Nothing Wrong With That

      Скетчбук выпал из рук Феликса.       Пальцы ослабли и разжались сами по себе. Блокнот упал на пол с глухим стуком, и этот незначительный звук показался Феликсу несоразмерно громким.       И, кажется, отрезвил и Хёнджина.       Потому что в одно мгновение он подхватил скетчбук, направился к двери, по пути подобрал полотенце, всё ещё висевшее на спинке стула, и перекинул его через плечо.       Феликс продолжил стоять у стены.       Спиной к холодной поверхности, которая минуту назад казалась единственной опорой, а теперь была просто стеной. Он непонимающе моргнул — собрать мысли в одну связную линию не получалось.              Что только что произошло?       Что это было?       — Хёнджин, можно одолжить твои средства для лица? Я, кажется, оставил свои в отеле в Атланте, — раздался за дверью голос Чонина.       — Инни, ну как можно всё забыть? — донёсся голос Хёнджина, когда тот открыл дверь.       Он звучал ровно, игриво, привычно. Не было в этом голосе ни следа того хриплого, низкого шёпота, который Феликс слышал минуту назад. Словно его и не существовало. Словно он всё выдумал.       Они ведь почти поцеловались? Это было по-настоящему? Или ему почудилось? Или это просто их странная, затянувшаяся игра вышла из-под контроля?       — Фу, хён, почему ты полуголый? — сказал Чонин с отвращением.       Вот так и надо реагировать на друга, да? Увидеть без футболки — поморщиться, сказать «фу», потому что это нормально, потому что это ничего не значит.       — Инни-и-и, тебе что, не нравится тело твоего хёна? — голос Хёнджина стал притворно-обиженным.       Тело.       Феликс застыл. Слово ударило куда-то под рёбра, заставляя сердце сжаться.       Ему, наверное, тоже не должно было нравиться. Он тоже должен был сказать «фу», или отвернуться, или сделать вид, что ничего особенного не происходит. Это же просто его друг. Просто Хёнджин. Человек, которого он видел без футболки сотни раз. И никогда, никогда это не вызывало в нём той реакции, как сейчас.       Это было бы правильно, не так ли?       А потом в голову полезли другие мысли. Почему ему нельзя? Почему он не может реагировать на объективно красивого мужчину? Ну и что, что он его друг. Что в этом плохого? Он не преступление совершает, думая, что красивое тело — это красиво.       — Фуууу, нет, — простонал младший, и Феликс услышал смех Хёнджина.       — Я обиделся, — бросил брюнет, и звук его шагов начал удаляться в сторону ванной.       — О, Феликс, и ты здесь? — удивлённо спросил Чонин — он, видимо, только сейчас заметил его в глубине комнаты. — Ты чего там стоишь? — он слегка наклонил голову, и в голосе его послышалось недоумение.       Феликс моргнул. Сердце всё ещё колотилось, но он заставил себя сделать первый шаг. Потом второй. Отойти от этой злополучной стены.       — М-м… я не… — пробормотал он, чувствуя, как язык не слушается. — Ты всю косметику в Атланте оставил?! — выпалил он громче и удивлённее, чем нужно. — Это на тебя не похоже, Инни!       Феликс улыбнулся — самой широкой, самой солнечной улыбкой, на которую был способен, — пытаясь отвлечь его от вопроса, на который у него попросту не было ответа.       И младший действительно отвлёкся. На его лице, только что выражавшем лёгкое недоумение, появилось сожаление.       — Знаю! — воскликнул Чонин. — Там было столько хороших средств, а я даже названия не все помню, — вздохнул он грустно. — Но я зашёл к Чану, и он сказал, что завтра позвонит в отель, и, может быть, они найдут мою косметичку и отправят почтой!       — Думаю, найдут, — подбодрил его Феликс.       — Очень надеюсь.       Чонин перевёл взгляд с Феликса на дверь ванной, где всё ещё шуршал Хёнджин, и обратно.       — Так ты сегодня здесь остаёшься? Будете до утра сплетничать? — в голосе младшего слышалась лёгкая, добрая подначка.       — Ага, план такой, — ответил Феликс, чувствуя, как в груди что-то переворачивается от этих слов. — Давно так не делали.       — М-м, только вы тоже отдохните, — сказал макнэ со взрослой, почти родительской заботой, которая всегда умиляла Феликса. — Вам обоим нужно выспаться.       Хёнджин наконец вышел из ванной — с небольшой косметичкой в руках, в которую, видимо, собрал всё необходимое для Чонина.       — Спасибо! — воскликнул тот, забирая её. Он уже взялся за дверную ручку, когда обернулся и бросил через плечо: — Хорошо вам провести время.       Дверь закрылась с мягким щелчком, и в комнате снова стало тихо.       Феликс направился к кровати, чтобы рухнуть на неё. Мысли гудели в голове.       Всё это время они были просто друзьями. Несмотря на все шипперские видео, доказывающие, что между ними что-то есть. Несмотря на комментарии, разборы, замедленные клипы, где кто-то якобы подмечал их взгляды или случайные прикосновения, которые «точно что-то значат».       Они не спали друг с другом. Даже не целовались — не считая того касания губ на Чеджу, но Феликс никогда не считал это поцелуем. Это был урок. Дружеская помощь. Ничего особенного.       Но сейчас появилась мысль — как гром среди ясного неба: почему?       Почему они никогда не пробовали?       Не то чтобы он хотел этого раньше. Ему всегда хватало их дружбы. Они любили друг друга так, как многие пары могли бы позавидовать. Глубже и честнее, без условий, без обязательств, без нужды что-то доказывать. Но они никогда не рассматривали друг друга как партнёров, ведь так? Как любовников?       Если подумать, он сам привлекательный. Хёнджин тоже. Феликс всегда это знал, но это знание лежало где-то на дальней полке, рядом с другими фактами, вроде «небо голубое» или «вода мокрая». Оно не беспокоило, не задевало, не заставляло сердце биться чаще. Но сейчас… сейчас он впервые задавал себе вопросы, которые раньше его не волновали. Те, что аккуратно обходил стороной, потому что они вели на опасную территорию — где их идеальная, выверенная, безопасная дружба могла перестать быть просто дружбой. И всё из-за того, что случилось у стены.       Почему они никогда об этом не думали?       Может, из-за страха — вступать в отношения друг с другом? Мысли, что, если не получится, это разрушит динамику группы? Если ничего не выйдет, смогут ли они расстаться, не ранив попутно остальных? Смогут ли остаться такими же друзьями, как до отношений? Хватит ли их взаимного уважения, чтобы продолжить, будто ничего не было?       Но может… если не считать это отношениями… Что, если они просто останутся лучшими друзьями? Теми же, что и сейчас. С теми же разговорами до утра, объятиями после изнурительных концертов, той же абсолютной уверенностью, что рядом друг с другом их безопасное пространство. Просто добавить… кое-что, что помогло бы им двоим справляться со всем этим стрессом. Перелёты, концерты, недосып, постоянное давление — быть лучшими, быть образцом для подражания, быть теми, на кого смотрят миллионы.       Он когда-то слышал, что секс дружбе не помеха. Как можно испортить мороженое, посыпав его шоколадом? Ты просто добавляешь что-то хорошее к тому, что и так было прекрасным. И сейчас ему это казалось… ну… не такой уж глупой идеей. Не самой дурацкой мыслью, которая приходила ему в голову за последние годы.       