СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

Семья Не издавна занималась сельским хозяйством, много поколений подряд. Основой всегда было животноводство, но помимо этого Не торговали шкурами и выделанной кожей по всей Поднебесной. Семья была большой, разветвленной, и родственников насчитывалось множество. Не отличались редкостной плодовитостью: меньше троих детей в семье считалось скорее исключением, чем правилом. Чаще рождалось больше. Даже в годы жестких ограничений рождаемости на них запреты не распространялись — семья принадлежала к этнической группе мяо. Старейшины никогда не препятствовали тем, кто хотел освоить профессию вне семейного дела. Во-первых, в их собственном хозяйстве всегда находилось место для самых разных специальностей. А во-вторых, род и правда был велик: если один-два человека из поколения уходили своим путем, семья от этого не оскудевала. Поэтому, когда Не Минцзюэ объявил, что хочет стать полицейским, никто и слова не сказал против. Отец втайне надеялся, что сын когда-нибудь вернется в родные края, но этого не случилось. Потенциал Минцзюэ оказался куда выше, чем уровень участкового в уездном отделении — максимум, что светило бы ему, останься он дома. С детства Минцзюэ тянуло к тайнам. Совсем маленьким он искал клады. Копал где попало — в огороде, за околицей, на месте старых построек. Иногда находил черепки, проржавевшие подковы, однажды попался глиняный кувшин с монетами времен Цяньлуна — двести лет, не меньше. Семья Не жила в этих краях испокон веку, дома разрушались, на их месте вырастали новые, и земля щедро хранила следы минувших поколений. Когда Менцзюэ подрос, он прикипел к деревенскому шаману. Мяо всегда славились своими знахарями, и для мальчишки дом шамана был средоточием всех возможных загадок. Лет с одиннадцати Минцзюэ пропадал у него. Шаман не гнал, позволял сидеть в углу, смотреть, как принимает посетителей, слушать, спрашивать. А Минцзюэ спрашивал. Без остановки: почему эти травы лечат, а те нет, как это работает, зачем нужен именно такой порядок, что будет, если смешать по-другому... Шаман лечил много чего. В том числе и простатит. Минцзюэ слукавил, когда сказал Цижэню, что было «несколько случаев». Их были десятки. Схема простая: истолченные в порошок травы, скатанные в тугие шарики, и... массаж предстательной железы. Сам шаман его никогда не делал. Обучал жену больного. Объяснял, как найти простату, какими движениями воздействовать. Если пациент оказывался неженатым, спрашивал, кто из родных согласится помочь. А когда звучало «некому», только разводил руками. Минцзюэ тогда было пятнадцать. Он уже понимал про себя, про свою ориентацию, про то, что ему интересны совсем не девушки. И когда в очередной раз мужчина, достаточно молодой и с приятным лицом, растерянно произнес: «Не к кому мне идти...», Минцзюэ неожиданно для самого себя сказал: — Я могу. И вот здесь, когда именно ОН делал этот массаж, исцелений случалось даже больше, чем при стандартном обучении жен. Шаман к тому времени только крякал одобрительно. Отказов не было. Главное, чтобы больной приходил не за пару дней до смерти. Лечение требовало времени. По заключению врача Минцзюэ понимал: у Цижэня это время еще есть. К шаману он ходил примерно до семнадцати лет. Потом реже, потом и вовсе перестал. За год до отъезда в полицейскую академию. Вызнал всё, что можно, и дом знахаря утратил свою притягательность. Интерес угас. Но опыт остался. И осталась толстая тетрадь с рецептами. Он несколько лет записывал всё, что говорил шаман, пытаясь поймать за хвост неуловимую логику народной медицины. Минцюэ давно закончил полицейскую академию и дослужился до заместителя главного прокурора Гонконга. Интерес к чему-то неизвестному и здесь нашел свое выражение, теперь к тайнам людей. И это оказалось гораздо увлекательнее, чем тайны народной медицины. Это стало его страстью, куда сильнее жажды денег или карьерного роста. Он начал коллекционировать компромат. Для него это было сродни собиранию редчайших артефактов: досье на самых влиятельных, неприкасаемых и громких деятелей города копились в его сейфах годами. Его захватывал сам процесс — на светских приемах и благотворительных вечерах он смотрел на лощеных магнатов и знал о них то, что могло в секунду превратить их жизнь в руины. Это знание дарило ему чувство подлинной власти. В деловых кругах Гонконга шепотом пересказывали легенды о «черной папке» зам прокурора. Не Минцзюэ не подтверждал и не опровергал эти слухи; он просто