СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

Это вторая работа из серии. Первая – «Сердце Ванцзи» - по ссылке http://ficbook.net/readfic/019be468-2ec2-7724-a38b-0f168fd544ba Здесь вы встретите Лань Ванцзы и Вэй Усяня, Лань Сичэня и Яо, но как эпилог предыдущей работы. На момент событий, которые здесь описываются, Лань Циженю 44 года. Не Минцзюэ 46 лет. Фото для заставки взято из открытых источников. Это реальные фотографии актеров, которые играли соответствующие роли в дораме. Первая глава наполовину повторяет соответствующую главу из «Сердца Ванцзи». Но лишь наполовину. * * * * * Однажды Цижэнь тоже был влюблен. Шихань. О, она была очаровательна! У неё был тот тип красоты, который называют «воздушным». Тонкие, почти фарфоровые запястья, длинная изящная шея... Кожа её была настолько светлой и чистой, что, когда она смеялась, на щеках проступал лёгкий, едва уловимый румянец, словно акварель только коснулась бумаги. Её глаза... У неё были классические «миндалевидные» глаза с прозрачными белками, из-за чего они всегда казались наполненными влагой. Но главное — это свет в них. Они были цвета тёмного янтаря, и в них постоянно играли искорки: то лукавые, то задумчивые. Её манеры были безупречны. Когда она пила свой латте, она держала чашку обеими руками, словно пытаясь согреть ладони, и смотрела сквозь стекло на улицу. Её пальцы — длинные, с аккуратным маникюром — казались созданными для того, чтобы перебирать струны гуциня или держать кисть для каллиграфии. Когда она слушала, она слегка склоняла голову к левому плечу. Когда ей было весело, она сначала прикрывала рот ладошкой, а потом уголки её губ поднимались так высоко, что глаза превращались в два тонких полумесяца. В ней не было той нарочитой, бьющей через край сексуальности, которая так бросается в глаза. Её привлекательность была глубокой. Она словно говорила на языке намёков и полутонов. Она была живым воплощением эстетики, даже будучи одетой в простой бежевый свитер оверсайз и прямые чёрные брюки. Когда она поправляла прядь чёрных, как вороново крыло, волос, падающих на лицо, или задумчиво кусала губу, слушая преподавателя, — в эти моменты время для Цижэня останавливалось. Он смотрел, как ветер играет с её волосами, и думал о старых китайских стихах, где красоту сравнивают с нефритом и сливой Мэйхуа, цветущей на морозе. Он любовался. Он восхищался. Он боготворил. Он мечтал. Они были почти дружны на последнем курсе университета. Эту почти дружбу Цижэнь создавал медленно, постепенно, осторожно, стараясь не оттолкнуть поспешным движением. У них были общие книги, общие стихи, редкие походы в кино-музеи-литературные встречи вдвоем и общая компания. Все, что он так трепетно выстраивал, рухнуло в одно мгновение, когда его однокурсник Мин Хуэй спросил: «Ты что, не знаешь?» Она… … она … … она предпочла ему… … предпочла ему ЖЕНЩИНУ! И она с ней встречалась уже пол года! В то же самое время, когда они ходили в кино и сидели в кафе. В то же самое время, когда он почти считал её своей девушкой! Ну и что с того, что он пока не предложил ей встречаться? Она могла бы понять. Он пришел в себя, когда почувствовал, что Мин Хуэй трясет его за плечо и до него донеслось: «Лань Цижэнь… Лань Цижэнь… Ты в порядке?» «Да… Да… Я просто задумался…» Его мозг действительно отключился. Он не мог подобрать слова для того, что только что произошло. Он уже почти подошел к дому, остановился, развернулся и отправился в первую попавшуюся гостиницу. Вызвал проститутку. Когда она пришла, он закрыл глаза и представлял ЕЁ. Потом поехал домой и напился. Вдрызг. Впервые. Брат почувствовал непривычный запах крепкого алкоголя и вошел в комнату Цижэня. Тот сидел на полу, облокотившись спиной на кровать, в