Может, это потому, что у него давно никого не было. Может, на него влиял невероятно сексуальный Хёнджин, который сейчас, в нескольких шагах от него, натягивал футболку — ткань скользила по ещё влажной коже, подчёркивая каждый контур — плеч, груди, живота. Может, то напряжение у стены сделало с его телом что-то необъяснимое — что-то, что он испытывал, кажется, всего пару раз в жизни. Может, всё вместе. Весь этот коктейль из усталости, близости, запретного желания и странной, опасной лёгкости.       И поэтому он не смог остановить то, что сорвалось с губ. Или, может, не захотел останавливать.       — Почему мы никогда не целовались? — выпалил Феликс.       Он испытывал искреннее любопытство, без подтекста или страха, — такое же лёгкое и недвусмысленное, как всегда по отношению к Хёнджину. Он лежал на кровати, болтая ногой, и спросил так, как спрашивают «какая сегодня погода» или «что будем есть на ужин».       — Что? — руки Хёнджина замерли на полпути, когда он поправлял футболку, натягивая её вниз.       Он замер — полуобернувшись к Феликсу, и зажав ткань в пальцах, с выражением на лице, которое трудно было прочитать.       Феликс видел это краем глаза, но не придал значения. Он всё ещё смотрел на потолок, изучая текстуру краски, прикидывая, сколько лет назад её нанесли и сколько ещё она продержится. Нога болталась в воздухе — назад и вперёд, назад и вперёд — задавая расслабленный, почти сонный ритм.       — Сам подумай, у нас один из самых популярных шипов в группе, — голос Феликса звучал беззаботно. — Люди думают, что мы спим вместе уже много лет. А мы даже не целовались.       Он хохотнул — больше себе, чем Хёнджину, — потому что сама мысль показалась ему забавной. Столько лет все вокруг что-то придумывали, а они даже не пробовали. Странно, правда?       — Не знаю, Ликси, — ответил Хёнджин ровно. — У нас не такие отношения.       Он замолчал. Феликс чувствовал на себе его взгляд, но не обращал внимания. В конце концов, Хёнджин всегда так смотрел на него, когда Феликс говорил что-то неожиданное.       — И мы вообще-то целовались, — добавил брюнет.       — Хм? — Феликс издал вопросительный звук, не меняя позы.       Брови слегка приподнялись, но он не перевёл взгляд на Хёнджина.       — На Чеджу, — пояснил Хёнджин. — Когда ты ещё не знал, что такое физические прикосновения. — В его голосе послышалась лёгкая насмешка.       Ах да, в тот раз. Феликс улыбнулся воспоминанию. Каким же наивным он тогда был. Двадцать лет, ни одного поцелуя, страх перед Хэрин и та глупая просьба «научи меня». Он лежал на кровати в домике на Чеджу и думал, что целоваться — это сложно. Что есть какой-то секрет, какая-то формула, которую нужно выучить, чтобы сделать всё правильно.       — А, тогда, — улыбка стала шире. — Я не считаю это за поцелуй, Джинни.       — Подвинься, — Хёнджин наконец приблизился к кровати.       Феликс услышал, как тот подошёл, и матрас слегка прогнулся под его весом, когда он опёрся на край. Феликс чувствовал тепло, исходящее от его тела, даже на расстоянии.       — Подожди, подожди, — пробормотал Феликс, не торопясь выполнять просьбу.       Ему нравилось дразнить Хёнджина. Нравилось смотреть, как тот закатывает глаза, вздыхает с бесконечным терпением, которое было припасено только для Феликса. Это была их маленькая игра, их ритуал, их безмолвное «Ты для меня особенный».       Феликс не сдвинулся как положено. Он начал ползти по кровати к изголовью, перекатываясь с бока на бок, как морской котик, которому лень прилагать усилия. Это выглядело нелепо, смешно и одновременно вызывающе.       Хёнджин закатил глаза — так драматично, что это было видно даже в тусклом свете комнаты.       — Быстрее было бы встать и подвинуться, — сказал он с усталостью человека, который наблюдал за одними и теми же выходками в течение восьми лет, и всё ещё умудрялся каждый раз удивляться.       — Не будь занудой, — ответил блондин, наконец освобождая место для двоих.       Хёнджин устроился рядом. В изголовье кровати, поджав ноги, приняв ту позу, в которой они провели сотни ночей, — спиной к стене или спинке кровати, с расслабленными плечами и подтянутыми к груди коленями.       — Что ты хотел мне рассказать? — начал брюнет, и голос его был спокоен, будто фразы про поцелуй и не было.       Но Феликс не собирался так легко заканчивать этот разговор. Внутри него всё ещё жило любопытство и даже лёгкий азарт.       — И ты вот так просто переведёшь тему? — возмутился он, поворачиваясь на бок, чтобы видеть лицо Хёнджина.       Хёнджин моргнул. Раз. Другой. В глазах его мелькнуло искреннее недоумение.       — Ты о чём?       — О-о-о, — протянул Феликс с нарочитой обидой. — Или я тебе не нравлюсь? И все те разы, когда ты говорил, что я красивый, были только для камер?!       Смех пробивался в голос — Феликс не мог его сдержать, потому что это заявление, такое абсурдное и далёкое от реальности, забавляло его. Как можно не находить его привлекательным? Как можно думать, что он всерьёз обидится на это? Он просто безобидно и привычно подтрунивал над другом.       — Что? Я не… — растерялся Хёнджин, и лицо его вдруг стало серьёзным.       Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях, потом поднял его обратно на Феликса.       — Я просто не хочу разрушить нашу дружбу.       Слова прозвенели внезапной честностью. Прозвучали слишком серьёзно для той лёгкой, шутливой атмосферы, которую Феликс пытался создать. Он удивился такой серьёзности в ответ на безобидную подначку. Хёнджин ответил на шутку так, будто это был важный вопрос. Будто они действительно обсуждали что-то значимое. Будто он и раньше об этом думал.       Но Феликс не мог удержаться. Всё это слишком забавляло его — напряжение, с которым Хёнджин это произнёс, его серьёзное лицо, сам факт, что они обсуждают поцелуи и привлекательность друг друга, когда восемь лет делали вид, что этой темы не существует. Это было смешно.       — Разрушить? — Феликс приподнялся на локте, глаза его блестели. — Боже, Джинни, неужели ты настолько плох в постели?! Думаешь, если я узнаю, мне станет так стыдно за твои ужасные навыки, что я просто перестану с тобой разговаривать?!       Он уже улыбался во весь рот. Хёнджин прищурился. В его глазах зажглись знакомые искры, и он тоже улыбнулся. Сначала уголками губ, потом шире и теплее, сдаваясь.       — Боже, ты невыносим, — выдохнул брюнет, откинув голову на стену за спиной.       Кадык его дёрнулся, когда он сглотнул, и Феликс почему-то это заметил. Заметил, как открылась шея, как расслабились плечи, как Хёнджин наконец перестал быть напряжённым.       — Я не плох в постели, — вдруг сказал Хёнджин с едва уловимой самоуверенностью. — По крайней мере, никто не жаловался.       Он произнёс это спокойно и буднично, но эта простая, непринуждённая фраза почему-то ударила Феликса в низ живота.       Резко. Остро. Неожиданно.       Что-то горячее и тягучее вспыхнуло в груди. Картины, которые мозг начал рисовать, вдруг стали слишком реалистичными. Хёнджин в постели с кем-то. Его руки на чужом теле. Его губы на чужих губах. И это почему-то… почему-то вызвало странное чувство.       Феликс моргнул, стряхивая видение.       — И я тоже, — сказал Феликс, стараясь, чтобы голос звучал легко, но он вышел с хрипотцой. — Никто не жаловался.       Они оба замолчали. Каждый задумался о своём.       Какими были мысли Феликса?       Не такими уж ангельскими и чистыми, как Хёнджин мог бы предположить. Если он вообще, и правда, думал о нём как об ангеле. Феликс за эти годы рассказывал ему многое — о своих свиданиях, партнёрах, о том, что ему нравится в постели, а что нет, — и всё это было очень далеко от чистого и праведного. Но сейчас Феликс не размышлял всерьёз. Мысли его текли лениво, без напряжения, без желания копаться в себе и искать скрытые смыслы.       