молчал, сохраняя непроницаемое лицо. За годы не случилось ни одного публичного слива, который можно было бы связать с его именем, но именно эта неопределенность заставляла сильных мира сего опасаться его, уважать и, главное, никогда не переходить ему дорогу. Минцзюэ мог бы сразу сказать Цижэню, что способен ему помочь. Но за достаточно долгое время общения он успел понять его характер. Тот не принимал чужих мнений на веру. У него были собственные суждения, а если их не хватало, он вырабатывал их сам, без подсказок и советов. Поэтому Минцзюэ выбрал для него путь более сложный, но зато реальный. К тому же — чего уж греха таить — Минцзюэ не мог не замечать, как Цижэнь привлекателен. В нем чувствовалась порода. Та самая аристократичность Ланей, которую не спутаешь ни с чем. Тонкие черты лица, будто вырезанные из старого фарфора. Высокий лоб. Прямой нос с едва заметной горбинкой, придающей лицу не слащавость, а благородство. Скулы — острые, но не грубые, подчеркнутые легкой тенью. Такие лица бывают у потомков древних родов, где красоту культивировали поколениями. Кожа Цижэня была тонкой, почти прозрачной на висках, где просвечивали голубоватые жилки. Сухая, матовая, она словно впитывала свет, а не отражала его. Минцзюэ иногда ловил себя на желании прикоснуться — проверить, какая она на ощупь. Большие глаза, с прямыми ресницами, словно горели изнутри. Не тем огнем, что пожирает, а ровным, интенсивным пламенем. В них читались ум, глубина, привычка анализировать и одновременно что-то затравленное, когда разговор касался личного. Зрачки чуть расширялись, стоило Минцзюэ заговорить слишком близко. Губы — суховатые, с четким рисунком: верхняя чуть тоньше нижней. Минцзюэ замечал, как Цижэнь облизывает их, когда нервничает. Мельком, едва заметно, кончиком языка. В такие моменты внутри у Минцзюэ что-то дергалось. Этот жест мог бы быть соблазнительным, если бы сам Цижэнь отдавал себе в нем отчет. Черные, густые волосы, чуть ниже середины шеи, все одной длины. Цижэнь носил эту прическу еще со студенчества и с тех пор ни разу не изменил ей. Он собирал волосы в хвост на затылке, оставляя короткие пряди касаться шеи. Из-за этого высокий лоб всегда оставался открытым, и лицо казалось еще более утонченным. Руки у Цижэня были длинные, тонкие, с узловатыми пальцами и выступающими костяшками. Пальцы музыканта или художника — нервные, чуткие. И в то же время в них чувствовалась скрытая сила когда он переставлял фигуры на доске, и едва заметная дрожь, когда в задумчивости сжимал край стола. Минцзюэ ловил себя на том, что представляет, как эти пальцы сжимают что-то другое. Представлял — и тут же отводил взгляд. Цижэнь был выше среднего роста, с узкими плечами, но прямой осанкой. Он никогда не сутулился, даже когда на него давили неприятности. Только когда Минцзюэ вошел к нему с десертами в день постановки диагноза, он позволил себе сжаться и втянуть голову в плечи — словно защищаясь. Аристократизм Цижэня не был холодным, как у некоторых Ланей. В нем чувствовался подспудный жар, который прорывался наружу, когда он переставал себя держать. В жизни это случалось редко, но рядом с Минцзюэ — чаще. Когда Цижэнь забывался в игре или увлекался их историческими изысканиями, он становился уязвимым, почти беззащитным в своей хрупкой красоте. Не Минцзюэ обрел в Цижэне интереснейшего собеседника, глубокого интеллектуала и понимающего товарища. Но он бы не отказался, если бы их интеллектуальная близость — как сам Цижэнь любил определять их отношения — обогатилась бы физической близостью. Увы, Цижэнь оказался жутким гомофобом. Как-то за игрой он поделился своим горем: хоть он и вынужден был согласиться с тем, что его племянники, его воспитанники, его гордость, спутались с мужчинами, внутренне он не принимал их отношений. Трехэтажный пентхаус Ланей с террасой на крыше мог бы вместить их всех, и еще бы место осталось, но Цижэнь продолжал жить там один, а племянники — в маленьких квартирках своих избранников. Поначалу Цижэнь еще надеялся, что те заскучают по комфорту и вернутся к нему — одни, без этих своих… — но этого не случилось. Поэтому Минцзюэ не позволял себе ни лишнего слова, ни лишнего взгляда, ни лишнего движения. Когда он прочитал заключение врача с диагнозом Цижэня и написал ему адрес родной деревни, он не стал дожидаться его возвращения. Он начал поиск необходимых ингредиентов для травяных пилюль. Благо, в составе не было ничего необычного. Он был уверен: Цижэнь вернется и попросит его о помощи.