полурасстегнутой рубашке и пил виски из горла. Он посмотрел на Цинхэна мутными глазами и сказал: «А… Это ты…» Больше от него ничего невозможно было добиться. Он лишь мычал что-то нечленораздельное и пытался снова найти бутылку, которую брат ловко забрал из его рук. Но это уже не имело смысла, потому что виски уже был выпит почти весь, залпом и быстро, так что его с непривычки вырвало. Цинхэн успел подложить Цижэню его пиджак, который валялся рядом, порадовался, что спустился вниз, поведать брата, иначе, кто его знает…, двумя пальцами аккуратно свернул испорченный пиджак в пакет и вынес его на улицу, после того, как Цижэнь немного протрезвев, рухнул на кровать и уснул. А она даже не поняла, почему Цижэнь вдруг перестал с ней общаться. Она не стала выяснять. Ей было не важно. Мало ли что с человеком происходит? Если бы он захотел, он бы сказал. А если не сказал, значит не хотел. И она перестала об этом думать. А Цижэнь замкнулся. Хорошо, что уже был конец семестра последнего курса. Осталось совсем немного времени, когда их пути могли бы пересекаться в кампусе. После окончания университета он пошел в докторантуру. Он был перспективным ученым. Он стал одним из самых молодых профессоров в своей области. Сначала он отчаянно хотел испытать хотя бы приблизительно похожие чувства, которые испытывал к Шихань. Он не хотел вспоминать о ней. Он хотел возродить свое сердце. Но оно покрылось толстой коркой льда и не хотело отзываться. Потом его так захватила наука, что он просто перестал об этом думать. Он был довольно привлекателен. Ланьская порода. Высокий, стройный, утонченные, аристократические черты лица. Изящная внешность дополнялась превосходным воспитанием, веским именем и состоянием семьи. Он был одним из самых завидных женихов Гонконга. В первой десятке. Девушки проявляли интерес. Но, натыкаясь на сокрушительный холод его взгляда и вежливую дистанцию, очень быстро отказывались от попыток сблизиться. Поэтому постепенно его имя стало понижаться в рейтинге, пока совсем не выпало из списка. До того самого момента, когда Мин Хуэй спросил: «Ты что, не знаешь?», Цижэнь не задумывался о таком явлении как гомосексуализм. Он знал, что это существует, но ему было не интересно. После – возненавидел. Он не мог ненавидеть ту, которую еще недавно боготворил. Хотя она и рухнула с алтаря его сердца, она все еще оставалась руинами того самого храма, где он когда-то молился. Поэтому он направил всю свою ненависть на гомосексуализм как явление и на общество, которое закрывает на это глаза. Он думал, что если бы общество относилась к гомосексуализму более категорично, Шихань никогда бы не позволила себе ничего подобного. И тогда у него был бы шанс. Он был в этом уверен. Поэтому он очень резко высказывался об однополых отношениях в любой момент, когда для этого был повод. И даже без повода. Цижэнь перебрался на этаж брата, когда тот уехал в монастырь и ему пришлось взять на себя заботу о племянниках. Ну как – пришлось? Для него это не было обузой или тягостной обязанностью. Они были наследниками. Они были важны. Цижэнь собирался сделать из них достойных преемников образовательного бизнеса Ланей. Тогда он подумывал жениться на какой-нибудь скромной женщине. Не для себя, нет. Ради племянников. Даже не ради племянников, а ради племянника. Младшего. Лань Ванцзи. Лань Сичэню на тот момент было уже четырнадцать. Такой возраст, когда мальчики больше тянутся к старшим мужчинам в семье. А Ванцзи было всего шесть и ему нужна была женская рука. Но Ванцзи вел себя как волчонок. Более-менее подпускал к себе Цижэня и Сичэня, а с прислугой не хотел даже разговаривать. А вдруг у неё не получится наладить контакт с мальчиком? И она просто без всякой необходимости