СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

Дорога от Гонконга до Гуйчжоу заняла почти десять часов. Сначала скоростной поезд до Гуйяна — комфортабельное кресло, кондиционер, мелькающие за окном пейзажи, сменяющие небоскребы на холмы, а холмы на горы. Цижэнь почти не смотрел в окно. Он сжимал в кармане салфетку с адресом, словно талисман, и думал о том, как будет говорить с целителем. В Гуйяне пришлось пересесть на автобус, а потом — на попутку до самой деревни. Дорога вилась серпантином, подбрасывая на ухабах, и к тому моменту, когда Цижэнь наконец ступил на твердую землю, у него ныла спина и гудела голова. Но он держался. У него была цель. В воздухе витал запах дыма, влажной земли и чего-то пряного. Горы вокруг подступали к самым околицам, пряча верхушки в тумане. Деревянные дома на высоких сваях, с резными наличниками, жались друг к другу вдоль единственной улицы. Цижэнь нашел небольшую харчевню с навесом и пластиковыми столиками. Внутри пахло жареным мясом и травами. Он заказал миску лапши, чтобы поесть и заодно спросить. Хозяин, круглолицый мужчина лет пятидесяти в фартуке, принес заказ и уже собрался уходить, когда Цижэнь остановил его: — Извините. Я ищу одного человека. Старика-целителя. Шамана Чаншэна. Вы не подскажете, где его найти? Хозяин замер. Улыбка на его лице стала какой-то другой, сочувственной, что ли. — А, вы про Бай Чаншэна? — переспросил он. — Так он же помер. Уже полгода как. Цижэнь почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он даже не понял сразу, что продолжает сидеть, что руки замерли над миской с лапшой, что воздух вдруг стал густым, как патока. — Как... умер? — голос сел. — От старости, — хозяин вздохнул. — Ему ж за девяносто было. Хороший был знахарь, царствие небесное. А вы зачем к нему? Лечиться? Цижэнь открыл рот и закрыл. Сказать правду? Что у него простатит? Здесь, в чужой деревне, перед незнакомыми людьми? — Просто... совет нужен был, — выдавил он. За соседним столиком оживились. Пожилая женщина в темной кофте обернулась, прищурилась: — А что за совет? Может, мы поможем? У нас тут все друг друга знают. — Нет-нет, спасибо, — Цижэнь вцепился в палочки. — Личное. Семейное. — Ой, да брось ты, — махнула рукой женщина. — У нас тут все лечатся у знахарей. Не стесняйся. — Мать, не приставай к человеку, — одернул ее хозяин. — Видишь, городской, стеснительный. — Да я что? Я ж от души... Цижэнь молча ковырял лапшу, чувствуя, как надежда, с которой он ехал сюда, рассыпается в пыль. Полгода. Умер полгода назад. И что теперь? Возвращаться ни с чем? Пить антибиотики, которые не факт, что помогут? Терпеть эту липкую боль и стыд? Он уже почти решил расплатиться и уйти, когда мужчина за дальним столиком — сухой, жилистый, с татуировкой на предплечье — негромко заметил: — У Чаншэна же ученики были. Ни один уважающий себя шаман не помрет, не передав знания. Цижэнь вскинул голову. — Ученики? Где их найти? Мужчина пожал плечами: — А кто ж знает. Он ими не особо хвалился. Говорили, кого-то учил, но кого — не в курсе. — Может, в соседней деревне кто знает? — неуверенно предложила женщина. — В соседней свои шаманы, им чужие без надобности, — отрезал хозяин. Цижэнь слушал этот гомон и чувствовал, как внутри все опускается. Тупик. Глухой, безнадежный тупик. Он доел лапшу, потому что надо было что-то делать, расплатился и вышел на улицу. Смеркалось. Горы стали черными, туман сгустился. Цижэнь стоял посреди незнакомой деревни, сжимая в кармане салфетку с адресом, и думал: зачем он вообще сюда приехал? Зря потраченное время, зря потраченные деньги. И главное, зря потраченная надежда. Он уже почти решил искать ночлег, чтобы завтра же утром уехать обратно, когда вспомнил о посылке. Минцзюэ дал ему сверток — небольшую холщовую сумку, заботливо перевязанную тесемкой. «Передай отцу, — сказал он перед отъездом. — Скажи, что от меня. Там ничего важного, просто... домашнее. Мать бы обрадовалась, но матери нет, так хоть отец вспомнит». Цижэнь тогда не придал значения. Просто сунул сумку в рюкзак. А теперь подумал: раз уж он здесь, надо зайти. Это хотя бы будет не зря. Отец Минцзюэ жил на окраине, но этот «окраинный» дом оказался совсем не тем, что Цижэнь ожидал увидеть после разговоров о деревенском жилье. Добротное двухэтажное строение из тёмного бруса и камня стояло на невысоком холме, отгороженное от дороги резным штакетником. Ворота — кованые, с затейливым узором, явно работы местного мастера, — были распахнуты, открывая взгляду просторный двор. Цижэнь придержал шаг, разглядывая дом. Это не была не показная роскошь. В каждой детали чувствовалась основательность, укоренённость, связь с землёй. Широкие окна со ставнями, расписанными традиционным орнаментом мяо. Крыльцо с искусной резьбой — возможно, ещё прадедом делано. Двор вымощен камнем, вдоль забора ряды сушильных навесов с травами. Цижэнь заметил и отдельную постройку справа, то ли баню, то ли мастерскую, и аккуратный сарай, где угадывался инвентарь. За домом начинались хозяйственные постройки, а дальше, у подножия холма, лежали огороженные