СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

Цижэнь вернулся в Гонконг поздним вечером. Всю дорогу — автобус, поезд, снова автобус — он сжимал в кармане бумажку с номером, как сжимают талисман. А-Ху. Ученик шамана. Тот, кто сможет помочь. Добравшись до пентхауса, он первым делом прошёл в кабинет. Не раздеваясь, не разбирая сумку. Сел за стол, включил настольную лампу и уставился на клочок бумаги. Руки слегка дрожали. То ли от усталости, то ли от волнения. Он набрал номер. Один гудок. Второй. Третий. — Слушаю. Цижэнь замер. Этот голос он узнал бы из тысячи. Спокойный, чуть низкий, с лёгкой хрипотцой. Голос, который звучал в его голове всю дорогу домой. Не Минцзюэ. Палец сам собой нажал отбой. Цижэнь сидел неподвижно, глядя на телефон, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Этого не может быть. Он ошибся. Просто ошибся. Сбился, когда переписывал, или отец Минцзюэ написал не тот номер, или... Он дрожащими пальцами сверил бумажку с историей вызова. Цифра к цифре. Всё совпадало. — Чёрт, — выругался Цижэнь. Он отложил телефон, закрыл лицо руками и посидел так минуту, другую, пытаясь успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли разбегались тараканами. Минцзюэ. А-Ху — это Минцзюэ. Но как? Почему? Он что, всё это время знал? Знал и молчал? Знал и отправил его за тысячу километров к... К кому? К своим родным? Холодная, тягучая ярость начала подниматься откуда-то из живота. Цижэнь снова взял телефон. Набрал номер. На этот раз не сбросил. — Слушаю, — снова этот голос. — Господин Не? — Цижэнь сам не узнал своего голоса - глухого, сдавленного. Пауза. Совсем короткая. — Да, Лань Цижэнь, это я. — Может быть, вы мне объясните, что происходит? — Цижэнь старался говорить ровно, но предательская дрожь в голосе выдавала его с головой. — Я приеду, — сказал Минцзюэ и отключился. Минцзюэ появился через сорок минут. Цижэнь к тому времени успел сходить в душ, переодеться в домашнее, трижды пожалеть, что позвонил, и дважды, что не послал всё к чёрту сразу. Но когда раздался звонок в дверь, всё равно пошёл открывать. Минцзюэ стоял на пороге, спокойный, как всегда. — Здравствуйте, господин Лань, — сказал он и шагнул внутрь без приглашения. Цижэнь проводил его взглядом. Минцзюэ прошёл в гостиную, сел на диван, положил сумку на журнальный столик. Осмотрелся. Цижэнь стоял в дверях, скрестив руки на груди, и ждал. — Не нальёте чая? — как ни в чем ни бывало спросил Минцзюэ. Цижэнь фыркнул. Тот самый тон. Будничный. Словно они встретились в клубе перед партией, а не вот это вот всё. — Может, что-нибудь покрепче? — осведомился он с плохо скрываемым ядом. Минцзюэ посмотрел на него. Кивнул. — А давайте. Цижэнь прошёл к бару, достал бутылку коньяка и две рюмки. Хороший коньяк, выдержанный. Он вообще не пил. Почти. Держал для редких гостей, но сейчас — сейчас хотелось чего-то, что обжигает. Он поставил рюмки на стол, разлил. Минцзюэ взял свою, кивнул, выпил одним глотком. Цижэнь сделал глоток поменьше. Просто чтобы смочить горло. — Ну? — спросил он, ставя рюмку. — А-Ху — моё детское имя, — сказал Минцзюэ. — Я понял, что это вы, — Цижэнь старался, чтобы голос звучал жёстко, но выходило всё равно сдавленно. — Дальше. — Я могу вас вылечить. Цижэня прорвало. Он вскочил с дивана, прошёлся по комнате, резко развернулся. — Вы можете меня вылечить? — голос сорвался на крик, чего с ним давно не бывало. — Вы? Вы всё это время могли меня вылечить? И вместо этого отправили меня за тысячу километров, к своим родным, к умершему шаману, к... к чёрту на кулички?! Вы не могли мне сразу сказать? — Не мог. — Это почему это?! — Лечение такое… — Минцзюэ говорил всё тем же ровным тоном, глядя куда-то в сторону. — Специфическое. Цижэнь замер. Внутри что-то холодное кольнуло, потом разлилось по груди липкой тревогой. — Ну... — он сглотнул, голос сел. — Я слушаю. — Всего два момента, — сказал Минцзюэ. — Травы, и... Фраза повисла в воздухе. Минцзюэ посмотрел на Цижэня, словно раздумывая - говорить или не говорить. — Господин Не, я из вас клещами каждое слово должен вытаскивать? — взорвался Цижэнь. — Говорите уже! — ...