останется хозяйкой в их доме? Ну уж нет, спасибо, увольте. Так они и остались втроем – Цижэнь, Сичэнь и Ванцзи. Лань Цижэнь нарадоваться не мог на племянников. Сичэнь закончил юридический, прошел стажировку в отделе по борьбе с экономическими преступлениями и вот уже десять лет работал заместителем по развитию в семейном образовательном бизнесе — управленец от бога, хваткий, спокойный, надёжный. Ванцзи в свои двадцать шесть уже преподавал в университете, защищал проект за проектом, и коллеги отзывались о нём с уважением, смешанным с лёгким трепетом. Одно омрачало эту картину — ни тот, ни другой не торопились жениться. Цижэнь мечтал о внуках, о продолжении династии, о том, что когда-нибудь в Храме предков появятся новые имена. Но на все его осторожные разговоры племянники отвечали долгим, многозначительным молчанием, а потом переводили тему. Он ждал. Терпеливо, годами, с особым упрямством, которое позволяло ему не замечать очевидного. Гром грянул как снег на голову, когда однажды Ванцзи не вернулся ночевать. А утром, вместо того чтобы, как всегда, уйти на пары, вынес из комнаты объёмную сумку с вещами и сказал: «Я влюблен. Я переезжаю». Сердце Цижэня ёкнуло в радостном предчувствии, но оказалось, что он рано радовался. Его младший племянник влюбился в мужчину! Цижэнь попытался опереться на Сичэня, но и эта опора рухнула. Сичэнь, как оказалось, уже давно встречался с Яо. — Вы… вы оба… — хрипел он, хватаясь за сердце. — Мои мальчики… моя гордость… ради вас я… — голос его прервался, в горле застрял ком, мешающий дышать. Он смотрел на них, и в этом взгляде было всё: и неверие, и боль, и отвращение к тому, что они сказали, и отвращение к себе за то, что не уберёг, не доглядел, упустил. Сичэнь шагнул ближе, протянул руку, но Цижэнь отдёрнулся, будто от огня. — Не смей! — выкрикнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Не смей ко мне прикасаться! Вы… вы опозорили имя Ланей. Опозорили предков. Опозорили отца… — он задохнулся, хватая ртом воздух. — Убирайтесь! Оба! Я не хочу вас видеть. Не хочу знать. Вы для меня… вы больше не… Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что сказать «вы больше не мои племянники» он не мог. Не мог отречься от них, даже сейчас. Но и принять то, что они сказали, тоже не мог. Ванцзи стоял, глядя на дядю спокойно, без вызова, но и без раскаяния. Сичэнь молча положил руку на плечо брату, коротко сжал — «иди». А сам остался. Цижэнь смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы — слёзы ярости, бессилия, стыда. — Как ты мог? — прошептал он, и голос его был тихим, будто он говорил сам с собой. — Как ты мог допустить? Вы оба… Вы — моя надежда. Моя опора. Ради вас я… — он замолчал, потому что слова закончились. — Дядя, — Сичэнь опустился на корточки перед креслом, заглядывая в лицо. — Мы не перестали быть теми, кем вы нас растили. Мы не перестали любить вас. Не перестали чтить предков. Мы просто… мы просто полюбили. Не тех, кого вы ждали. Но разве это делает нашу любовь меньше? Цижэнь смотрел на него, и в его глазах боролись гнев и любовь, стыд, отвращение и отчаяние. — Уйди, — сказал он, отворачиваясь. — Уйди. Я не могу сейчас на тебя смотреть. Сичэнь поднялся. Помедлил секунду, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал. Поклонился низко, по-сыновьи, и вышел. Цижэнь остался один. Он сидел в кресле, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. Внутри всё кипело, бурлило, рвалось наружу, но выхода не было. Он посмотрел на портрет брата на стене. Лань Цинхэн глядел на него с высоты, молодой, красивый, со своей светлой обезоруживающей улыбкой. — Ты это видел? — спросил Цижэнь, и голос его был чужим, хриплым. — Твои сыновья… Наши сыновья… Они… — он не мог