Nothing Wrong With That

Хочу ли я видеть его моим другом или любовником?

Мне не важно — я просто хочу его в моей жизни.

Он — солнце на моём небосклоне.

-Thea Phala

      Хёнджин не мог бы сказать, что все эти годы у него к Феликсу были только платонические чувства.       То есть в большинстве случаев — да. Восемь лет дружбы, сотни общих фото, тысячи часов, проведённых бок о бок, — всё это укладывалось в одно очевидное слово: «друзья». И Хёнджин искренне в него верил. Или заставлял себя верить.       Но иногда восприятие играло с ним жестокие шутки.       Например, тот вечер на Чеджу. Когда Феликс — ещё неопытный и наивный, с горящими глазами и подрагивающими губами — попросил научить его целоваться. Который Хёнджин поклялся забыть, но тот всё равно вспыхивал в памяти в самые неподходящие моменты.       Потому что после того невинного, практически детского поцелуя, образ Феликса периодически всплывал в голове. Ненавязчиво, тенью на периферии сознания, случайным воспоминанием, которое вдруг появлялось некстати посреди ночи или в перерыве между съёмками. А вместе с воспоминанием с его телом происходило кое-что — то, что он тщательно прятал в самые дальние уголки, не желая признавать.       Конечно, тот поцелуй отозвался реакцией в теле, и он не мог это отрицать. Странно, как лёгкое касание губ может вызвать такой взрыв внутри. Как едва уловимый вкус губ друга — мятная зубная паста, алкоголь, что-то сладкое, что-то особенное, его, — может заставить так быстро возбудиться. Тогда, в той комнате под шум моря, Хёнджин почувствовал, как низ живота стянуло в тугой горячий узел, и это ощущение напугало его. Не потому, что он боялся желания. А потому, что возжелал того, кого не должен был.       Он знал о Хэрин. Догадывался о симпатии Феликса и что между ними что-то намечается — и в целом спокойно к этому относился. Потому что, в конце концов, они были просто друзьями, не больше. И поцелуй, случившийся той ночью, — просто дружеская помощь, на которую его тело естественным образом отреагировало. Так уж устроены мужчины.       Это ничего не значило. Между ними не было романтических чувств. Конечно, они были в каком-то смысле половинками. Но не влюблёнными.       Хёнджин довольно быстро и легко отпустил ту ситуацию. Начинал отношения с другими людьми, которые впоследствии, казалось, только и хотели, что причинить ему боль. Словно в нём был встроен внутренний магнит, притягивающий тех, кто в итоге смотрел на него с разочарованием и упрекал: «Ты чувствуешь слишком сильно!», кто уходил, оставляя после себя только пустоту и сомнения.       Но Хёнджин не жаловался. Он привык. Отдавать всего себя и получать в ответ недостаточно. Привык чувствовать себя слишком эмоциональным, слишком романтичным — рядом с теми, кто не умел справляться с этим «слишком».       Но однажды, когда боль стала невыносимой — когда очередные отношения разбились о стену непонимания, когда очередная партнёрша сказала «Ты меня душишь своей любовью», — он пошёл к Феликсу. Выговориться, просто побыть рядом с тем, кто никогда не требовал от него быть каким-то иным, не собой.       Феликс всегда оставался его тихой гаванью. Безопасным пространством. Местом, где можно развалиться на части и знать, что кто-то соберёт тебя заново, не задавая лишних вопросов.       Хотя до этого он никогда не обсуждал с Феликсом свои отношения. Даже несмотря на то, что сам Феликс делился с ним буквально каждой деталью своей личной жизни. Очередное свидание, случайный поцелуй, мимолётное сомнение — он выкладывал всё как на духу, с безграничным доверием. И Хёнджин всегда слушал с интересом. Ему искренне хотелось знать, как живёт и любит человек, который настолько ему дорог. Он подтрунивал, давал советы, смеялся над неудачами и радовался успехам.       Но говорить о себе — почему-то казалось ему неправильным. Он не хотел обсуждать своих партнёров с Феликсом, и сам не знал почему. Возможно, Феликс слишком много для него значил, и было страшно увидеть его реакцию на свои ошибки в отношениях. Или дело в том, что признать свою боль значило признать свою уязвимость, а он не хотел показаться Феликсу слабым, не хотел открываться перед ним с этой стороны. А может, наоборот, хотел этого слишком сильно, и это пугало его.       