Nothing Wrong With That

Я чертовски боюсь хотеть тебя.

Но вот мы здесь.

И я безумно хочу тебя

      После полудня в их расписании ничего не намечалось.       Хёнджин стоял посреди гримёрки, переодеваясь. Пиджак он уже снял, и теперь расстёгивал рубашку — как вдруг руки замерли на полпути. Он уставился в стену невидящим взглядом, лихорадочно перебирая варианты. Пойти в зал. Позвонить маме. Порисовать. Посмотреть тот дурацкий сериал, который советовал Чанбин. Что угодно. Абсолютно что угодно.       Лишь бы не думать. Не представлять, как сильно ему хочется трахнуть своего лучшего друга.       Мысль вторглась в сознание так же, как Феликс врывался в его комнату — без приглашения и стука. Хёнджин зажмурился и помотал головой, словно мог физически вытряхнуть её из головы. Но она уже просочилась под кожу — будоражащая, запретная. Разлилась по венам сладким ядом.       Он представил на один предательский миг руки Феликса у себя на плечах. Как тот толкает его на кровать. Смотрит снизу вверх — доверчиво, затуманенным взглядом, с прикушенной губой. Его низкий, хриплый голос шепчет «Джинни…» в тот самый момент, когда Хёнджин входит в него.       Член настойчиво дёрнулся в штанах.       — Проклятье, — пробормотал он в пустоту.              Хёнджин наконец стянул рубашку, перебросил через спинку стула и провёл ладонями по лицу — пытаясь счистить с себя эти образы, как грязь.       Всю неделю после того случая у стены он боролся с собой. Каждое утро просыпался с мыслью о Феликсе. Каждый вечер засыпал с нею же. В течение дня в голове мелькал непрерывный калейдоскоп картинок, которые воображение рисовало с маниакально пугающей щедростью: Феликс голый на его простынях; Феликс, выгибающийся под ним; Феликс, шепчущий его имя — и не как друг, а как любовник.       Он пытался — господи, как же он пытался! — избавиться от навязчивых мыслей. Переключал внимание, зарывался в работу, пахал в зале. Смотрел порно, пытаясь обмануть собственный мозг. Но ничто не вызывало и десятой доли той тянущей истомы, что пробуждал в нём Феликс — ничего особенного при этом не делая: просто сидя рядом на диване, поедая чипсы, запрокидывая голову в смехе.       Хёнджина мутило от осознания, что он сам — извращенец. Плохой друг.       Хорошие — не хотят трахнуть своего лучшего друга. Хорошие друзья не представляют, каков член Феликса во рту, пока чистят зубы.       Хёнджин больше не был уверен, что он — хороший друг. Может, никогда им и не был. Может, все эти восемь лет он просто притворялся. Обманывал Феликса и обманывал себя.       Он как раз натягивал футболку, когда почувствовал чужое присутствие.       Тёплое дыхание коснулось уха — сначала просто воздух, движение, а потом — голос. Низкий, тягучий, самый красивый на свете.       — Я сегодня остаюсь у тебя, хорошо? — шепнул Феликс прямо в ухо.       Хёнджин застыл.       Пальцы застряли в вороте футболки. Он стоял статуей — не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце пропустило удар, затем забилось где-то в горле — тяжело и болезненно, выстукивая какой-то безумный, панический ритм.       Он ощутил спиной тепло Феликса — тот не касался, но стоял настолько близко, что кожу обсыпало мурашками, и волоски на затылке встали дыбом. Уловил чуть сладковатый, будто медовый запах. И этот тембр вибрировал прямо в раковине уха, резонируя где-то глубоко под рёбрами.       Успокойся, Хёнджин.       — Чёрт, Ликси! Ты чуть не довёл меня до инфаркта, — сказал он, прижав руку к груди.       Паника и радость захлестнули его одной волной. Паника — потому что он не мог, не должен был оставаться с Феликсом наедине. Если Феликс придёт провести с ним вечер, если они останутся вдвоём, и будет поздно и темно, если они сядут слишком близко на кровати, и Феликс снова посмотрит на него своими огромными глазами — он не выдержит. Сломается. Сделает что-то, что уничтожит восемь лет дружбы за восемь секунд.       Радость — потому что Феликс будет рядом. Потому что его голос, шёпот, близость порождали что-то внутри, от чего сердце таяло, как шоколад на солнце, превращаясь в беспомощную лужицу.       Феликс даже не подозревал. Он предлагал себя Хёнджину — этот вечер, время вместе — и понятия не имел, что для Хёнджина это как дразнящий кусок чего-то запретного. Как ломтик торта на диете, когда месяц не брал в рот ничего сладкого, когда каждый день борешься с собой — и вот тебе подносят пирожное со словами: «Откуси. Один маленький кусочек. Ничего не случится».       Случится. Всё случится!       Феликс мягко улыбался — по-дружески, со своим характерным сиянием. Светлые волосы вокруг лица. Веснушки на переносице. Влажные губы — словно он только что облизал их.       Хёнджин хотел его. Так сильно, что это причиняло физическую боль. Она пульсировала в груди, в горле, в кончиках пальцев. Боль от осознания, что нельзя. Что у него нет права.       — М-м, хорошо, — протянул Хёнджин голосом слишком ровным для человека, у которого внутри всё горело. — Я как раз собирался смотреть «Solo Leveling». Присоединишься?       И улыбнулся. По-дружески. Как положено.       Они продолжили болтать, как обычно. Как друзья. Как все эти восемь лет. Хёнджин привычно перебросил руку через плечо Феликса. Выдохнул и расслабился.       Он не станет разрушать их дружбу.       Хёнджин повторял это себе от гримёрки до машины. От машины до отеля. От душа до кровати. Не буду разрушать дружбу своими похотливыми мыслями. Никому ненужными желаниями. Я буду хорошим другом. Буду нормальным. Я справлюсь.       И тут.       Слова Феликса не просто застали его врасплох.       Они раздавили его на месте.       Феликс буквально взорвал его мозг своим предложением. Не оставил камня на камне. Все укрепления, которые Хёнджин выстраивал — «мы просто друзья», «между нами нет романтических чувств», «я справлюсь» — рухнули мгновенно, рассыпавшись в мелкую пыль.       Хёнджин оцепенел.       