выговорить. Не мог даже мысленно произнести это слово. Потому что оно было грязным. Потому что оно перечёркивало всё. Он растил их. Растил Сичэня и Ванцзи. Когда их отец остался в монастыре, он взял на себя всё. Он вкладывал в них душу, учил их чести, достоинству, тому, что значит быть Лань. И они были его гордостью. Сичэнь — умный, ответственный, идеальный старший брат. Ванцзи — серьёзный, талантливый, с холодным умом и горячим сердцем. Они были всем, ради чего он жил. Всем, ради чего он работал. И вот теперь… Он закрыл лицо руками. Плечи тряслись. Он не плакал. Лани не плачут. Но внутри было такое ощущение, будто кто-то вынул из него позвоночник. Всё, что держало его прямо, всё, что заставляло идти вперёд, исчезло. Осталась только пустота. И горечь. И отвращение. К себе? К ним? К этому миру, который вдруг стал чужим и враждебным? Он вспоминал, как Сичэнь в детстве тянул к нему руки, когда учился ходить. Как Ванцзи, маленький, серьёзный, сжимал его палец и смотрел снизу вверх огромными глазами. Он думал о том, как вёл их в первый раз в Храм предков, как они вместе кланялись, как он объяснял им, что это значит. Как они росли, и он видел в них продолжение рода, продолжение дела, продолжение всего, что он построил. А теперь… — Что я скажу людям? — прошептал он в пустоту. — Что скажу предкам? Что мои мальчики… что они… — его голос прервался. Он не знал, как жить дальше. Не знал, зачем вставать завтра утром. Потому что его мальчики, его гордость, ради которых он жил, которых он учил, которых он любил больше всего на свете, оказались… Он даже мысленно не мог произнести это слово. Не мог. И от этого было ещё больнее. Потому что отрицание не отменяло факта. А факт стоял перед ним стеной, через которую он не мог перешагнуть. В гостиной было тихо. Только часы отмеряли время, которое больше не имело значения. Лань Цижэнь сидел в кресле, глядя на портрет брата, и не знал, как собрать осколки мира, который рассыпался у его ног. Цинхэн смотрел с портрета, казалось, с пониманием и Цижэнь поехал к нему в монастырь, надеясь, что вместе они смогут вразумить Ванцзы с Сичэнем. Но брат, напротив, вразумил его. Цижэнь вернулся в город с тяжёлым сердцем и пониманием: если он не примет племянников такими, какие они есть, они уйдут навсегда, и он останется один в своём огромном пентхаусе, с портретами предков, с бизнесом, построенным для них, и это всё будет никому не нужно. Скрепя сердце он открыл Храм предков для тех, кого ещё недавно был готов проклясть. Провёл церемонию. Не как супругов — он не мог. Не как наложников — он не мог и этого. Он нашёл выход, который подсказал ему брат, за который смог ухватиться, не теряя лица: побратимы. Древняя традиция. Формальность? Возможно. Но формальность, которая позволяла смотреть в глаза предкам, не опуская взгляда. Он сделал это для них. Для мальчиков, которые выросли и выбрали свою дорогу. Для брата, который сказал слова, перевернувшие всё внутри. Для себя — чтобы не остаться одному. Когда Яо сказал, что пригласил своего Цяньбэя (старшего наставника и покровителя) на церемонию, но ожидал увидеть какого-нибудь чиновника средней руки. Когда двери открылись и вошел Не Минцзюэ, Цижэнь на мгновение замер. Заместитель прокурора города, человек, чье имя заставляло бледнеть коррумпированных бизнесменов, стоял на его пороге. Его присутствие моментально придало церемонии вес. Это был не просто свидетель, это была печать одобрения от человека, чья репутация не позволяла усомниться в законности происходящего. Цижэнь, ещё минуту назад сжимавшийся в ожидании очередного удара по фамильной гордости, вдруг почувствовал, как что-то внутри него медленно отпускает. Не Минцзюэ, выпрямив спину, прошёл в зал, и его