У него не имелось конкретной причины для молчания. Просто где-то глубоко в душе жило странное, иррациональное чувство: «не надо, не с ним, эта тема не для него». Хотя он знал, что Феликса это даже немного обижало. По тем редким моментам, когда Феликс спрашивал: «А у тебя? Почему ты никогда не рассказываешь?» — и в его глазах мелькала едва заметная грусть, которую Хёнджин предпочитал не замечать.       Но однажды он не выдержал. И поделился тем, как ему плохо и тяжело. Как слова бывшей девушки забрались под кожу и продолжали саднить даже спустя дни. Что он чувствовал себя дефектным, неправильным, слишком чувствительным для этого мира. Он рассказывал скомканно и сбивчиво, делая долгие паузы — голос отказывался слушаться, но он продолжал. Впервые за шесть лет он говорил с Феликсом о своей любви и боли.       И, несмотря на все горькие чувства, наполнявшие в тот момент его сердце, Феликс всё равно сумел заставить его улыбнуться. Одной искренней фразой, тёплым взглядом, невероятной способностью освещать своим присутствием даже самую тёмную комнату.       А потом сказал невероятные, добрые, тронувшие до глубины души слова, от которых невозможно было не растаять. Что он не дефектный. Что он уникальный. И о таких, как он, пишут книги. Что достойные люди — те, кто умеет чувствовать, — мечтают о таком парне, как он.       От этих слов по щеке Хёнджина поползла слеза. Не из тех, что он только что изливал в чужую подушку от мучительной боли, горечи и разочарования.       Слова Феликса зажгли в его сердце робкую надежду, что его друг может быть прав. Что он, действительно, не ущербный. А его любовь — не клетка, а подарок. И где-то найдётся человек, который не убежит, испугавшись, не скажет «тебя слишком много».       Феликс приблизился. Протянул ладонь, стирая слезу со щеки — мягко и нежно, словно боясь сделать ему больно. И в тот момент мир остановился на минуту.       Все мысли о других людях и отношениях, о боли, разрывающей грудь, — всё исчезло. Будто их никогда и не существовало. Потому что прямо перед ним сидел ангел. Хёнджин часто называл его так — в шутку, мимоходом, когда Феликс делал что-то особенно выдающееся и доброе, когда выглядел ослепительно красиво. Но в тот момент он словно полностью осознал это.       Он рассматривал каждую веснушку на знакомом лице. Те самые, которые, казалось, знал наизусть, но сейчас будто видел впервые. Вглядывался в каждую линию, тень, каждую крошечную деталь, составляющую облик Феликса. А потом тёплый карий взгляд напротив опустился на его губы.       И они в ответ заныли от воспоминания о вкусе губ Феликса. Он не думал об их поцелуе два года, но сейчас ощущение вспыхнуло в сознании так ярко, будто это случилось буквально вчера. Мятная зубная паста, алкоголь, что-то сладкое и тёплое, что-то специфическое. Неожиданная мысль беспощадно резко ударила в живот — он хотел почувствовать эти губы снова. Их тепло, мягкость. Их сладость.       Ему даже показалось, что Феликс хочет того же. Потому что он наклонялся всё ближе. Немыслимо медленно. Сокращая расстояние между ними сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром, посылая мурашки по всему телу Хёнджина — от затылка до пяток, от кончиков пальцев до позвоночника. Ожидание казалось невыносимым. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, и он не мог заставить себя отстраниться, даже когда какая-то небольшая разумная часть сознания кричала, что это плохая идея.       И когда до того, чтобы наконец ощутить этот вкус, оставался один вдох и один выдох, одно небольшое движение, — их прервал стук в дверь.       Громкий, резкий и, чёрт возьми, такой лишний в тот момент.       Феликс отпрянул. Порывисто, словно его ударило током.       А Хёнджин подумал: так даже к лучшему. Это провидение вмешалось.       Потому что они просто друзья, без романтических отношений. Потому что они половинки, но не влюблённые. И если бы они поцеловались, то разрушили бы всё.       Да, это определённо было к лучшему.       