Сидел на кровати со своими дурацкими чувствами, которые он старательно закапывал настолько глубоко, что и сам поверил: их нет. Смотрел на Феликса — на его веснушки, на приоткрытые губы, на глаза, бесхитростно всматривающиеся в ответ — и не знал, что думать и говорить. Как дышать.       — Ч-что? — почти беззвучно переспросил он.       — Тебе не любопытно? — Феликс безмятежно улыбнулся. — Каково это — заниматься сексом со своим лучшим другом?       Воздух перестал наполнять лёгкие. Слова не подбирались. Осталось только густое, как патока, напряжение между ними. Сердце, колотящееся в горле, пульс в висках, и тяжесть в паху, нараставшая с каждой секундой.       Он буквально предлагал то, о чём Хёнджин мечтал все эти дни.       Секс. С ним. С Феликсом.       Всё, что воображал — сжимая в темноте подушку и ненавидя себя за каждую непристойную фантазию — теперь воплощалось в реальность.       — Не бойся. Если захочешь остановиться, я не обижусь, — сказал Феликс.       Смешно.       Хёнджин едва истерично не расхохотался. Не бойся. О да, он боялся. Но уж точно не того, что Феликс обидится. Он боялся себя. Своего тела, точно знавшего, чего именно хочет. Боялся ярких бесстыдных образов в своей голове. Своих рук, которые, если притронутся к Феликсу, уже не разожмутся.       — Я боюсь, что не захочу останавливаться, — процедил он себе под нос.       Слова упали в ворот футболки, растворились в ткани, в дыхании, в гуле крови в ушах.       Феликс не услышал. Или сделал вид, что не услышал.       Фраза билась в голове Хёнджина, как птица в клетке — крыльями, клювом, всем телом. «Я точно не захочу останавливаться». Он знал это, был уверен на сто процентов — как в том, что солнце встаёт на востоке. Стоит вкусить этот запретный плод, который находился в нескольких сантиметрах — господи, стоит только протянуть руку и коснуться этих губ! — и он не остановится никогда.       Не сможет. Не захочет.       Но разве это не разрушит их дружбу?       Они же друзья. У них нет романтических отношений. Половинки, но не влюблённые. Хёнджин столько лет повторял себе эту фразу, что она истёрлась, утратила смысл, превратилась в белый шум.       Но сейчас, в этой комнате, с Феликсом напротив и его дразнящим взглядом, искушающим «Давай попробуем» — сейчас эта фраза звучала как насмешка.       Половинки, но не влюблённые.       Имел ли он вообще право желать того, что способно разрушить всё?       Потому он и перехватил пальцы Феликса, порхавшие по его коже. Пока ещё мог остановиться, пока не стало слишком поздно.       Ладонь Хёнджина сжалась вокруг чужого запястья. Он должен был услышать это от Феликса. Если тот скажет ему — нет, не просто скажет, а клятвенно пообещает! — что это не разрушит их дружбу… Если только…       — Я не думаю, что это хорошая идея, — начал Хёнджин.       Он испытующе смотрел Феликсу в глаза. В его тёплые, но опасные глаза. Прожигая взглядом и неровно дыша.       Скажи, что это не так.       — Мы разрушим нашу дружбу, — прошептал Хёнджин.       Скажи, что не разрушим. И я поверю. Пожалуйста, скажи — и я больше не буду сомневаться. Отдамся целиком, без оглядки, без страха — только скажи, что это нас не сломает.       Он пристально вглядывался в лицо Феликса, пытаясь прочитать на нём оттенки эмоций. Чувствовал, как под пальцами ровно и спокойно бьётся чужой пульс. Словно Феликс совсем не нервничал.       Пожалуйста, Ликси. Успокой меня.       Молчание тянулось целую вечность. Каждая секунда била тяжёлым тупым ударом прямо в середину груди.       А потом Феликс заговорил.       — Это не разрушит нашу дружбу, Джинни.       Сказал с убеждённостью, без тени сомнения. И Хёнджин почувствовал, как что-то в нём расслабляется. Уходят сопротивление и страх.       В этот момент Феликс облизал губы.       Кончик языка неспешно прошёлся по нижней губе — от уголка к центру, влажно, томно, словно пробуя что-то аппетитное на вкус. Словно смакуя предвкушение.       Взгляд Хёнджина прикипел к этому движению.       Отвести его не получалось. Моргнуть — тоже. Дышать стало трудно. Он смотрел, как язык скользит по розовой коже, как губы чуть приоткрываются — мокрые, манящие. И в голове вдруг вспыхнула яркая и болезненная картина, как эти губы могли бы выглядеть, сомкнутые вокруг его члена. Как мог бы двигаться этот язык. Как Феликс смотрел бы на него снизу вверх голодными глазами.       — Всего один раз, — голос Феликса опустился, зазвучав почти мурлыканием. — Как один раз может что-то разрушить?       Один раз.       Слова повисли в воздухе, манящие, как мёд. Хёнджин повторил их — не раздумывая, не контролируя, они будто сами сорвались с языка:       — Один раз? — собственный голос звучал каким-то надломленным и чужим.       Его взгляд не мог оторваться от губ Феликса. Таких близких — и всё равно далёких. Он смотрел, как они двигаются, когда Феликс говорит. Видел влажный блеск в уголках, как кончик языка касается верхней губы, и от этого движения пересыхало во рту, а в паху тяжело и горячо наливалось.       — Да, один раз, — сказал Феликс с таким соблазном, с такой порочностью в голосе, что у Хёнджина зазвенело в ушах. — Просто… нам обоим это сейчас нужно. Один раз не разрушит нашу дружбу.       Нам это нужно.       Не «мне». Не «тебе».       Феликс сказал «нам». Значит, Феликсу это тоже нужно? Он тоже хочет? Так же отчаянно, непристойно, так же сладострастно, как Хёнджин?       Господи.       Где-то в голове Хёнджина выл сигнал тревоги — последнее предупреждение, последний шанс отступить, пока не поздно. Но он уже не слушал. Или слушал — и не мог заставить себя подчиниться. Потому что каждая клетка кричала «Да!». Каждый нерв, каждый миллиметр кожи, горевшей желанием прикоснуться к Феликсу.       — Хорошо, — сказал Хёнджин решительно. — Всего один раз.       Слова вырвались против воли — а может, наоборот, выражали его настоящую волю, которую он всё это время пытался заглушить.       Он больше не сомневался. Потому что Феликс уже сказал всё, что ему нужно было услышать. «Это не разрушит нашу дружбу». «Один раз». «Нам это нужно».       