Хёнджин наконец прервал затянувшееся молчание, эту… неловкость? Хотя неловкости, кажется, не было. Просто тишина. Та, что возникает между людьми, которым достаточно комфортно друг с другом, чтобы не заполнять каждую секунду словами.       — Ты расскажешь, что хотел, или мы просто будем спать?       Феликс взглянул в его сторону. Снизу вверх — так, как часто смотрел. Из этого положения Хёнджин казался выше и спокойнее.       Феликс выдохнул и опустился с локтей обратно на подушку. Волосы разметались по наволочке, плечи расслабились, и он уставился в потолок.       — Помнишь Лукаса? Француза? Так вот…       Голос Феликса зазвучал легко, привычно, с той интонацией, которую он всегда использовал, когда делился своими историями, — с самоиронией и улыбкой. Он умел превратить даже не самый приятный опыт в забавную байку. Он не смотрел на Хёнджина, пока говорил. Смотрел в потолок, следил за тенями, чувствовал где-то рядом тёплый бок друга — и ему было так уютно.       Может, это всё просто глупости. Может, как он и предполагал раньше, дело в стрессе, гормонах, усталости, накопившейся за последние месяцы. Может, то, что произошло сегодня у стены, ничего не значит. Просто они слишком давно не виделись — вот и всё.       Несмотря ни на что, они прежде всего — друзья. Всегда были и всегда будут. Друзья, которые могут говорить о чём угодно — о глубоком и нелепом, об интимном и совершенно дурацком — без страха осуждения.       И сейчас Феликсу просто хотелось поболтать с лучшим другом. Выговориться. Посмеяться. Пожаловаться на жизнь и тут же превратить это в шутку. Так, как они общались все эти восемь лет.       Он продолжал говорить, а его голос становился мягче, тело — тяжелее, постепенно проваливаясь в сон. И где-то в середине рассказа о том, как Лукас пытался научить его правильно произносить французскую «р», Феликс почувствовал, что улыбается. Потому что это было забавно. Потому что Хёнджин тихо смеялся над его демонстрацией. Потому что всё было хорошо.       Между ними всё было просто. И этого хватало.

***

      Хватало?       Точно?       Тогда почему всю неделю после того вечера он не мог оторвать взгляд от Хёнджина?       Почему… почему тот был настолько сексуальным?       Конечно, Хёнджин всегда этим славился. Феликс не был слепым, глухим или тупым. Он прекрасно понимал и знал, почему Хёнджин вижуал группы. Острые скулы, тёмные глаза, линия челюсти. Феликс много раз любовался Хёнджином — в гримёрках, на сцене, за обеденным столом, когда тот просто сидел и листал что-то в телефоне. И никогда в этом не было ничего большего. Да, он красивый. Да, сексуальный. Да, иногда невозможно отвести взгляд. Но это же не преступление. Феликс просто эстетически наслаждался красотой друга, не пересекая в голове никаких границ. Было бы более странно, если бы он не замечал или отрицал чужую привлекательность. Так ведь?       Но теперь это было единственным, о чём он мог думать.       О том, как Хёнджин двигался — плавно, текуче, с расслабленной грацией хищника, которая раньше не вызывала в нём ничего, кроме профессионального восхищения. Как поправлял футболку — натягивая подол, обнажая полоску живота, и Феликс ловил себя на том, что смотрит на эту полоску дольше, чем было прилично. Как он запрокидывал голову, когда смеялся, открывая шею — ту самую, по которой тогда, у стены, текла капля воды, а теперь капли пота. Как его пальцы сжимали микрофон — длинные, сильные, с выступающими венами. Как он танцевал.       