Он списал свою реакцию на собственную повышенную уязвимость в тот момент. Разбитое сердце, растоптанные чувства, заставившие его сомневаться в себе. А Феликс сказал такие правильные исцеляющие слова, которые ему нужно было в тот момент услышать.       И выглядел при этом завораживающе красивым. Всегда таким был — Хёнджин говорил это миллион раз, легко и без смущения, потому что это было правдой.       Совокупность всего вместе — испытываемой боли, беззащитности, утешающих фраз, привлекательного лица — просто сыграло с его восприятием какую-то глупую шутку. Вот почему они чуть не поцеловались.       Но они были просто друзьями. У них не было романтических чувств друг к другу. Половинки, но не влюблённые.       Так что он забыл об этом. Так же, как забыл поцелуй на Чеджу.       Но забыл ли?       Да. На какое-то время — действительно забыл. Выбросил из головы, списал на случайность, совпадение, минутную слабость в тяжёлый период. Жизнь шла своим чередом, расписание становилось всё напряжённее, концерты выматывали, и у него не оставалось времени копаться в том, что случилось той ночью.       А потом он увидел Феликса с кем-то. С незнакомцем, который стоял слишком близко, игриво смеялся над шуткой, с намёком касался руки.       И в груди почему-то зажглось неприятное чувство. Острое, колючее, иррациональное. Почему-то возникла незнакомая злость — глухая и горячая. Захотелось, чтобы этот человек не стоял рядом с Феликсом. Чтобы убрал от него руки. Не смотрел так. Просто исчез.       Но Хёнджин не поддался этому чувству. Он решил списать всё на свою дурацкую собственническую натуру. Такое с ним уже случалось — иногда ему хотелось, чтобы его друзья принадлежали только ему, хотя он прекрасно понимал, что это глупо. Так что он просто закрыл глаза на то, что чувствовал. Сжал челюсть, отвернулся и заставил себя выдохнуть.       Он даже справился с этим на отлично. Спустя время он снова мог спокойно слушать рассказы Феликса о его партнёрах — подробности и нюансы, переживания и сомнения, радости и разочарования. И его это не беспокоило. Совсем. Ну, почти совсем.       Он повторял себе, что они были друзьями. Лучшими друзьями. Без романтических чувств. Половинками, но не влюблёнными.       Правда, иногда Феликс ему снился. Возникал рядом — такой родной, улыбающийся — и Хёнджин просыпался с каким-то странным щемящим чувством в груди, которое исчезало, как только он открывал глаза.       Иногда Хёнджин не мог насмотреться — следил, как Феликс двигается, смеётся, как заправляет волосы за ухо — и не понимал, почему так трудно оторвать взгляд.       А ещё он задумывался, почему ему не достаются шутливые укусы Феликса. Почему тот забавы ради кусает Чанбина, Джисона и Айена и смеётся, когда они кричат «больно!».       И, возможно, его упорство в тренажёрном зале объяснялось тем, что ему тоже хотелось, чтобы его обняли невзначай. Чтобы его бицепс тоже куснули. Чтобы Феликс заметил, как изменилось его телосложение, как плечи стали шире, мышцы рельефнее, линии острее. Может, он хотел показать Феликсу, что его тело действительно может походить на греческого бога. Конечно, не для того, чтобы что-то с этого получить. Не с какой-то тайной надеждой. Просто так. Чтобы услышать: «Вау, Джинни, ты отлично выглядишь!». Чтобы получить ту же долю внимания, что и все остальные.       Всё ещё друзья. Всё ещё половинки, но не влюблённые.       Он повторял это так часто, что сам искренне поверил.       За последний год они стали видеться значительно реже. Вечера, которые раньше принадлежали только им двоим, теперь всё чаще заполняли либо другие люди, либо просто сил хватало только доползти до кровати и отключиться.       И он скучал. Как же он скучал.       По смеху, голосу, по тому, как Феликс умел разговаривать о чём угодно. По их ночным посиделкам, когда время замедлялось, а мир за окном переставал существовать. Скучал по тому странному трепетному чувству покоя, которое накрывало его всякий раз, когда Феликс оказывался рядом.       И вот в один из таких вечеров, когда он валился с ног от усталости — но не настолько, чтобы уснуть, — Хёнджин решил его нарисовать. Не то чтобы он сознательно принял такое решение. Всё случилось само собой. Рука потянулась к карандашу, бумага сама легла перед ним, и росчерки начали складываться в знакомые очертания раньше, чем он успел подумать о том, что делает.       