Феликс предложил себя — как десерт на серебряном блюде. Кто он такой, чтобы отказываться? Чтобы отвергать то, о чём не смел даже мечтать?       Хёнджин больше не мог сдерживать себя.       Он перешёл границу в ту секунду, когда Феликс сказал «нам». Или раньше — когда тот облизал губы. Возможно, даже ещё когда они стояли у стены во Флориде. Или ещё раньше — когда едва не поцеловались в комнате Феликса два года назад. А может, и вовсе — когда он учил Феликса целоваться на Чеджу четыре года назад. А если честно — то, наверное, в самый первый день, когда взглянул на этого мальчика с веснушками и почувствовал нечто, чему не мог подобрать определения.       Хёнджин подался вперёд.       Без мыслей и плана. Тело качнулось само — ведомое неуправляемой силой. Расстояние между ними сократилось до одного выдоха — того самого «почти», когда уже чувствуешь чужое дыхание на губах.       Он всё ещё придерживал запястье Феликса. Пульс под пальцами забился быстрее, чем минуту назад. Или это его собственное биение сердца отзывалось в подушечках? Он уже не мог разобрать, где кончается он и начинается Феликс.       — Ты уверен? — Хёнджин не знал, зачем вообще спрашивал, потому что не ждал никакого ответа.       Он читал ответ в глазах напротив. В том, как расширились зрачки, как приоткрылись губы. В том, что Феликс не отшатнулся, когда Хёнджин вторгся в его личное пространство — а, наоборот, кажется, сам подался навстречу. Совсем немного, но Хёнджин почувствовал это движение — всем телом, каждой клеткой, каждой чёртовой молекулой воздуха между ними.       Хёнджин впился в его губы.       Не поцеловал — а именно впился. Как умирающий от жажды припадает к источнику. Как хищник — в горло добычи. Жёстко и жадно, без тени нежности, которую он демонстрировал четыре года назад на Чеджу. Тот поцелуй был детским. Этот — взрослым, опасным.       Одна рука сразу зарылась в волосы Феликса — пальцы сжались у корней, потянули, запрокидывая голову назад, раскрывая его глубже. Волосы были мягкими, шелковистыми, скользили сквозь пальцы, как вода, и Хёнджин сжал крепче — не больно, но властно. Мой. Вторая легла на шею — горячую, пульсирующую бешеным ритмом, отдававшимся прямо в ладонь.       Он целовал Феликса так, словно это был последний раз в жизни.       Поцелуй вмещал всё его ненасытное животное желание. Не осталось места ни для мыслей, ни для сомнений и страхов. Только рот, язык, зубы, дыхание. И звуки — влажные, пошлые, срывавшиеся с губ и тут же поглощаемые другими губами.       И Феликс позволял это.       Не просто позволял — впитывал происходящее, как сухая земля впитывает первый дождь. Не отстранялся, не пытался замедлить этот безумный ритм, напротив — задыхаясь, поднял руки к плечам Хёнджина, сжал ткань футболки, потянул ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра.       Феликс наслаждался процессом. Хёнджин чувствовал это по тому, как тот расслабился в его объятии. Как отвечали губы — активно, требовательно. Как язык встретил его раньше, чем Хёнджин успел об этом подумать.       А потом Хёнджин ворвался в его рот. Язык нашёл язык, надавил, проникая глубоко, исследуя, завоёвывая, беря. И Феликс застонал.       Этот стон родился где-то в глубине груди — низкий, вибрирующий, приглушённый их слившимися ртами, но от этого ещё более интимный. Он ударил Хёнджина прямо в солнечное сплетение, прокатился ниже, в живот, заставив член резко дёрнуться в штанах.       Мелодия его стона была лучшей из всех, что он когда-либо слышал.       Лучше любой песни, любого признания. Лучше тишины, в которой он сотни раз воображал этот звук — потому что реальность оказалась гораздо ярче и острее.       Хёнджин не выдерживал. Рука на шее Феликса чуть сжалась. Мой. Сейчас ты — мой. Пальцы в волосах потянули сильнее, запрокидывая голову ещё дальше назад и открывая линию шеи, которую Хёнджин отчаянно хотел попробовать на вкус. Но он не мог оторваться от губ — не сейчас, когда поцелуй отзывался таким удовольствием внутри.       Идеально. Невозможно, невероятно идеально.       Язык Феликса был пьянящим. Двигался навстречу неторопливо и лениво, словно у них впереди была вечность. Но Хёнджину не нужна была вечность. Он хотел прямо сейчас. Углубив поцелуй, он толкнул язык ещё дальше. Феликс пах сладко, и вкус его был обволакивающим — как карамель, как тот самый запретный плод, о котором предупреждали все сказки.       Его рот оказался ещё лучше, чем Хёнджин мог себе представить в самых смелых фантазиях.       А он представлял. Боже, как он грезил об этих губах! В темноте своей комнаты, под ледяным душем, в секунды между сном и бодрствованием, когда фантазии неуправляемо вспыхивали в голове. Но реальность оказалась ещё более возбуждающей. Язык Феликса — горячее, вкус — сложнее. В нём присутствовало что-то помимо сладости — нечто, подчёркивающее, что это не фантазия, а реальность. Яркая и пугающая.       Хватит ли одного раза?       Мысль пронеслась со скоростью молнии — мелькнула, не задерживаясь.       Думать он сейчас буквально не мог. Мозг отключился, будто кто-то щёлкнул выключателем. Не осталось размышлений и страхов. Только ощущения: губы, слившиеся с его губами, мягкие волосы между пальцами, шея, пульсирующая в ладони.       Он мог только чувствовать, и больше ничего.       Он чувствовал, как Феликс вздрагивал при каждом движении руки Хёнджина вдоль спины — ладонь опускалась ниже, скользила по позвоночнику, поверх тонкой ткани футболки, сквозь которую угадывались напряжённые мышцы. Выгибался в ответ — чуть-чуть, едва заметно, но Хёнджин ощущал это податливое движение навстречу.       Чувствовал, как Феликс чуть ёрзает. Как его ладони блуждают по плечам, пальцы зарываются в волосы на затылке, хватают, тянут.       Чувствовал, как при каждом лёгком нажатии на шею — там, где бьётся сонная артерия, где кожа тоньше всего — Феликс приглушённо хнычет прямо в его рот. Короткими сдавленными стонами, похожими на всхлипы. И каждый отдавался где-то под рёбрами, заставлял мышцы живота сжиматься, а дыхание — обрываться.       