Боже, это было совершенно невыносимо.       Они танцевали вместе так долго — в танцевальном зале, на сцене, на репетициях, тянувшихся часами. Он видел эти движения бесчисленное количество раз. Он видел это тело без футболки бесчисленное количество раз — в обтягивающих майках, в свободных худи. Он видел этот пот, стекающий по вискам, шее, бесчисленное количество раз — после изнурительных тренировок, когда Хёнджин выходил из зала, тяжело дыша, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.       Так почему же сейчас он не мог отвести глаз? Почему внутри что-то сжималось при виде этого разгорячённого танцами тела? Почему сейчас, когда он смотрел на эти руки — которые выглядели такими сильными, с чёткими линиями мышц и вен, проступающих под кожей, — ему хотелось их укусить?       Он никогда раньше не хотел укусить Хёнджина. Их дружба почему-то никогда не была особенно тактильной. С другими Феликс мог обниматься, валяться на полу, кусать их за руки и смеяться над их возмущёнными криками. Но с Хёнджином — нет. И если подумать, он даже не знал, почему. Впрочем, нет — знал. Хёнджин не был большим любителем телесного контакта.       Хотя вначале он был абсолютным липучкой. Но примерно с 2023 года Хёнджин изменился. Перестал тянуться к прикосновениям, перестал лезть в объятия без причины. По сравнению с другими казалось, что Феликсу он всё ещё давал больше, чем остальным. И Феликс был благодарен и не хотел давить. Не хотел быть навязчивым.       Но сейчас ему очень хотелось нарушить это их негласное правило.       И укусить эту руку. Не так, как он кусал Бинни или Йенни. По-другому. Сильно, оставляя след, чтобы Хёнджин охнул и посмотрел на него с недоумением. Засунуть руки под футболку — провести по его прессу, бокам, спине, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. Лизнуть шею и наконец узнать, какой Хёнджин на вкус.       Fuck. Феликс, прекрати, ради бога.       Он же твой друг, чёрт возьми. Столько лет дружбы, доверия, разделённых слёз и смеха. Нельзя просто взять и разрушить всё это из-за какого-то порыва.       Что с ним происходит? Что случилось в той комнате? Что тот момент сделал с его головой?       Феликс зажмурился, сидя в углу танцевального зала и делая вид, что переобувается. Хёнджин был примерно в трёх метрах от него — пил воду, разговаривал с Чанбином, смеялся, запрокидывая голову. И Феликс не мог на это смотреть. Не мог смотреть на его кадык, двигающийся, когда Хёнджин глотал воду. Не мог смотреть на его руки, сжимающие бутылку. Не мог, не мог, не мог.       Что. С ним. Происходит?       Он чувствовал, как под рёбрами разгорается что-то горячее и тягучее. Что-то, с чем он всегда умел справляться. Что-то, что никогда не касалось Хёнджина. Что-то, что сейчас пожирало его изнутри, заставляя сжимать пальцы в кулаки и глубоко дышать, чтобы успокоиться. Он не знал, что это. Не знал, как это назвать. Не знал, как с этим справиться.       Он знал только одно: эта неделя была самой длинной в его жизни. И впереди была ещё одна. И ещё. И он не был уверен, что выдержит.       И тут ему в голову пришла идиотская идея — та самая, родившаяся ещё в той спальне. Он был уверен, что она идиотская. Но других идей в голове не было. Эта стучала как набат — громко, настойчиво, не давая покоя ни днём, ни ночью.       Ему нужно переспать с лучшим другом.       Один раз. Всего один. И всё пройдёт. Он был более чем уверен — это наконец пройдёт. Желание утихнет, гормоны успокоятся, мозг перестанет рисовать непристойные картинки каждый раз, когда он смотрит на Хёнджина. Они переспят, получат разрядку — и всё вернётся на круги своя.       Они снова станут просто друзьями.       Лучшими друзьями.