрывал свет. Дышал так близко, что каждый выдох касался щеки Феликса.       Хёнджин всё ещё источал тепло — то самое, что накопилось за двадцать минут под горячей водой, и теперь оно будто перетекало к Феликсу, просачиваясь сквозь одежду, сквозь кожу, заставляя кровь бежать быстрее.       Хёнджин почти всем телом прижимался к нему в попытке достать блокнот. Его шея — влажная, тёплая — находилась в сантиметре от лица Феликса, и если бы он чуть наклонил голову вперёд, то коснулся бы её носом. Рука брюнета продолжала шарить за спиной, пальцы скользили по зажатому скетчбуку, но не могли ухватиться — Феликс прижимал блокнот слишком сильно, инстинктивно, почти отчаянно, и сам не понимал, зачем это делает. Почему не отдаёт. Почему сопротивляется.       Воздух между ними стал густым, тяжёлым. Феликс перестал дышать — или ему так показалось, потому что каждый вдох теперь казался слишком громким, слишком заметным. Он чувствовал запах шампуня от волос Хёнджина, влагу, ещё не испарившуюся с его кожи, тепло чужого тела, обволакивающее его со всех сторон и стирающее все мысли.       Разумная часть мозга подсказывала: причина, по которой его тело так реагирует на лучшего друга, — просто слишком большой стресс в последнее время. Много работы. Постоянная смена часовых поясов, из-за которой организм давно перестал понимать, где день, а где ночь. Концерты, выматывающие до изнеможения. А между ними — бесконечная череда съёмок, новых контрактов, интервью, улыбок на камеру. График, в котором не осталось места даже для нормального сна, не то что для чего-то ещё.       И вдобавок… он давно ни с кем не был. Давно не было той разрядки, что помогает справляться с накопившимся напряжением, выпустить пар, почувствовать себя живым не только на сцене, но и за её пределами. Его тело жаждало тепла и прикосновений — без камер и тысяч глаз. А получало только изнеможение и недосып.       А ещё — Хёнджин выглядел как чёртов греческий бог. Он всегда был красивым, Феликс знал это с первого дня их знакомства. Но сейчас… сейчас, после стольких месяцев в спортзале, после того, как плечи стали шире, а линии тела — острее и чётче, он был просто невозможно красив. Влажная кожа поблёскивала в мягком свете. Мышцы проступали при каждом движении. Капли воды задержались во впадинках, в изгибах, в тех местах, куда Феликс запрещал себе смотреть.       Он был воплощением его самых постыдных, самых сильных желаний. И это — это — точно не то, что следует думать о лучшем друге. Не то, что следует чувствовать. Не то, что можно позволить себе даже в минуты слабости и уязвимости.       Но всё вышеперечисленное давало о себе знать.       И Хёнджин был так близко. Так чертовски близко.       Феликс поднял на него взгляд и встретил эти необыкновенные глаза — глубокие, тёмные, с родинкой под левым. Он видел её тысячи раз, но сейчас, на таком расстоянии, она казалась новой, почти гипнотической. Можно было коснуться, если протянуть руку. Прижать подушечку пальца и почувствовать под ней тепло чужой кожи.       — Джинни, ты очень близко, — скорее выдохнул, чем сказал Феликс.       Голос не слушался, срываясь на шёпот, потому что воздуха в лёгких почти не осталось — или он просто забыл, как дышать, когда другое тело нависло над ним вплотную: так уверенно, так… невыносимо.       Хёнджин поднял взгляд и встретился глазами с Феликсом. Сверху вниз. В этом взгляде было что-то, отчего сердце блондина пропустило удар — а потом заколотилось где-то в горле, часто, неровно, предательски громко в тишине комнаты.       — Просто отдай скетчбук, и никто не пострадает, — сказал Хёнджин, и на губах его заиграла улыбка — хитрая, слегка насмешливая, которую Феликс знал очень хорошо, но которая сейчас выглядела иначе.       Слишком близко. Слишком интимно. Слишком… слишком.       Предполагалось, что это шутливая перепалка, так ведь? Обычная игра, обычные дружеские подначки — какие случались между ними сотню раз. Он должен засмеяться, толкнуть Хёнджина в плечо, отдать чёртов скетчбук — и всё. Так почему же мурашки пробежали по телу — от затылка до пяток, от кончиков пальцев до позвоночника? Почему всё внутри сжалось в тугой, напряжённый узел, который никак не разжимался?       — А если нет? — Феликс не собирался уступать.       Голос его звучал тихо, едва различимо, но в этом шёпоте слышалась твёрдость, похожая на вызов. Глаза в глаза. Воздух между ними уплотнился настолько, хоть режь.       — Тогда я заберу его силой, Ликси, — прошептал брюнет в ответ.       Губы его изогнулись в улыбке, но в голосе, в этом низком, хрипловатом шёпоте, было что-то ещё. Что-то, отчего мурашки на коже Феликса превратились в дрожь — мелкую, почти незаметную, но достаточно реальную, чтобы её не контролировать.       Чёрт.       Это провоцировало совершенно не ту реакцию.       Совершенно не ту, которая бывает между друзьями.       Внутри него загоралось что-то густое и опасное — прямо сейчас, когда Хёнджин стоял так близко, что каждый его выдох касался губ Феликса, когда голос его звучал пьяняще низко, когда тепло его тела заставляло хотеть закрыть глаза и просто отдаться моменту.       Феликс почувствовал, как пальцы, прижимающие скетчбук к стене, задрожали. Но не от страха или готовности уступить, а потому что тело перестало его слушаться — слишком занятое тем, чтобы запомнить каждую деталь этого момента. Каждый сантиметр разделявшего их расстояния. Каждую родинку на лице перед собой. Каждую каплю воды, ещё не просохшую на плечах Хёнджина.       Он смотрел в эти глаза — и тонул. И не мог понять, хочет ли он, чтобы Хёнджин отступил, или хочет, чтобы, наоборот, сделал ещё один шаг — последний, тот, что сотрёт границу, о которой ни один из них никогда не задумывался.       Феликс просто не мог отвести взгляд.       По смуглой коже от мокрых волос медленно скользила капля воды. Она протекла по виску, задержалась на скуле, повисла на линии челюсти — и продолжила путь вниз, по шее, оставляя за собой мокрый, блестящий след. Феликс смотрел на неё заворожённо. Он представил, как капля движется дальше — по ключице, по груди, исчезая где-то там, внизу, где ткань штанов встречается с кожей.       А если бы он просто чуть наклонился вперёд? Одно маленькое, едва заметное движение — и он мог бы прижаться губами к этому месту. Поймать каплю ртом, почувствовать вкус кожи под ней, смешанный с тем сладковатым гелем для душа. Всего одно движение.       Чёрт.       Отступить было некуда — спиной он прижимался к стене. Не мог оттолкнуть Хёнджина — руки словно приросли к скетчбуку. Не мог шагнуть вперёд — потому что если сделать этот шаг, остановиться будет невозможно.       А Хёнджин продолжал стоять слишком близко. Продолжал смотреть сверху вниз, продолжал тянуться к скетчбуку и, кажется, ничего не замечал. Или замечал? Может, он тоже чувствовал — как воздух между ними начинает искрить, как этот момент растягивается до бесконечности?       Феликс не знал. Не мог сконцентрироваться на мыслях. Потому что капля на шее Хёнджина уже достигла ключицы, и Феликс смотрел на неё, заворожённый, желая так сильно, что это уже граничило с болью — подхватить её языком.       Он закусил губу. Сильнее, чем нужно. Почти до крови. Чтобы сдержаться. Чтобы не сделать то, что уже нельзя будет объяснить дружеской заботой или случайностью.       И тут он почувствовал движение воздуха где-то рядом с головой. Лёгкое, едва уловимое, но достаточно реальное, чтобы вывести его из транса, в который погрузила предательская капля.       Рука Хёнджина поднялась и упёрлась в стену на уровне виска Феликса. Ладонь встретилась с поверхностью с глухим стуком — не сильным, но отчётливым, словно брюнет хотел замереть на месте, удержать себя от следующего шага. Или, наоборот, — не дать себе отступить.       А другая его рука — та, что была за спиной, та, что тянулась к скетчбуку, — вдруг изменила направление. Пальцы скользнули по пояснице, обжигая через тонкую ткань футболки, и легли на талию — мягко, но уверенно. Не просто легли — сжали.       Феликс снова поднял взгляд на глаза. И увидел, что они потемнели.       Он почувствовал, как рука на талии сжалась ещё сильнее. Пальцы впились в бок. И от этого незамысловатого, но настойчивого движения губы сами собой разомкнулись. Выдох сорвался тихо, почти беззвучно, но Феликс не был уверен, что Хёнджин его не услышал.       Они замерли. Оба. В этой тишине, в этом напряжении, в эту последнюю секунду перед тем, что должно было случиться. Феликс чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках, каждая клетка тела кричит об одном: сделай что-нибудь.       И тут раздался стук в дверь.       Громкий. Резкий. Неожиданный.       Они оба вздрогнули — будто их застали за чем-то запретным, будто через обоих прошёл электрический ток, разбивший ту хрупкую, почти невесомую атмосферу, что возникла между ними за последние несколько минут.