Сладко. Сладко. Как же безумно сладко.       Феликс словно был соткан из сахара. Или чего-то похожего — того, что хочется пробовать снова и снова, пока не онемеет язык и не заноют зубы, пока не перестанешь отличать реальность от липкой, вязкой фантазии.       Мурашки не утихали, катились по коже Хёнджина, не желая останавливаться. Начинаясь где-то на шее, сбегали по позвоночнику, рассыпались по рукам, по ногам, по всему телу. Он покрылся гусиной кожей, волоски встали дыбом, всё тело охватил холодный жар, от которого хотелось одновременно зябко поёжиться и сорвать с себя одежду.       Член настойчиво ныл в штанах, тяжёлый и твёрдый, пульсирующий в ритм сердца. Давил на ткань брюк, требовал к себе внимания, и Хёнджин ощущал каждый удар пульса — от головки до основания, от основания до яичек, налившихся и требовавших разрядки.       А они, чёрт возьми, только-только начали целоваться.       Просто целоваться. И Хёнджин был уже готов кончить в штаны, как подросток на первом свидании. От одного вкуса Феликса и звука его стонов. От того, как тело отзывалось на его прикосновения и настойчиво требовало: ещё, ещё.       Что будет, когда они зайдут дальше?       Мысль мелькнула и пропала — потому что думать о «дальше» он не мог. С «сейчас» бы справиться. Рука на шее Феликса сжалась чуть сильнее — и снова низкий хрип провибрировал прямо в рот. Пальцы в волосах потянули — и Феликс запрокинул голову ещё дальше назад, отдаваясь.       Хёнджин оторвался от его губ — на секунду, чтобы вдохнуть. Воздух ворвался в лёгкие. И он увидел Феликса таким, каким не видел никогда. С припухшими, мокрыми губами, прикрытыми в удовольствии глазами. С пятнами румянца на скулах, расплывавшимися по шее и исчезавшими под воротом футболки.       — Посмотри на меня, — хрипло выдохнул Хёнджин.       Феликс открыл глаза. От спокойного, уверенного Феликса, беспечно предложившего всё это десять минут назад, не осталось и следа. Глаза искрили чем-то необузданным, жадным. Зрачки расширились, скрывая радужку, а губы подрагивали.       — Не останавливайся, — прошептал Феликс. — Пожалуйста.       И Хёнджин подчинился.       Не потому что захотел или решил. А потому что иначе не мог. Хриплый, сбивающийся голос Феликса ударил куда-то в спинной мозг, минуя кору, минуя сознание, минуя всё, что секунду назад называлось самообладанием.       Хёнджин подчинился, словно не имел собственной воли.       Словно любая прихоть, слетающая с этих сладких губ, была не просьбой, а командой. Словно тело принадлежало не ему, а каждому сорвавшемуся звуку, вибрирующему вздоху, каждому прерывистому «пожалуйста», которое Феликс выдыхал прямо в его рот.       Словно?       Нет. Именно так оно и было.       С той секунды — с того самого мгновения, когда Феликс сказал «Не останавливайся» — Хёнджин перестал быть хозяином собственного тела. Им управлял чужой голос, запах. Тепло чужой кожи под пальцами, дыхание на губах, чужой язык, без колебаний двигающийся навстречу — вот что управляло им.       Он даже не заметил, как руки Феликса потянулись к его футболке.       Просто почувствовал — пальцы скользнули под ткань, коснулись живота, ожгли холодом (или жаром — он уже не различал), потянули вверх, освобождая и обнажая. Феликс оторвался от его губ на секунду, чтобы стянуть футболку через голову Хёнджина, и даже эта незначительная пауза была мучительна. Холодный воздух обдул перегретую кожу, и Хёнджин всхлипнул — не от боли, а от потери. От того, что рот Феликса был так близко, и не касаться его даже мгновение было невыносимо.       Но потом он встретился глазами с Феликсом.       И его затопило ощущение правильности происходящего.       Потому что Феликс водил глазами по его обнажённой груди, ключицам, плечам — с той же жаждой, с какой Хёнджин сам целовал его секунду назад. В этом пожирающем взгляде не было ни следа того невинного, светлого ангела, которым Хёнджин привык его называть. Был кто-то другой — тёмный и жадный, порочный.       Феликс выглядел как ангел. Веснушки, светлые волосы, светящаяся кожа — всё на месте. Но делал вещи, весьма далёкие от ангельских.       Он забрался на Хёнджина.       Одним плавным, кошачьим движением — бёдра на бёдра, колени по обе стороны, опустил весь свой вес на ноги Хёнджина. Одновременно через голову резким рывком стягивая свою футболку, и небрежно швыряя её куда-то в сторону.       И Хёнджин задохнулся воздухом.       Потому что Феликс был прекрасен.       Не той красотой, которая про цветы или закаты. Другой — опасной, неземной, неописуемой. Выпирающие острые ключицы, об которые хотелось порезаться. Крепкая грудь с соблазнительными сосками, уже затвердевшими от холода или возбуждения. Талия, перетекавшая в бёдра, сжимавшие его с обеих сторон.       Хёнджин провёл ладонью по коже Феликса. Едва касаясь, пробежался кончиками пальцев от ключицы вниз, по груди, по рёбрам. Кожа была горячей и гладкой, как шёлк, и под пальцами быстро и голодно пульсировало. Когда он скользнул по соску, Феликс сквозь зубы с присвистом втянул воздух.       И выгнулся всем телом, как тетива лука, прижимая бёдра к бёдрам ещё плотнее. И тут Хёнджин почувствовал его. Твёрдый и горячий, пульсирующий сквозь ткань штанов. О господи, Феликс был возбуждён ничуть не меньше. Возможно, даже больше.       Губы Хёнджина сами собой расползлись в улыбке. Она не была доброй или нежной — скорее, больше похожей на удовлетворение хищника, обнаружившего, что добыча сама прыгнула в пасть.       Он вдруг осознал кое-что.       Целых четыре года Феликс делился с ним каждой деталью своей интимной жизни. Каждым «я в восторге, когда…», каждым «сделай вот так — и я кончу», каждым «не трогай меня там, мне не понравится». Хёнджин слушал. И, как оказалось, — запоминал.       И теперь он знал, например, как сильно Феликса заводит, когда его тянут за волосы. На грани между едва щекочущей болью и удовольствием.       Знал, что Феликсу по душе, когда лёгко сжимают его шею — крепко, но без грубости, с нужным давлением.       