пастбища. Цижэнь вдруг остро осознал: это не просто дом. Это усадьба. Родовое гнездо, которое строили и обживали поколениями. И вписанное в горы, в землю, в этот туманный воздух Гуйчжоу, оно выглядело естественнее любого городского пентхауса. «Вот откуда у него эта спокойная уверенность, — подумал Цижэнь о Минцзюэ. — Из этой земли. Из этого дома, который стоит уже сто лет и простоит ещё столько же». Он постучал. Дверь открыл мужчина лет шестидесяти пяти, коренастый, с сединой на висках и внимательными глазами. В нём сразу угадывалось что-то минцзюэвское — та же неторопливая основательность, та же спокойная сила. Одет просто, но добротно: тёмные брюки, светлая рубашка навыпуск. Руки — рабочие, с въевшейся в складки кожи землёй, но ухоженные. — Здравствуйте, — Цижэнь поклонился. — Я от Не Минцзюэ. Он просил передать. Отец взял сумку, заглянул внутрь, и лицо его смягчилось. — А, сушеные грибы. Сам собирал, поди. — Он поднял глаза на Цижэня. — Проходи, чего на пороге стоять. Чай будешь? — Спасибо, я, наверное, пойду... — Чай будешь, — повторил отец, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Цижэнь вздохнул. Отказываться было неудобно. Он переступил порог. В доме пахло деревом, травами и еще чем-то неуловимо домашним. Цижэнь прошел в гостиную, сел на край широкой лавки, покрытой домотканым половиком. Отец скрылся на кухне, и Цижэнь остался один. — Кто пришел? Голос раздался из угла, и Цижэнь вздрогнул. Он не заметил ее сразу — маленькую, сгорбленную старушку в темном платке, сидящую в кресле у окна. Она повернула голову на звук, и Цижэнь понял: слепая. Глаза ее смотрели куда-то сквозь него, мимо. — Я... друг вашего внука, — ответил он, не зная, как обратиться. — Няйняй, — подсказала старушка и улыбнулась беззубым ртом. — Подойди, дай руку. Я тебя не вижу, но хочу познакомиться. Цижэнь поднялся, подошел, протянул ладонь. Сухие, теплые пальцы старушки взяли его руку, погладили, словно ощупывая. И вдруг замерли. — Тебе надо лечиться, — сказала она неожиданно прямо. Цижэнь вздрогнул, попытался выдернуть руку, но старушка держала крепко, неожиданно крепко для ее возраста. — Надо, няйняй, — вздохнул он, решив, что скрывать бесполезно. — Но доктор умер. Бай Чаншэн. Вы знали такого? — Чаншэна? — старушка покачала головой. — Хороший был знахарь. Искусный. Царствие ему небесное. К нему со всей провинции ехали. Всем помогал. — Я слышал, у него были ученики, — на автомате спросил Цижэнь, уже не надеясь на ответ. — Вы случайно не знаете, где их найти? — А как же, знаю, — старушка улыбнулась. — А-Ху. Он с ним почитай лет шесть провел. Особенно по мужской части. Такой мастер был, ммм... Шаман его сильно хвалил. Цижэнь поперхнулся воздухом. Она сказала это так спокойно, так обыденно — «по мужской части». Без тени смущения, без намека на то, что это что-то стыдное. — А-Ху? — переспросил он. — Где я могу его найти? В этот момент из кухни вернулся отец с двумя чашками дымящегося чая. Он поставил их на стол и только тогда заметил, что Цижэнь стоит у кресла старушки. — Матушка, вы уже познакомились? — спросил он. — А то, — старушка помахала рукой. — Славный мальчик. Слушай, а где сейчас А-Ху? — А-Ху? — отец слегка поднял брови. — Так в Гонконге он. Цижэнь почувствовал, как земля снова уходит из-под ног, но на этот раз по другой причине. В Гонконге? А-Ху? Там, откуда он сам только что приехал? — Какие-то координаты есть? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Номер телефона? — Да, есть, — отец прошел к старому комоду, выдвинул ящик, порылся в бумагах и вытащил потрепанный блокнот. Полистал, нашел нужную страницу, черкнул что-то на клочке бумаги. — Держи. Цижэнь взял листок дрожащими пальцами. Номер. Всего лишь номер телефона. Но почему-то в груди разлилось тепло. — Спасибо, — сказал он, пряча бумажку в карман. — Спасибо вам большое. — На здоровье, — отец кивнул на чай. — Пей давай, остынет. Цижэнь послушно сел, взял чашку. Чай был травяной, терпкий, с медовым послевкусием. Старушка снова взяла его за руку. На этот раз просто поглаживала, словно успокаивая. — Все будет хорошо, мальчик, — сказала она тихо. — А-Ху тебе поможет. Цижэнь сидел в чужом доме, пил травяной чай и смотрел на слепую старушку, которая видела больше, чем он сам. И ему показалось, что все действительно будет хорошо. Обратная дорога пролетела незаметно. Цижэнь сжимал в кармане бумажку с номером и думал об А-Ху. Кто он? Но когда поезд въехал в Гонконг и за окном снова замелькали огни — жёлтые, белые, неоново-синие, Цижэнь поймал себя на странной мысли: ему не терпится увидеть Минцзюэ. Не чтобы спросить про А-Ху, не чтобы обсудить планы. А просто... увидеть. Рассказать. Поделиться тем, как всё обернулось, как бабушка взяла его за руку, как отец записал номер на клочке бумаги. Он поймал себя на этом желании и удивился. Участие Минцзюэ, его спокойная, ненавязчивая забота сделали для Цижэня то, чего не удавалось никому раньше: Минцзюэ стал для него... почти другом. Человеком, которому хочется рассказывать. Который не осудит, не отвернётся, не сочтёт слабостью.