Это не было чем-то новым для него. Он рисовал Феликса бесчисленное количество раз. В различных ракурсах, в разном настроении, всеми возможными материалами. Его лицо оставалось одним из самых изученных, самых знакомых и любимых.       Но сейчас рисунок почему-то получался другим — более откровенным, не таким, как обычно рисуют друзей.       Без футболки. С чёткой прорисовкой контуров тела, которые он видел сотни раз в гримёрках и на концертах, но которые почему-то никогда не рисовал. Линии плеч, изгиб спины, острые ключицы — по которым хотелось провести пальцем.       А потом некоторое время спустя сам собой появился ещё один рисунок — где Феликс лежит на кровати, раскинув руки, расслабленный и хрупкий — такой доступный в своей открытости. А потом ещё один — где он в блаженстве кусает губу. После этого? Хёнджин не считал. Не разрешал себе думать. Он просто рисовал, пока не начинала болеть рука, а мысли не начинали расплываться.       Но это ничего не значило. Они по-прежнему оставались всего лишь друзьями. Лучшими друзьями. Половинками, но не влюблёнными.       И он не хотел разрушать эту дружбу. Никогда. Он слишком сильно любил Феликса — такой огромной, всепоглощающей любовью, которая не вписывалась ни в одно определение. Она принадлежала только им. И была важнее, чем любой рисунок, самое потаённое желание, любая навязчивая мысль.       Так что рисунки оставались просто рисунками. Безобидными набросками в его скетчбуке, которые он рисовал поздней ночью, когда усталость стирала границы между «дозволенным» и «недопустимым». А потом прятал, утром делая вид, что их не существует. Никто не должен был их видеть. Никто.       И уж точно, чёрт возьми, не Феликс — у которого в руках оказался этот проклятый скетчбук.       Липкая паника накрыла внезапно и почти парализовала его. Тысяча мыслей пронеслись в голове одновременно: «увидит», «поймёт неправильно», «посмотрит на меня по-другому», «всё рухнет». Но он не мог просто наброситься и вырвать скетчбук из рук — это выглядело бы слишком подозрительно и странно. Поэтому он постарался действовать осторожно. Придумывал отговорки на вопросы Феликса, надеясь, что его голос звучит ровно, а не так, как он слышал его сейчас — предательски напряжённым.       Хотя… почему Феликс вообще спрашивал? С какой стати сопротивлялся? Отчего не отдал сразу скетчбук? Как вышло, что они сейчас стояли так близко друг к другу, прижавшись к стене? И почему это доставляло такое удовольствие? Почему он хотел продолжать стоять на этом почти несуществующем расстоянии, чувствуя тепло чужого тела, видя лёгкое смятение? Почему ему так сильно нравилось дразнить друга, заходя при этом на какую-то совершенно запретную территорию, от которой под рёбрами сладко сжималось?       Он видел, как Феликс чуть заметно дрожит — едва уловимо, но достаточно, чтобы заметить, если смотреть пристально. Ему это очень понравилось. Хотелось больше подобных реакций — трепета, сбивчивого дыхания. Они пьянили его. Заставляли забыть, кто они друг другу. Побуждали хотеть того, чего он не должен был хотеть.       Тепло Феликса. Его запах. Просто присутствие рядом.       Его расширенные зрачки он заметил сразу. А потом проследил за взглядом Феликса: тот смотрел на каплю, которая, он чувствовал, катилась по шее — томительно медленно, оставляя мокрый след. И губу Феликса он тоже разглядел — как сильно тот её покусывал — аж до того, что на ней, наверное, остался след от зубов.       И почему-то этот вид выбил из него любые разумные доводы. Испарилась игривость, которая присутствовала между ними ещё минуту назад. Всё, что он твердил себе — «мы просто друзья», «это ничего не значит», «я не хочу разрушать нашу дружбу», — вдруг рассыпалось в прах.       Он тяжело упёрся рукой в стену. Резко и уверенно, отрезая Феликса от всего мира. А другая его рука — та, что тянулась к скетчбуку, о котором он просто забыл, — сменила направление. Сначала подалась к пояснице, скользя по позвонкам, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. А потом ниже — к пояснице, не пропуская по пути ни одного миллиметра кожи. Пальцы сжались на талии. Сначала почти невесомо, вопросительно. И сразу сильнее и требовательнее.       