Что по всей спине Феликса бегут мурашки, если провести по ней пальцами снизу вверх — медленно, от поясницы к затылку, едва касаясь, заставляя кожу гореть в предвкушении.       Что Феликс кайфует, когда неторопливо проводят по внутренней поверхности бедра — лениво, дразняще, миллиметр за миллиметром приближаясь к тому месту, где хочется ощутить прикосновение больше всего, но не притрагиваясь именно там — пока он не начнёт молить.       В голове Хёнджина хранилось больше информации, чем можно было предположить. Эрогенные зоны, рассыпанные по телу Феликса, как маленькие мины замедленного действия. Темп, который ему нравился — не слишком быстрый, но и не слишком медленный, ритм, который сначала убаюкивает, а потом доводит до безумия.       Он знал очень много. Возможно, даже абсолютно всё.       И самым сладким во всём этом знании было то, что сейчас он собирался им как следует воспользоваться.       Интимными секретами, которые Феликс доверял ему как другу, случайными признанием в темноте их комнат, когда они смотрели кино или просто болтали и Феликс говорил чуть тише обычного: «Знаешь, мне нравится, когда…»       Хёнджин хранил эти сведения всё это время. Не намеренно — бессознательно. Мозг просто решил запомнить. И теперь, когда Феликс сидел на нём — без рубашки, раскрасневшийся, с припухшими губами и расширенными зрачками — всё это знание хлынуло наружу, как вода сквозь прорванную плотину.       Одна только мысль о том, как Феликс будет извиваться под его руками — не в фантазиях, не во снах, а в реальности, здесь и сейчас, на его кровати — уже толкала Хёнджина к краю, заставляя чувствовать особенно остро, как твёрдый член почти болезненно пульсировал в штанах. И каждое лёгкое покачивание бёдер Феликса отдавалось где-то у основания позвоночника, заставляя мышцы живота напряжённо сокращаться.       Он провёл ладонями по бокам Феликса — от талии наверх, по рёбрам, к лопаткам, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы, и кожа покрывается мурашками, как дыхание Феликса учащается.       Потом большими пальцами прошёлся по сосками — одновременно, по кругу, именно так, как нравилось Феликсу. Тот вонзил ногти в плечи Хёнджина.       Он наклонился вперёд — насколько позволяла поза — и прихватил зубами чужую ключицу. Несильно потянул кожу зубами, и Феликс выгнулся дугой, издав звук, который Хёнджин никогда прежде не слышал. Что-то среднее между всхлипом, стоном и мольбой.       Феликс дрожал в его руках, весь, с головы до пят. Хёнджин ощущал эту дрожь бёдрами, животом, грудью — всем телом, прижатым к телу Феликса.       — Джинни, пожалуйста, — простонал Феликс ломающимся голосом. — Я хочу тебя внутри. Пожалуйста.       Внутри. Феликс хотел его внутри.       И это было всё, что Хёнджину требовалось услышать.       Он перевернул их.       Одним резким движением — Феликс не успел даже вскрикнуть — только выдохнул приглушённо, когда лопатки ударились о матрас, и горячее, тяжёлое тело Хёнджина придавило его сверху. Бёдра приглашающе раздвинулись сами собой. В глазах Феликса мелькнуло удивление, смешанное с восторгом и предвкушением.       Хёнджин навис над ним, упёрся на локтях, и смотрел.       Смотрел на Феликса, распластанного внизу, — разрумяненного, с приоткрытым ртом и светлыми волосами, рассыпавшимися по простыне. В свете заката, падавшем из окна, веснушки на его лице казались золотыми. Шоколадные глаза смотрели в ожидании. Губы, припухшие от поцелуев, блестели, слегка закушенные.       Феликс провёл кончиком языка по нижней губе, не отрывая взгляда от глаз Хёнджина. Уголки его рта чуть приподнялись в дразнящей полуулыбке.       Хёнджин опустил голову.       Смотреть в эти сияющие манящие глаза ещё секунду — значило сгореть на месте, даже не прикоснувшись. Он уткнулся лицом в ближайшее доступное место — в шею Феликса.       С неё он и начал.       Он знал, что это одно из самых чувствительных мест Феликса. Он прижал губы к впадинке у горла — и почувствовал, как Феликс вздрогнул, и его пальцы впились в плечи.       — Джинни, — выдохнул он.       Хёнджин неторопливо провёл языком от ключицы к уху, оставляя влажный след, тут же высыхающий на воздухе, покрывая кожу мурашками. Феликс громко, не сдерживаясь охнул.       Хёнджин улыбнулся в его шею — он знал ещё много всего о слабых местах своего друга. И теперь собирался воспользоваться каждой крупицей этого знания.       Он прикусил мочку уха, и легко потянул зубами. Феликс выгнулся так, что их пахи соприкоснулись вновь, и Хёнджин почувствовал чужую пульсирующую твёрдость. Собственное тело тут же откликнулось — член дёрнулся, упёрся в живот Феликса сквозь ткань штанов, и этот контакт, даже через два слоя, был почти невыносим.       — Так сильно нравится, Ёнбок-а? — прошептал он в ухо.       — Да… нравится…       Слова спотыкались, разбивались о дрожащие губы, выходили нескладными обрывками, с перехваченным дыханием — словно воздух кончался, и нужно было между поцелуями хватать ртом каждый его глоток.       — Очень… очень сильно… нравится.       Хёнджин ловил каждое нескладное слово выдыхаемое низким тембром — и обожал каждую секунду.       Он улыбнулся и продолжил. Рукой заскользил вниз от ключицы к груди, от груди к животу. Настолько неспешно, что каждое движение ощущалось пыткой для них обоих. Пальцы задерживались на каждом ребре, прочерчивали мышцы, изучали каждый миллиметр разгорячённой кожи. Она поблёскивала в полумраке от пота, который собирался в ложбинке между ключицами, стекал по животу, исчезал за поясом штанов. И запах — господи, этот запах!       Хёнджин вдохнул через нос, и голова закружилась. Сладкий, тёплый, чуть солёный — запах Феликса, но усиленный стократно желанием, возбуждением, предвкушением того, что они делали и что собирались делать.       Он задержал пальцы на поясе штанов Феликса. Не торопясь, ждал, следил за лицом напротив — как дрогнули ресницы, приоткрылись губы, капелька пота (или слезы? — Хёнджин не был уверен), покатилась по скуле.       — Джинни, пожалуйста, — просипел Феликс окончательно севшим, ниже, казалось, некуда голосом. — Не мучай меня.       И Хёнджин с готовностью послушался. Его самого трясло от нетерпения.       Он стянул с Феликса брюки одним уверенным рывком, сразу вместе с нижним бельём. Не деликатничая, не давая времени на сомнения ни себе, ни другому. Ткань скользнула по бёдрам, на секунду задержалась на коленях и упала куда-то в сторону, оставив Феликса полностью обнажённым.       Феликс прерывисто вдохнул.       А Хёнджин смотрел на то, о чём мечтал сотни ночей.       Феликс был великолепен.       Не той стерильной, отфотошопленной красотой из журналов. Более живой, настоящей, почти ранящей своей уязвимостью. С веснушками, рассыпанными по бёдрам. С кожей, покрасневшей там, где он тёрся о простыни. С мелкой дрожью, не утихавшей ни на секунду.       Реальность превосходила любую фантазию.       В фантазиях не было запаха пота и возбуждения. Не было судорожного тремора, ощущавшегося кончиками пальцев от одного только касания к Феликсу. Звуков прерывистого дыхания, влажных стонов.       Хёнджин не спеша провёл пальцами по внутренней поверхности бедра Феликса — от колена вверх, едва касаясь, только скользя. Он ощущал нежную кожу и пульс под пальцами — там, где бедро переходит в пах.       Феликс выгнулся всем телом навстречу, безмолвно прося ещё. Его член дёрнулся, шлёпнулся о живот, оставив на коже влажный блестящий след.       Хёнджин опустил голову и медленно провёл языком по внутренней стороне бедра Феликса, оставляя мокрую дорожку. От колена вверх, приближаясь к тому месту, где Феликс наверняка хотел его больше всего. Но обходя вниманием то самое место — только дразня. Феликс извивался под ним, его бёдра дёргались, пытаясь подставиться под его рот, но Хёнджин не давался — отодвигался ровно настолько, чтобы остаться недосягаемым.       — Джинни, — застонал Феликс. — Джинни, пожалуйста, хватит дразнить меня!       Хёнджин не ответил. Вместо этого, едва касаясь, провёл кончиками пальцев по члену Феликса — от основания к головке, собирая капли прозрачной, липкой влаги. Феликс громко вскрикнул, закрыв рот рукой и выгнувшись всем телом.       — Ты такой твёрдый, — прошептал Хёнджин. — Не представляешь, как это меня заводит.       Он крепко обхватил член Феликса ладонью, уверенно сжав с именно тем давлением, которое, как он догадывался, нравилось младшему. Провёл большим пальцем по головке, по кругу, нажимая на самую чувствительную точку. И Феликс захныкал, выгибаясь так, что лопатки оторвались от матраса.       — Чёрт, — выдохнул Феликс, когда смог говорить. На его ресницах блестели слёзы. — Чёрт, Джинни, как ты… откуда ты знаешь, как…       Хёнджин не ответил — двигал рукой именно в том темпе, который Феликс назвал «идеальным» два года назад, рассказывая об одном из своих экспериментов.       Феликс явно больше не мог говорить — только низко гортанно скулил. Он схватил Хёнджина за волосы, потянул, прижимая лицо к животу, явно не зная, чего хочет больше — чтобы тот продолжал двигать рукой или обхватил губами.       Хёнджин предполагал, что знает и сам.       Он опустил голову и взял член в рот. Язык прошёлся по вене снизу, губы сжались у основания, горло расслабилось, принимая. Феликс всхлипнул, и Хёнджин почувствовал, как чужие пальцы сжимаются в волосах до боли, а бёдра дёрнулись вверх, вталкивая его ещё глубже.       «Идеально», — подумал Хёнджин, ощущая, как пульсирует член Феликса во рту, как на языке разливается солёный, чуть горьковатый вкус предсемени. — «На вкус ещё лучше, чем я думал».       Он двигался медленно и ритмично — чередуя глубокие погружения с лёгкими круговыми движениями языка по головке. И время от времени поднимал взгляд на Феликса.       Тот был восхитителен.       Его ресницы дрожали, рот приоткрылся в беззвучном крике. Грудь вздымалась, на шее набухли вены. Пальцы мяли простынь, бёдра дрожали, мышцы живота сводило в предоргазменных спазмах.       — Джинни, пожалуйста, — простонал Феликс высоким, ломающимся голосом. — Я хочу тебя внутри, пожалуйста, Джинни…       Хёнджин поднял голову и посмотрел на него снизу — он по-прежнему сидел на коленях между его раздвинутыми бёдрами, с солёным привкусом на губах. Феликс лежал перед ним — растрёпанный и раскрасневшийся, с губами, припухшими от поцелуев и прикусывания, и глазами, где не осталось ничего, кроме ненасытного желания.       — Я хочу тебя. Сейчас. Пожалуйста.       Это «пожалуйста» каждый раз разбивало Хёнджина на части. Отказать Феликсу он никогда не мог. А сейчас — и тем более.       Он наклонился поцеловать Феликса, и тот ответил — языком, губами, зубами. Руки скользнули вдоль спины Хёнджина, пальцы вцепились в лопатки, потянули ближе, ещё ближе, пока между их телами не осталось ни миллиметра. Кожа к коже. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам.       Хёнджин первым оторвался, но не потому что хотел. Если бы продолжал целовать Феликса ещё один головокружительный миг — он бы забыл о презервативах и лубриканте. Просто вошёл бы в Феликса насухую, без подготовки, без всего. Потому что тело уже не слушало разума — выполняло только просьбы, брошенные этим умоляющим «пожалуйста».       Он вслепую потянулся к тумбочке, не отводя взгляда от лица Феликса, боясь пропустить хоть одну эмоцию, хоть одно изменение в его глазах. Пальцы нашли ящик — и рванули. Зашуршали внутри, перебирая содержимое: тюбик, квадратные пакетики, что-то ещё неважное.       Он смотрел на Феликса. Полностью голого и открытого, уязвимого. Любовался тем, как вздымается его грудь и румянец ползёт со щёк на шею, как светлые волосы рассыпаются по простыне золотым нимбом. Ангел. Его ангел. Смотревший на него с такой жаждой, что позавидовал бы сам дьявол.       — Перевернись, — попросил Хёнджин.       Феликс на мгновение запнулся. Потом, не отводя взгляда от глаз Хёнджина, грациозно перекатился на живот. Хёнджин заметил, как дрожат чужие пальцы, когда он подтягивает колени под себя, поднимая бёдра, как напрягаются мышцы спины и быстро, нетерпеливо пульсирует жилка на шее.       