тяжёлый, оценивающий взгляд упал на Яо, потом на Сичэня — и чуть заметно смягчился. Он кивнул Цижэню, коротко, с достоинством, и тот невольно выпрямился в ответ. Этот человек пришёл не судить, не осуждать, а поддержать. Они разговорились случайно. После церемонии, за чаем, когда разговор зашёл о старых свитках, которые Цижэнь недавно приобрёл для университетской библиотеки. Минцзюэ, к его удивлению, не просто проявил интерес, он знал тему. Знал глубже, чем дилетант, но без педантичности профессионала, который учит жизни. Он просто любил историю. Так же, как любил её Цижэнь. А потом выяснилось, что оба играют в вайци. Не просто умеют — играют с тем особым, въедливым упорством, которое бывает у людей, привыкших просчитывать последствия. Первая партия затянулась до глубокой ночи. Они не разговаривали — только фигуры двигались по доске, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. Цижэнь проиграл. И это почему-то не задело его самолюбия. Минцзюэ выиграл. И не стал делать из этого события. Так началось то, чего у Цижэня никогда не было. Он не задумывался о друзьях раньше. Одноклассники, однокурсники, коллеги — люди, с которыми его сводили обстоятельства. Он не чувствовал потребности в близости, не искал её, не понимал, зачем она нужна человеку, у которого есть дело, семья, долг. Он жил полной жизнью. Или ему так казалось. Теперь же, когда Минцзюэ приезжал в выходные, они проводили часы за доской, не обмениваясь почти ни словом, и эти часы летели быстрее, чем рабочие дни. Когда они ездили в музеи — Минцзюэ знал толк в бронзе и керамике, а Цижэнь в древних текстах, и каждый находил для другого то, чего тот не заметил бы сам. Когда они спорили о прочитанном — спорили всерьёз, горячо, до хрипоты, но никогда не переходили на личности, потому что оба ценили мысль выше победы. Цижэнь вдруг обнаружил, что ждёт этих встреч. Что в библиотеке он откладывает книги, которые может обсудить только с Минцзюэ. Что в старых свитках находит детали, о которых расскажет ему. Что его жизнь, казавшаяся полной, была на самом деле пуста в том, о чём он даже не подозревал. Он не нуждался в друзьях — он был в этом уверен. Но когда у него появился друг, он понял, как много терял все эти годы. И не потому, что раньше не встречал достойных людей — просто он не был готов. Не открывался. Не позволял никому подойти на расстояние, где можно увидеть не главу рода Лань, не строгого профессора, не хранителя традиций, а просто человека, который любит старые свитки и тишину библиотеки, который может часами сидеть за доской, не произнося ни слова, и чувствовать при этом, что его понимают. С Минцзюэ не нужно было играть роли. Они были слишком разными для соперничества и слишком схожими для конфликта. Оба привыкли к одиночеству — не как к трагедии, а как к естественному состоянию. Оба знали, что такое ответственность, которая не снимается, и выбор, который нельзя переиграть. Оба понимали, что иногда лучше промолчать, чем сказать что-то, что разрушит тишину, в которой рождается настоящее доверие. Цижэнь не задавался вопросом, что он чувствует к Минцзюэ. Это была дружба. Чистая, взрослая, не требующая слов и обязательств. Просто рядом оказался человек, которому не нужно объяснять, почему важна игра, в которой победа не главное, и почему старые свитки пахнут лучше новых книг, и почему иногда хочется просто сидеть в тишине, зная, что тебя понимают. И этого было достаточно. Но иногда, поздно вечером, когда партия заканчивалась и Минцзюэ уезжал, Цижэнь оставался в библиотеке один, смотрел на доску с расставленными фигурами и думал о том, как он жил раньше. И чувствовал спокойную благодарность судьбе, которая в его сорок четыре подарила ему то, о чём он даже не умел мечтать.