В голове не осталось мыслей. Вообще ни одной. Пустота, которую заполонило только одно — дикое желание. Поэтому он не мог бы объяснить никому, даже самому себе, что именно он делает. Он просто знал: ему отчаянно нужно прикоснуться к этим губам. Катастрофически необходимо наконец прижаться и почувствовать — настолько ли они маняще сладкие, как он себе представлял? Такие ли горячие и… правильные на вкус?       А потом неожиданно раздался резкий и громкий стук в дверь, от которого они оба буквально подпрыгнули на месте. Словно кто-то сверху напомнил им, кто они друг другу.       Это, видимо, был знак. Знак от вселенной, что он не должен разрушать эту дружбу своими неоправданными и неправильными желаниями.       Когда скетчбук глухо выпал из рук Феликса — с таким тяжелым звуком, будто падал не блокнот, а что-то гораздо более важное, Хёнджин вспомнил, как он вообще оказался у стены. Зачем подошёл и всё это начал.       Чонин. Его спаситель. Макнэ, стоящий в дверях, сонный и растерянный, просящий косметичку.       Если это не провидение, то что ещё могло сподвигнуть одного из самых организованных участников забыть все свои средства в Атланте? Что ещё могло заставить его постучать именно в эту дверь, именно в этот момент, за секунду до того, как Хёнджин совершил бы ошибку?       Просто друзья. Лучшие друзья. Две половинки, но не влюблённые.       Фразы стучали в голове как мантра — снова и снова, пока он шёл к двери, пока собирал Чонину косметичку, пока улыбался и шутил, делая вид, что ничего не случилось.       Поэтому он не мог описать шок, который пронзил тело, когда он услышал вопрос Феликса: «Почему мы никогда не целовались?»       Заданный спокойным, беззаботным тоном — будто они обсуждали погоду или планы на утро.       И, наверное, это звучало довольно логично после случившегося у стены. Просто… он всё равно не ожидал. Думал, они снова сделают вид, как и в другие два раза. И никогда больше не вспомнят. Притворятся, что ничего не произошло — что ничего и не могло произойти! — что они просто два друга, которые немного увлеклись, споря за альбом.       Но Феликс не позволил перевести тему. Он продолжал спрашивать и говорить об этом как о чём-то обыденном, с той же простотой, с которой задал первый вопрос, будто это разговор о том, что ты ел на завтрак или в какую игру собираешься поиграть. Никакого подтекста. Никакой неловкости. Просто… любопытство.       Хёнджину это показалось странным. Потому что ему всё казалось очевидным. У них нет друг к другу романтических чувств. Они друзья. И они не хотят разрушать эту дружбу.       «Можно ли разрушить дружбу сексом?» — вдруг пронеслось в голове. Мысль пришла откуда-то из глубины, та самая, которую он игнорировал все эти годы. А потом он отбросил её, потому что это, чёрт возьми, было не про них.       Но всё же он не мог перестать думать об этом всю следующую неделю.       Феликс снился ему каждую ночь. Каждую, чёрт побери, ночь — смеющийся, доверчивый, с этими яркими веснушками и сияющими глазами. И каждую ночь Хёнджин просыпался с такой твёрдой эрекцией, будто ему снова было шестнадцать и он никогда не видел голого тела. Словно его лучший друг — не просто друг.       Он панически боялся разрушить их дружбу. Повторял себе сотни раз в день — в душе, в машине по дороге на съёмки, в тишине перед сном. «Мы друзья. Мы половинки. Мы не влюблённые».       Но ему до безумия хотелось Феликса. И он не знал, что с этим делать.       А что, если всего один раз?       Мысль возникла непрошено и осторожно, и, появившись однажды, отказывалась уходить.       И всё же. Что, если они переспят всего один раз — тогда его, наверное, отпустит? Уйдут эти мучительные сны, он перестанет залипать на губах Феликса, и наконец прекратит посреди ночи рисовать его в самых откровенных позах. Тогда он сможет снова стать хорошим другом. Тем, кто слушает, улыбается, даёт советы и не хочет ничего больше.       Один раз. Всего один. И они снова будут просто друзьями. Половинками, но не влюблёнными.