Хёнджин не мог пошевелиться. Взгляд метался по изгибу позвоночника, ямочкам над поясницей, нежной коже внутренней стороны бёдер.       Господи. Он сейчас войдёт в него. В своего лучшего друга. В Феликса.       — Джинни, — Феликс уткнулся лицом в подушку. — Пожалуйста, не заставляй меня ждать.       Хёнджин выдавил лубрикант на пальцы. Прохладный и тягучий, он потёк по ладони, пролился на простынь. Холода он не чувствовал — только жар, исходящий от Феликса, собственного тела, от воздуха между ними, который, казалось, вскипал.       Он коснулся пальцем входа. Тело Феликса пробила крупная судорога, из горла вырвался измученный вздох.              Хёнджин целовал каждую ямочку и позвонок, пока палец скользил внутрь.       Горячо. Тесно. Идеально.       Феликс протяжно взвыл, вдавившись лицом в подушку. Пальцы, схватившие простыню, побелели. Хёнджин чувствовал, как внутренние стенки пульсируют вокруг пальца — живые, горячие.       — Как ты? — спросил он, останавливаясь.       — Ещё, — выдохнул Феликс. — Добавь ещё.       Хёнджин ввёл второй палец. Феликс охнул — от наполненности, от растяжения, от того, что его заполняли, брали. Выгнулся, прижимая бёдра назад к руке Хёнджина, вталкивая пальцы глубже, и тот почувствовал, как темнеет в глазах от этого зрелища.       — Так хорошо, — Феликс почти плакал. — Джинни, так хорошо, пожалуйста, не останавливайся.       Хёнджину не пришло бы в голову остановиться сейчас. Он ритмично двигал пальцами — раздвигая и растягивая. Искал то место, о котором Феликс говорил: «чуть выше, ближе к животу».       Нашёл.       И услышал, как Феликс закричал в подушку — не сдерживаясь, выгнувшись дугой до предела. Член дёргался, шлёпая о живот.       — Там, — выдохнул он. — Господи, да, там! Пожалуйста, не убирай пальцы!       Хёнджин надавил — и Феликса затрясло. Мелкая, судорожная дрожь прокатилась от кончиков пальцев на ногах до макушки, и он снова застонал — долго и низко, вдавив лицо в подушку, кусая ткань, чтобы не кричать слишком громко.       — Хватит, — наконец бросил он, когда спазмы начали утихать. — Хватит, Джинни. Я готов. Хочу тебя прямо сейчас.       Хёнджин осторожно вытащил пальцы, чувствуя, как Феликс сжимается вокруг них, словно не желая отпускать.       Движение получилось почти нежным — наружу, вдоль горячих, пульсирующих стенок, уже привыкших к этому вторжению, уже просивших его вернуться. Феликс всхлипнул, когда последний палец вышел.       Хёнджин вскрыл упаковку презерватива зубами.       Резкий звук разрезал гипнотический ритм их дыхания, вернул в реальность. Феликс услышал и, будто через силу, оглянулся через плечо.       Хёнджин увидел его лицо.       Влажные, красные глаза с припухшими веками. Дорожки слёз на щеках, блестевшие в полумраке. Веснушки на разгорячённой коже казались ярче — как искры в огне. Слипшиеся ресницы. Дрожащие прикушенные губы.       Хёнджин испытал восторг.       Он помнил, Феликс рассказывал об одном или паре раз, когда ему было настолько хорошо, что это доводило до слёз. Высшая похвала, которую его тело могло дать. Слёзы в постели означали: всё сделано настолько правильно, что просто великолепно.       И теперь Хёнджин был тем, кто подвёл Феликса к этому состоянию.       Феликс плакал, благодаря ему, его пальцам и их умению.       Хёнджин раскатал презерватив. Движение было достаточно привычным, но под взглядом Феликса оно ощущалось невыносимо интимным.       Феликс наблюдал, не отводя взгляда. Будто старался не пропустить, как пальцы Хёнджина раскатывают тонкий латекс по всей длине — от головки до основания, плотно, без складок. Смотрел, как член пульсирует под пальцами — налившийся, с набухшими венами. Как Хёнджин смазывает его лубрикантом — щедро, не жалея, распределяя скользкую жидкость по всей длине, уделяя особое внимание головке.       Грудь Феликса вздымалась быстро и неровно. Он смотрел на Хёнджина так, словно хотел запомнить каждую секунду, словно Хёнджин был единственным человеком на земле.       Хёнджин наклонился.       Одной рукой направил член — головка прижалась к влажному горячему входу, скользнула вдоль, ища, дразня, заставляя Феликса выгнуться навстречу. Другой сжал его за талию — пальцы впились в кожу, наверняка оставляя следы, но ослабить хватку Хёнджин не мог.       Он вошёл.       Медленно. Сантиметр за сантиметром. Настолько медленно, что чувствовал каждый миллиметр пути — как горячие, пульсирующие стенки раздвигаются, уступают, принимают его. Как сжимаются вокруг головки — тесно и влажно. Как обволакивают давлением со всех сторон — живой пульсирующий кокон, в котором были только они двое.       Феликс был таким тесным и горячим. Таким невероятным, что слова, которые Хёнджин мог бы подобрать для описания, растворялись, не добравшись до языка.       Он задержался на секунду, войдя наполовину.       Запрокинул голову. Дыхание вырвалось гортанным рваным хрипом. Всё внутри дрожало — мышцы живота, бёдра, пальцы ног. Он давал Феликсу время привыкнуть. Давал себе время не кончить прямо сейчас — от одной только тесноты этого бесподобного рая, от этого жара, от того, как стенки сжимались, пытаясь втянуть его глубже.       Феликс глубоко судорожно дышал. Ловил воздух ртом. Пальцы натянули ткань простыни так, что она жалобно затрещала где-то у изголовья. Его позвоночник рефлекторно выгнулся, пытаясь наполниться глубже.       Хёнджин вошёл до конца. Одним плавным движением заполняя Феликса полностью.       Феликс взвыл придушенно, снова уткнувшись лицом в подушку, вдавившись в неё, словно хотел провалиться сквозь матрас, и кровать, и пол — лишь бы укрыться от переизбытка ощущений. Крупные спазмы прокатились от его позвоночника до кончиков пальцев. Он сжался вокруг Хёнджина — ритмично пульсируя, как живое сердце. Каждое сокращение передавалось через член, ударяло в низ живота, заставляло брюшные мышцы вибрировать в ответ.       