и массаж простаты, — отворачиваясь, ровно продолжил Минцзюэ. Он смотрел в окно. На Цижэня не смотрел. Знал, что тот зальётся краской, что стыд ударит в голову, что станет только труднее. Поэтому смотрел в окно и ждал. Цижэнь словно с разбегу на стену налетел. Голос, который только что срывался на крик, вдруг стал тихим, чужим. Он сглотнул, холодея. — В смысле? — Делается через анус, — Минцзюэ произнес это всё тем же ровным голосом. — Пальцем. Стимуляция предстательной железы улучшает кровообращение, снимает застой, а травяные пилюли делают своё дело изнутри. Метод старый, дает стопроцентный результат. Если времени хватает. Вам хватает, - Минцзюэ помолчал. - Пока. Цижэнь замер. Он стоял посреди комнаты, сжимая пустую рюмку, и не мог пошевелиться. Слова падали в тишину, тяжёлые, как камни. — Вы... — голос сорвался. Пришлось прокашляться. — Вы хотите сказать... — Я хочу сказать, что могу вас вылечить, — Минцзюэ наконец повернул голову и посмотрел на Цижэня. Взгляд был спокойным, открытым, без тени насмешки, но слова прозвучали с нажимом. И потом, снова в полголоса: — Если захотите. Цижэнь сглотнул. В горле пересохло. Он налил себе еще рюмку, выпил одним глотком и откинулся на спинку кресла. Повисла тишина. Минцзюэ молчал. Знал, что любые слова будут лишними. Цижэнь всегда сам принимал решения. А Цижэнь сидел и слушал, как жар от коньяка разливается по телу и в голове становится пусто. Ни одной мысли. Все это было настолько немыслимо, что мозг предпочел выключится. Через несколько минут молчания Минцзюэ встал. - Я пойду. Звоните, если надумаете, — ровно сказал он. и потом чуть мягче: — Этот номер, кстати, только для моей семьи. Который вам отец дал. Вам можно. Зверь за ним защелкнулась с четким звуком, словно точка отсчета. Цижэнь сидел неподвижно. В голове было пусто ровно одну секунду, а потом мысли обрушились лавиной. Массаж простаты. Через анус. Не Минцзюэ, с которым они играют в вайци два раза в неделю. С которым они ездили по музеям и раскопкам. Интеллектуальный близнец… Смотрит на него своими спокойными глазами и говорит: «Я могу вас вылечить». Цижэнь закрыл лицо руками. Это невозможно. Это абсолютно, категорически, совершенно невозможно. Чтобы кто-то — другой человек, пусть даже почти друг — прикасался к нему… Ладно бы еще какой-нибудь незнакомец! С которым он потом не будет иметь ничего общего! Но чтобы Минцзюэ его трогал... там... АААААААААААААААААААААААААААА Щёки горели огнём. Цижэнь вскочил, прошёлся по комнате, сел обратно. С другой стороны, жить хотелось отчаянно. Эта подлая, предательская мысль прокралась в сознание и устроилась там, как дома. Хочется жить. Хочется вставать по утрам без боли. Хочется перестать вздрагивать каждый раз, когда садишься на твёрдый стул. Хочется забыть этот унизительный поход к врачу, эти намёки на «образ жизни», эти рецепты, которые не помогут. Минцзюэ сказал, что у него есть время. Что шаман лечил таких десятками. Что метод работает. Но Минцзюэ — это Минцзюэ. Это же не просто абстрактный «целитель А-Ху» из какой-то там деревни. Это человек, который будет смотреть ему в глаза после. Который будет сидеть напротив за доской для вайци и переставлять камни. Который знает, что у него внутри... в прямом смысле этого слова, потому что... Цижэнь застонал вслух и уткнулся лбом в колени. Может, не так уж и хочется жить? Может, простатит — это не так больно? Люди же как-то живут с этим годами. Терпят. Привыкают. Вот и он привыкнет. Со временем. Наверное. Но время... Время тянется долго, а боль никуда не девается. И стыд перед врачами никуда не девается. Он представил, как звонит Минцзюэ и говорит: «Я согласен». Представил, как Минцзюэ приходит. Как они проходят в спальню. Как он раздевается и ложится... Нет, не может он лечь. Он умрёт на месте от стыда. Сердце не выдержит. Инфаркт. Вот и всё лечение. С другой стороны, инфаркт — это быстро. А простатит — это долго и мучительно. Цижэнь хмыкнул собственному мрачному юмору и тут же устыдился. Шутить над смертью, когда речь идёт о том, чтобы позволить другу засунуть палец тебе в задницу — это, наверное, новый уровень падения. Но если подумать... Минцзюэ же не просто так это предлагает. Он мог бы промолчать. Мог бы сделать вид, что ничего не умеет. Но он сказал. И он прав: если бы он сказал сразу, Цижэнь бы его послал. Далеко и надолго. А теперь... А теперь Цижэнь сидит и думает о том, что, возможно, позволить другу засунуть палец тебе в задницу — это не самый худший способ выжить. Господи, о чём он только думает! Цижэнь снова вскочил, подошёл к окну. Внизу горели равнодушные огни Гонконга. Миллионы людей живут своей жизнью, и никому нет дела до того, что Лань Цижэнь, потомок древнего рода, интеллектуал и эстет, сейчас решает, позволить ли другу массировать ему простату. Стыдно. До невозможности стыдно. До дрожи, до холодного пота, до желания провалиться сквозь землю. Но жить хочется больше. Цижэнь стоял у окна и чувствовал, как внутри всё дрожит. От стыда. От страха. От чего-то ещё, чему он боялся дать имя. «Вам можно» - вспомнил он последние слова Не Минцзюэ. Почему эта фраза отозвалась где-то в груди теплом, Цижэнь предпочёл не анализировать.