Хёнджин чувствовал, как стенки массировали его со всех сторон — одновременно сжимая и лаская, впуская и выталкивая. Это было почти невыносимо — стоять вот так, не двигаясь, чувствовать, как тепло от точки соприкосновения разливается по всему телу, пот катится по спине, сердце колотится в горле.       — Хёнджин-а, — голос Феликса гулко звучал сквозь подушку. — Двигайся, пожалуйста.       Опять это невозможное «пожалуйста», которого Хёнджин не мог ослушаться.       Он толкнулся медленно и глубоко. Вытащил почти до конца — так, что внутри осталась только головка, — и снова погрузился, чувствуя, как стенки раздвигаются, как Феликс тянет его обратно, не желая отпускать. Каждое движение ощущалось отдельной историей: с началом, кульминацией и концом.       Феликс низко и протяжно стонал. Бёдра двигались навстречу каждому толчку, подставляясь, прося ещё, глубже и сильнее. Пальцы отпустили простыню и обхватили подушку с обеих сторон, словно пытаясь заглушить звуки, которые из него вырывались.       Хёнджин провёл пальцами по изогнутой спине — от шеи вниз, вдоль позвоночника, к пояснице. Где-то надавил — едва заметно, кончиками пальцев, в тех самых точках. В других местах провёл ногтями — лёгкие, почти невесомые линии, оставлявшие за собой белёсые полосы, тут же розовевшие.       И от этого — от пальцев, от ногтей, от того, как Хёнджин прикасался к его спине — по телу Феликса бежали мурашки. Волнами — от позвоночника к рёбрам, от рёбер к животу, от живота к бёдрам. Хёнджин видел их — как кожа покрывается пупырышками, волоски встают дыбом, как Феликса трясёт от одного только прикосновения.       Стоны нарастали, становясь громче и отчаяннее.       — Быстрее, — процедил Феликс сипло. — Джинни, быстрее, пожалуйста, я не могу, быстрее.       Хёнджин ускорился.       Ритм стал жёстче и глубже, более отрывистым. Он толкался короткими, резкими движениями, и Феликс при каждом издавал приглушённый, захлёбывающийся звук.       И тогда Хёнджин поднял его одним сильным движением. Руки скользнули, потянули вверх. Феликс только коротко удивлённо выдохнул, когда спина прижалась к груди Хёнджина.       Теперь они оба стояли на коленях на кровати.       Феликс — впереди, откинувшись назад, полностью оперевшись на Хёнджина, безоговорочно доверяя чужому телу, чтобы то держало его, не давало провалиться в сладкую тёмную пропасть.       Хёнджин стоял за ним, как стена, как самая надёжная опора. Одной рукой Хёнджин обхватил Феликса за шею. Именно так, как тому нравилось. Ладонь легла на горло, пальцы обхватили тонкую шею, нащупывая пульс на вене. Большой палец надавил на кадык — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Без грубости, но властно.       Феликс выдохнул с присвистом, запрокидывая голову ещё дальше, открывая шею полностью, подставляясь под чужую ладонь, как кот под руку хозяина. Его глаза закатились, ресницы задрожали, и на них выступили крохотные капли слёз, так и не упавших, застывших на самом краю.       Второй рукой Хёнджин скользнул по животу и обхватил его член.       Твёрдый и пульсирующий, мокрый от предсемени. Хёнджин крепко и уверенно сжал его в кулаке, проведя большим пальцем по головке. Стоны Феликса превратились в непрерывный скулёж.       — Да, — всхлипывал он бессвязно. — Так, Джинни. Не останавливайся. Да!       Одну руку он зарыл в волосы Хёнджина на затылке.       Голова запрокинулась на плечо Хёнджина, локоны защекотали щёку.       А вторую руку он положил поверх руки Хёнджина — той, что двигалась вдоль члена. Накрыл его пальцы своими, помогая и направляя, задавая ритм. Их пальцы переплелись на влажном, пульсирующем члене.       Стоны стали сдавленными, почти беззвучными — они вырывались из горла короткими, рваными выдохами, как плач. Феликс откинулся на него всем весом. С закрытыми глазами и дрожащими от удовольствия ресницами. С каплями слёз на них — которые наконец сорвались, покатившись по щекам.       Хёнджин почувствовал, как всё внутри сжимается. Оргазм неотвратимо подступал — как прилив, который не остановить. Поднимался снизу — из яичек, налившихся тяжестью, из мышц, сведённых предвкушением. Полз выше по позвоночнику, вдоль каждого позвонка, по спинному мозгу — пока не ударил в основание черепа, разливаясь по голове, заставляя всё тело напрягаться в ожидании разрядки.       Мышцы живота судорожно свело, выбивая воздух из лёгких. Дыхание перехватило, и он застонал низким и долгим рыком, вдавившись в Феликса настолько глубоко, насколько получалось. Член дёрнулся внутри — раз, другой, третий — предупреждая, что остались секунды до взрыва.       — Я близко, — сказал он задыхаясь. — Ёнбок-а, я сейчас…       Глаза Феликса распахнулись.       Хёнджин увидел даже сквозь туман собственного возбуждения, как поднимаются веки и открываются глаза — замутнённые диким блеском.       — Внутрь, — Феликс не просил — приказывал. — Кончи внутрь меня.       И эта команда стала последней каплей для выдержки Хёнджина.       С громким вскриком, вырванным из самой глубины груди, всё его тело содрогнулось. Он отчаянно вдавился в Феликса, проходясь головкой по тому самому месту, и почувствовал, как его член пульсирует внутри, как тепло волнами расходится по телу — одна за другой, и снова, и снова — одна за другой.       Рука Феликса на его кулаке сжалась, пальцы потянули за волосы, прижимая Хёнджина ближе, ещё ближе, заставляя уткнуться носом во влажную солёную шею.       Он чувствовал, как Феликс сжимается вокруг него — ритмично, пульсируя, в такт каждой волне. Как его мышцы массируют член, продлевая наслаждение, вытягивая каждую каплю. Как тело благодарит его — сжатиями, дрожью, тем, как выгибается под Хёнджином.       Сквозь пелену собственного оргазма услышал, как Феликс кончает следом. С протяжным низким стоном, начавшимся всхлипом и переросшим в хрип, закончившимся почти беззвучным выдохом.       И — тишина. В которой было слышно их дыхание, хриплое и рваное. Запахи стали ярче — пот, лубрикант, секс, сперма, всё то, что они делали последние… сколько? Минуты? Часы? Концепция времени утратила смысл.       Они лежали, не шевелясь, — пока не готовые разделиться.